Текст книги "Системный тактик (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Глава 22
Когда я успел устроиться на кровати, подложить под спину две подушки и решал, стоит ли попросить у отца новый кристалл, чтобы еще качнуть «Анализ», в дверь постучали.
Я едва не застонал, прикидывая, кому я могу быть нужен.
После упражнений ныли ноги, а разговор с Рейном и осознание своей глупости выжали из меня остатки сил. Ближайшие часы я собирался посвятить самому полезному из доступных занятий – неподвижному лежанию с закрытыми глазами, прикидывая, как развивать характеристики.
– Входи, – сказал я, когда стук повторился.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в узкую щель заглянула Элина. Сестра за секунды осмотрела меня, кровать, кресло возле окна и столик, после чего снова перевела взгляд на меня.
– Ты спишь?
– До твоего появления думал над этим.
– Значит, ты только собирался!
Элина просияла так, словно именно этот ответ и надеялась услышать, после чего распахнула дверь шире. Под мышкой у неё была зажата плоская деревянная коробка, из-под неплотно закрытой крышки которой торчали нитки и смятый край ткани. Похоже, она основательно подготовилась. Значит, и идея навестить меня возникла у нее не спонтанно.
– Тогда можно заняться садом, – объявила она, осторожно протискиваясь в комнату. – Я принесла почти всё, что удалось найти. Нож мне не дали, сказали, что без служанки я якобы могу отрезать себе палец, представляешь, да, но у тебя есть ножницы, поэтому нож нам может и не понадобиться.
Войдя в комнату, сестра снова посмотрела на подушки под моей поясницей. Последние несколько дней мать, отец и прочие исподволь осматривали меня, стараясь делать это незаметно. Элина скрывать свой интерес ещё не научилась.
Коробка под мышкой получила другое объяснение. Сестра пришла не просто продолжить макет. Она придумала дело, занимаясь которым, я несколько часов мог находиться у неё перед глазами.
От одной мысли, что придётся пересаживаться в кресло, стало плохо. Но Элина так горела, так светилась энтузиазмом и ненаигранной заботой, что я не смог отказаться от обещания продолжить работу над макетом.
Сестра поставила коробку рядом с макетом с осторожностью человека, которому доверили не кусок картона с приклеенными стенами, а настоящее родовое владение вместе со всеми находящимися внутри жильцами. Судя по тому, с какой уверенностью сестра открыла крышку и освободила возле макета место для инструментов, моё согласие считалось не обязательным.
За последние дни макет дома постепенно переставал походить на детскую игрушку. Я вчера от скуки немного поработал над ним, так что на основании уже стоял пустой корпус особняка, к нему примыкало боковое крыло, а зимняя галерея тянулась к саду узкой полосой. Дорожки пока обозначались угольными линиями, ограда состояла из тонких деревянных планок, кое-где удерживаемых каплями клея, а сад выглядел слишком ровным и пустым, будто владельцы поместья заранее приказали выкопать всё, за чем мог бы спрятаться человек. Не хватало деревьев, кустарника, клумб, калиток и хозяйственных построек. Для меня, как Тактика, казалось важным, что здесь отсутствовали перепады обзора – те самые участки, где стоящий в саду человек исчезал из одного окна, оставаясь видимым из другого.
Элина откинула крышку коробки. Внутри лежали обрезки плотной и тонкой ткани, несколько мотков ниток, спутанный клубок льняной пакли, короткие куски проволоки, пробки, щепки, древесная стружка и засохшие комочки воска. Отдельно сестра завернула в тряпицу горсть мелких опилок, которые немедленно рассыпались по столу.
– Я спросила у швеи, что можно забрать, – сообщила Элина, вылавливая из опилок красную нить. – Она разрешила взять ветошь, если я перестану вытаскивать хорошие лоскуты и уверять её, что это тоже ветошь. Проволоку дал мастер, который чинил клетку для певчей птицы, стружку я собрала в мастерской, а паклю нашла на полу возле кладовой.
– Надеюсь, её не собирались использовать для чего-нибудь важного.
– Она лежала на полу возле стены!
– Это не доказательство.
Элина на несколько секунд задумалась, видимо перебирая в памяти обстоятельства обнаружения пакли, после чего тряхнула косичками.
– Тогда поспешим! Если ее ищут, мы должны успеть сделать из нее кусты, чтобы уже было поздно возвращать.
Я наскреб остатки сил, встал с кровати и, развернув кресло к столу, пересел в него. Затем подвинул к себе картонное основание (надо бы приклеить его к тонкой деревянной доске, но тогда оно станет неудобным и тяжелым для хилого меня) и некоторое время рассматривал свободную часть сада. Самым очевидным решением было изготовить деревья из проволоки: несколько отрезков скручивались в ствол, верхние концы разводились в стороны и становились ветвями, нижние втыкались в подставку или загибались для крепления. Проблема заключалась в том, что голая проволока выглядела слишком гладкой и правильной, а настоящее дерево, которому довелось пережить хотя бы несколько зим, редко напоминало металлический прут с симметрично расположенными ответвлениями.
– Стволы можно обмотать нитками, – предложила Элина, вытягивая коричневый моток. – А потом покрыть воском, чтобы нитки не разматывались!
– Воск сделает поверхность ровной и блестящей. Лучше промазать нитки клеем и обвалять в мелкой древесной пыли или опилках, тогда кора получится шероховатой. Если добавить чуть больше клея с одной стороны, можно изобразить старый нарост или повреждённый участок ствола.
– А листву из чего делать?
Я перебрал содержимое коробки, пытаясь оценить материалы не по тому, чем они являлись сейчас, а по тому, что из них можно было получить после обработки. Пакля подходила для густых крон и кустарника, однако без клея и окраски напоминала волосы, вычесанные из несчастного парика. Ткань можно было мелко нарезать, скатать неровными комочками и приклеить к каркасу. Стружка после измельчения годилась для живой изгороди, опилки – для земли и дорожек, а пробки можно было разрезать на основания крупных кустов. Лучше всего подошёл бы высушенный мох, но за ним пришлось бы идти в сад самостоятельно.
– Для больших деревьев сделаем проволочный каркас, обмотаем его нитками и положим сверху паклю, – решил я. – Потом промажем клеем и посыплем мелко нарезанной тканью. Для кустов каркас не нужен, достаточно комка пакли.
Элина серьёзно кивнула.
Для травы подходила мелко нарезанная пакля, смешанная с окрашенными опилками. Сухие чайные листья выглядели бы слишком крупными рядом с домом, зато могли изображать рыхлую землю под кустами или опавшую листву. Тонкие щепки можно было использовать для скамеек, навеса возле служебной калитки и садовых меток, а из воска можно было вылепить кадки и небольшие украшения, которые оказалось бы слишком долго вырезать из дерева.
– А цветы? – спросила Элина, когда мы распределили почти всё содержимое коробки.
– Для цветов лучше всего подойдут нитки. Завяжем несколько маленьких узелков, срежем их и приклеим на клумбу. А если смешать нити разных цветов, получится не один огромный цветок, а целое соцветие.
Сестра вытянула красную нить, посмотрела на неё с недоверием и потребовала показать, как именно кусок швейного материала должен превратиться в растение. Я завязал два узелка, стараясь сделать их как можно меньше, срезал один и положил на угольную линию будущей клумбы. В масштабе макета получившийся комочек действительно напоминал цветок.
Элина немедленно принялась вязать узелки, проявляя усердие, с которым обычно либо создают произведение искусства, либо запутывают нитку так, чтобы распутать её не смогли даже создатели Гордиева узла.
Пока сестра работала, я разделил материалы по назначению и разложил их вдоль края стола.
Приклеивать всё к единому основанию я не собирался. Любой человек, которому хоть раз приходилось исправлять чужую работу после того, как её намертво закрепили, быстро начинал ценить съёмные детали. Клумбы, деревья и участки изгороди следовало делать на маленьких плоских подставках, которые можно было переставлять, убирая растения для осмотра дорожек или показывая разное состояние сада.
– А зачем переставлять деревья? – спросила Элина, не прекращая вязать узелки.
– Если ошибёмся с расстоянием, не придётся отрывать ствол вместе с половиной дорожки, а ещё можно будет снять верхнюю часть тиса и увидеть, что находится за ним.
Элина подняла голову, и выражение её лица сразу стало гораздо заинтересованнее.
– Получится макет с тайными местами!
– Получится макет с доступом к закрытым деталям.
– С тайными местами!
Спорить было бессмысленно. Не с сестрой.
Мы начали со служебной калитки, поскольку её расположение я видел из окна и мог хотя бы приблизительно проверить результат. Я вырезал две тонкие стойки и прямоугольную створку, Элина приложила детали к дальней стороне ограды, после чего мы оба некоторое время молча смотрели на получившийся проём. Через такую калитку спокойно прошла бы лошадь, причём всаднику не пришлось бы даже наклонять голову.
– Она гораздо меньше, – уверенно сказала сестра.
Пришлось переделывать. Мы уменьшили проём, сделали створку уже и добавили перекладину. Затем я наметил внутреннюю дорожку, Элина приложила снаружи навес, а перед нижней частью калитки мы разместили временные комочки пакли, обозначавшие кусты. Из моего окна верх створки должен был оставаться заметным, тогда как человек возле неё частично скрывался растениями. Именно так выглядел сад утром: движение возле калитки можно было заметить, но рассмотреть лицо или одежду мешала зелень.
С первого раза калитка всё равно встала неправильно. Мы слишком далеко сдвинули её к углу ограды, из-за чего дорожка получалась неестественно прямой, а тис должен был расти почти вплотную к навесу. Пришлось снять стойки, убрать ещё не высохший клей и передвинуть всю конструкцию. Со второй попытки расположение стало похоже на настоящее, а после того как мы исправили изгиб дорожки возле клумбы и перенесли скамью ближе к зимней галерее, пустой участок основания начал приобретать узнаваемые черты.
Элина оказалась полезным помощником. Она не могла назвать расстояние в шагах, путалась, когда я спрашивал, насколько один участок длиннее другого, зато немедленно замечала неправильный вид. Сестра прожила здесь всю жизнь и знала, где дорожка сужается, в каком месте ограда уходит внутрь, возле какого дерева садовники оставляют инструменты и откуда видно верхнюю часть служебной калитки.
– Нет, тис стоит не так, – говорила она, щурясь на макет. – Если сидеть на скамье возле галереи, он закрывает только левую сторону калитки, а правую видно между ветками.
Или, приложив палец к галерее, заявляла:
– Она слишком короткая. От двери до сада идти дольше.
Я не спорил. Мы проверяли взаимное расположение деталей, поочередно смотрели в окно, передвигали кусты и снова смотрели на макет с разных сторон.
Затем мы занялись растениями. Проволока плохо слушалась моих пальцев: каждый отрезок требовалось удерживать, туго скручивать, разводить в стороны и снова прижимать, а кисти уже устали после упражнений и долгого разговора.
Первый каркас тиса вышел кривым, с одной чрезмерно длинной веткой, вытянутой в сторону дорожки, будто дерево готовилось схватить первого неосторожного прохожего.
Элина внимательно осмотрела результат и постаралась найти ему применение:
– Можно поставить его в дальнем углу и сказать, что это старое мёртвое дерево.
– Только вот в нашем саду нет старого мёртвого дерева.
Я отложил каркас и посмотрел на собственные руки. Пальцы едва заметно дрожали, поэтому продолжение работы грозило либо уколом, либо появлением целого леса деревьев, поражённых неизвестной болезнью. Проволока не прощала слабого захвата: стоило расслабить пальцы, и она либо не слушалась, либо непослушный конец выскальзывал, норовя вонзиться в кожу.
Элина молча забрала у меня проволоку.
– Давай я сама. У тебя руки дрожат.
– Я просто немного устал.
Пальцы действительно подрагивали.
Сестра принялась распрямлять проволоку с чрезмерным усердием.
– Ты всё время говоришь, что просто устал, – произнесла она. – Даже когда не можешь встать после тренировок у Хорна.
Я вспомнил, сколько раз Корбин использовал это объяснение. Оно было удобным для сестры, от которой хочется поскорее отвязаться. Оно не требовало подробностей и позволяло закончить разговор: «Я просто устал, отстань». Я не подумал, что Элина постепенно подмечала за словом «устал» всё, чего ей не хотели объяснять взрослые.
– Поэтому ты пришла позаниматься?
Она отвела взгляд.
Как я и думал, ей нужен был не сад. Ей нужен был повод находиться рядом с братом, не признаваясь, что скучает и что беспокоится, не станет ли брату хуже.
– Ладно, – пробормотал я. – Сможешь скручивать? А я покажу форму и подрежу лишнее. Только держи концы подальше от лица.
Элина взялась за работу с энтузиазмом, которого хватило бы на настоящий парк. Первый каркас у неё оказался настолько густым, что внутри кроны не осталось свободного места, второй вышел слишком высоким, зато третий уже можно было признать удачным. Я только направлял её работу, стараясь не перехватывать проволоку без необходимости.
– Здесь разведи две ветви, а эту укороти. Крону не нужно делать симметричной, живые деревья редко бывают настолько правильными.
Постепенно на столике появились тис, два небольших дерева, три кустарника и длинная основа для будущей живой изгороди. Мы пока не покрывали каркасы листвой: клей пришлось бы разводить отдельно, а нарезание ткани требовало больше сил, чем у меня оставалось.
К макету добавились служебная калитка, наружный навес, правильный изгиб дорожки и участок молодых посадок с крошечной деревянной меткой. Мы подготовили несколько съёмных оснований под деревья и кусты, обозначили плотную изгородь и оставили между растениями узкие проходы, которые не просматривались из большинства окон.
Я снова привстал и посмотрел на сад с высоты второго этажа. Служебная калитка находилась в дальней части ограды. Прямой путь к дому проходил по открытой дорожке, но человек мог свернуть за тис, пройти вдоль молодых посадок и выйти к зимней галерее, оставаясь невидимым из нескольких окон. Скамья возле галереи, которую я прежде считал обычным местом отдыха, позволяла наблюдать за дорожкой и входом, не привлекая внимания. Даже навес снаружи калитки мог скрыть человека от дождя или от чужого взгляда, если он прижимался к стене.
Мой класс отозвался знакомым внутренним движением, похожим на едва заметное напряжение где-то за глазами. Я не запускал Анализ и вообще не собирался превращать занятие с сестрой в тренировку классовой способности, но привычка тактика уже цеплялась за сделанное: расстояние от окна до калитки, направление обзора, открытый коридор зимней галереи, слепая точка за тисом и маршрут вдоль ограды.
Перед глазами на мгновение дрогнул воздух, после чего появились строки системного уведомления.
Получен навык: Макетирование.
Уровень: 1
Навык позволяет создавать модели зданий, местности, механизмов и иных объектов с сохранением их основных пропорций, взаимного расположения элементов и значимых конструктивных особенностей. Качество модели зависит от точности измерений, наблюдений и используемых материалов.
Система честно предупреждала, что способность не превратит выдумку в достоверную схему и не заменит измерительную ленту. Если построить дом по неверным воспоминаниям, навык лишь поможет аккуратно воспроизвести ошибку.
Я ещё раз изучил уведомление, после чего закрыл его и, использовав новый навык, посмотрел на макет уже с учётом новых возможностей.
Фокус: −1
Навык не подарил мне готовых знаний, но взаимное расположение элементов стало восприниматься чуть яснее. Я видел, где дорожка получилась чрезмерно широкой, где основание дерева перекрывало проход и в каком месте изгородь следовало сдвинуть на пару миллиметров. Изменения были небольшими, однако именно такие мелочи отличали полезную схему от красивой поделки.
Мы исправили ширину дорожки возле молодых посадок и немного повернули тис. После этого из главного окна по-прежнему была видна верхняя часть калитки, но человек возле неё скрывался почти полностью. Из зимней галереи, напротив, просматривались и калитка, и участок возле навеса. Значит, кто-то, желающий незаметно попасть в сад, должен был знать, занята ли галерея, а наблюдатель внутри неё получал лучший обзор, чем человек в доме.
Подобные выводы не имели отношения к детской поделке, но игнорировать их я не собирался. Лучше заранее знать, где возле собственного дома можно спрятаться, чем обнаружить это место, увидев выходящего оттуда человека с оружием.
Через некоторое время я поймал себя на том, что уже не сижу прямо, а опираюсь локтем о подушку, чтобы не завалиться набок. Глаза начали слипаться, пальцы перестали уверенно удерживать резец, и при очередной попытке подровнять щепку для скамейки лезвие прошло дальше, чем требовалось, царапнув по ногтю.
Элина резко перехватила мою руку.
– Хватит.
В её голосе прозвучало не раздражение, а страх – слишком сильный для неслучившегося пореза.
Я посмотрел на сестру внимательнее. Она всё ещё держала меня за запястье, словно боялась, что я воткну лезвие себе в ладонь.
– Я не порезался.
– Сейчас – нет. Но ты устал, и если продолжишь, порежешься!
Элина убрала резец подальше и начала собирать со стола острые обрезки проволоки. Её глаза блестели.
– Когда ты долго не выходишь из комнаты, мама приходит к двери, и я прихожу к двери… – заговорила она тонким и звонким голосом, на грани плача. – Мы слушаем, двигаешься ты или нет! Дышишь или нет! Мама все еще плачет ночами…
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: мои попытки выстроить личные границы дали обратный результат. Мать могла решить, что я выстраиваю стену между собой и семьей.
Элина наверняка думала, что брату все еще плохо, что все ужасно, только ей опять ничего не расскажут, чтобы не беспокоить.
– Я боюсь, что однажды постучу, а ты не ответишь…
Пообещать, что ничего подобного никогда не произойдёт, я не мог.
– Если мне станет хуже, я скажу тебе. Я не отмахнусь и не назову это усталостью. Но сейчас я выздоравливаю, мне становится лучше каждый день.
Элина изучала моё лицо, проверяя, честен ли я.
– Сразу? – с обезоруживающей доверчивостью спросила она.
– Сразу.
Она кивнула, но резец не вернула.
– Мы можем закончить завтра. Я сама нарежу и покрашу ткань.
– Отлично, – улыбнулся я, пытаясь сгладить неловкий момент.
Сестра принялась собирать материалы. И даже проверила ковер возле стола, отыскав два небольших кусочка проволоки, незамеченные нами раньше. С моей неуклюжестью можно было бы легко проколоть таким огрызком стопу.
Дверь за Элиной закрылась, комната снова погрузилась в тишину.
Этот день меня вымотал, и ужинать совершенно не хотелось. Я разделся и уснул почти сразу после ухода сестры, и в этот раз посторонние мысли и сны меня не донимали.
Глава 23
Утро порадовало. Ничего не болело, пить не хотелось, а левая нога не напоминала плохо закреплённую часть чужого тела. Я просто открыл глаза и некоторое время смотрел на узкую светлую полосу между тяжёлыми шторами, пытаясь понять, что именно изменилось.
В комнате было прохладно. Вечером я забыл попросить Томаса закрыть окно, а самостоятельно возвращаться к нему после того, как добрался до кровати, не захотел. Тогда лишние десять шагов казались бессмысленной тратой сил, теперь же свежий воздух ощущался скорее приятным, чем опасным для здоровья.
Дом постепенно оживал. Где-то внизу металлически звякнула кочерга, ударившись о решётку камина, по коридору, мягко ступая, прошла служанка, затем приглушённо скрипнула дверь. Никто не разговаривал, не торопился и не ронял подносы, но большое здание всё равно наполнялось мелкими звуками, из которых складывалось обычное утро Дома Даллосов.
Я пошевелил ногами под одеялом. Правая согнулась легко, что не удивляло, левая последовала за ней почти одновременно, без прежней вязкой задержки, словно сигналу от головы больше не приходилось пробираться сквозь слой густого клея.
Я сел и только после этого сообразил, что сделал всё одним движением.
Ещё вчера подъём с кровати представлял собой небольшую инженерную задачу: сначала требовалось перевернуться на бок, затем найти рукой край матраса, подтянуть корпус, правильно поставить здоровую ногу и лишь после этого осторожно спустить левую. Если пропустить хотя бы один этап, тело отвечало болью или слабостью. Сегодня я просто поднялся, как это обычно делают люди, не составляя предварительного плана.
Я откинул одеяло, поставил ступни на ковёр и прислушался к ощущениям. Вчерашняя нагрузка никуда не исчезла: икры казались плотными, в бёдрах чувствовалась тяжесть, а мышцы живота напоминали о нескольких непривычных упражнениях. Однако это была нормальная усталость тела, которое заставили работать, а не прежняя разбитость, когда даже после сна казалось, что ночью меня избивали палками. Сон, нормальная еда, своевременно прекращённая тренировка и несколько дней восстановления наконец сыграли вместе.
Еще одно чудо в том, что я поднялся с кровати без рывка, не упираясь ладонями в матрас и не хватаясь за спинку кресла. Левое колено выдержало вес, корпус не качнулся вправо, а мышцы спины не напряглись так, будто я собирался удержать падающий шкаф. Несколько секунд я стоял на месте, ожидая подвоха, потом прошёл к окну, развернулся и направился обратно.
На третьем круге по комнате поймал себя на том, что больше не контролирую каждый этап движения отдельно. Стопа касалась ковра, вес переносился вперёд, колено выпрямлялось, другая нога уже делала следующий шаг – всё это собиралось в единое действие, которое здоровый человек называл ходьбой.
Система напомнила о себе мягким импульсом, а перед глазами развернулось полупрозрачное окно.
Физическое восстановление достигло устойчивого порога.
Выносливость: 3 → 4
Да-а! Наконец-то настоящее повышение, которое сразу чувствуется!
Четыре единицы выносливости не выглядели впечатляюще. Вероятно, здоровые подростки имели пять или шесть, а те, кто регулярно занимался фехтованием, верховой ездой и другими полезными для аристократа вещами, имели и восемь, и девять. Корбин даже после улучшения оставался слабее многих мальчишек младше него, но значение изменилось без повышения уровня и траты свободных баллов характеристик.
Вдобавок я узнал, что обычные упражнения действительно развивали характеристики.
Не быстро, разумеется. Вряд ли я мог месяц приседать у кровати, после чего обнаружить себя способным поднять экипаж вместе с лошадьми. Однако сам факт имел куда большее значение, чем единица выносливости. Свободные баллы, которые местные получают с ростом уровня, теперь не были единственным способом развития, а значит, если получу их, приберегу для тех показателей, которые невозможно поднять упражнениями и прогулками по дому.
Я закрыл окно системы и ещё несколько раз прошёл по комнате. Вроде бы всего единица выносливости, но силы действительно появились.
Думаю, самое время заняться вопросами, которые я откладывал.
Сфера, которую Корбин использовал на испытании. Именно через неё в тело Корбина вошёл поток чужой маны. Именно после прикосновения к ней каналы начали спазмировать, прежний хозяин тела исчез, а очнулся уже я.
До сих пор взрослые обсуждали исключительно состояние самого Корбина: слабые каналы, неправильные тренировки, слишком сильные стимуляторы. Каждое объяснение звучало разумно, а вместе они выглядели почти исчерпывающими. Подросток с больным телом, отчаянно пытающийся соответствовать ожиданиям семьи, довёл себя до срыва, а затем сунул руки в устройство, предназначенное для подготовленных учеников. Для несчастного случая большего и не требовалось.
Однако я не помнил, чтобы кто-нибудь говорил при мне о проверке самой сферы.
Срыв мог быть вызван исключительно состоянием Корбина, но существовал и другой вариант: неисправный ограничитель, ошибочная настройка, повреждённый накопитель или чужое вмешательство. Даже если вероятность диверсии равнялась одному проценту, я предпочитал знать об этом проценте.
Сфера, вероятнее всего, оставалась в малом испытательном зале, если отец не приказал убрать её в хранилище или разобрать на детали. Зал находился в учебном крыле, недалеко от гравировальной комнаты и помещения, где Хорн проводил занятия. До завтрака там почти никого не должно быть: наставник обычно приезжал позже, а слуги в это время только растапливали камины и готовили помещения. Можно было отправиться туда сразу, но разумный человек, собравшийся осматривать предмет, который недавно едва его не убил, сначала выяснил бы, что уже сделали взрослые. Пожалуй, стоит вести себя разумно.
Одевался я заметно быстрее, чем накануне. Неудобные пуговицы на манжетах по-прежнему требовали слишком много внимания, а наклоняться за башмаками оказалось неудобно, но Томаса я вызвал по другому поводу. Когда лакей поскребся в дверь и, дождавшись разрешения, появился на пороге, я уже застёгивал жилет.
Он остановился у двери и на мгновение утратил привычно невозмутимое выражение лица.
– Господин Корбин. Сегодня решили обойтись без помощи?
– Да. И я понял, что могу самостоятельно одеться. Отец в кабинете?
Томас перевёл взгляд на последнюю пуговицу, с которой я боролся. Неудобная костяная деталь все время норовила выскользнуть из недостаточно ловких пальцев.
– Насколько я знаю, да, лорд Эдвин у себя. Я могу заменить рубашки на те, где застёжки крупнее, – сказал он тактично.
– Пока не стоит.
Если я начну менять одежду каждый раз, когда она причиняет неудобство, скоро решу рассекать по дому в халате и домашних туфлях.
Лакей, кажется, не увидел в этом ничего ужасного, но спорить не стал. Он кивнул и сообщил, что до завтрака остаётся чуть больше часа. Этого хватит для задуманного.
По лестнице я спустился почти идеально. Рука лишь слегка касалась перил, дыхание оставалось ровным, а левая нога не задерживалась на каждой ступени. На нижней площадке я даже позволил себе немного ускориться.
У двери отцовского кабинета уже стоял Марсден. Старший лакей находился там с таким видом, будто простоял всю ночь и не видел в этом ничего необычного. Его взгляд скользнул по моему лицу, одежде, ботинкам.
– Доброе утро, господин Корбин. Желаете видеть лорда Эдвина?
– Да, если он позволит. Я хотел бы кое-что выяснить до завтрака.
Марсден спокойно кивнул, вошёл в кабинет и вернулся меньше чем через минуту.
– Лорд Эдвин примет вас.
Внутри пахло свежим кофе. Отец уже сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка с несколькими листами, а рядом стояла наполовину пустая чашка. Пар над ней не поднимался, значит, Эдвин находился здесь достаточно долго.
Отец поднял взгляд, посмотрел на меня, затем на настенные часы.
– Ты сегодня рано.
– Я чувствую себя лучше.
– Это заметно, – произнёс он и указал на кресло напротив стола. – Садись, раз пришёл.
Я опустился на сиденье, не хватаясь за подлокотники, как в прошлый раз. Отец отметил это едва заметным движением бровей, но комментировать не стал.
– Я хотел узнать, проверяли ли испытательную сферу после моего срыва.
Выражение его лица не изменилось, однако во взгляде появилось достаточно ясное недоумение.
– Разумеется, проверяли, Корбин. Сразу после того, как тебя перенесли в комнату и Варрен убедился, что ты не умрёшь в ближайшие минуты, я пригласил мастера Келвина из лицензированной артефакторской конторы. Вместе с ним работал наш гравер. Сферу разобрали, проверили накопительный контур, ограничители подачи, контур аварийного сброса и управляющие гравировки. Затем отдельно исследовали остатки маны в накопителе.
– И что нашли?
– Артефакт абсолютно исправен. Поток не превышал выставленного значения, ограничитель сработал вовремя, а избыточная мана ушла через сброс. В накопителе находилась обычная очищенная мана без посторонних примесей. Следов замены деталей, вмешательства в гравировку, повреждений корпуса или повторной настройки не обнаружили.
Даже жаль. Очень удобно было бы, если бы дело было в сфере.
– Сферу испытывали после осмотра? – все-таки попробовал я ухватиться за удобную версию.
– Да, дважды. Сначала на пустом контуре, затем с учебным накопителем и измерительным манекеном. Она работает в пределах допуска.
– Где она сейчас? – поинтересовался, чтобы выгадать время для размышления. В любом случае смотреть на нее не планировал – не настолько я хорош, чтобы найти подвох, который не нашли артефактор и опытный гравер.
– Заперта в хранилище артефактов.
– Пока вы занимались мной, кто-нибудь мог подменить сферу на другую?
Отец не стал называть меня параноиком, пожал плечами:
– Подменить можно почти всё. Весь артефакт, одну из его деталей. Даже самих мастера Келвина с гравером, если приложить достаточно денег, времени и классовых талантов, можно подменить. Однако для этого потребовался бы довольно сложный заговор с участием нескольких слуг, гравера, мастера Келвина и бог знает кого еще. Теоретически возможно, практически – крайне маловероятно.
– Значит, дело всё-таки во мне.
Отец отвел взгляд.
– Самая простая версия, да. Вероятнее всего, дело в тебе. Я понимаю, что это неприятный вывод, мне самому больше понравилась бы диверсия, но увы… Постарайся все-таки принять это, Корвин.
Я кивнул. Теперь я знал, что сферу проверяли люди, которым отец доверял, и проверяли куда тщательнее, чем сумел бы я. Впрочем, отсутствие неисправности не исключало всех вариантов вмешательства. Можно было воздействовать не на артефакт, а на самого Корбина, подменить стимулятор, изменить лекарство или воспользоваться уязвимостью, о которой никто не знал…
Однако пока это были предположения.
– У тебя всё?
Вопрос прозвучал риторически: Эдвин уже считал разговор завершённым и мысленно вернулся к документам. Я покачал головой.
– С твоего позволения, есть ещё одна тема.
– При условии, что она не займёт всё утро. До завтрака я хотел бы закончить этот отчёт.
– Какие Дома считаются нашими союзниками и какие – врагами?
Взгляд отца перестал бегать между документами и пером. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня уже с настоящим интересом.
– Почему ты спрашиваешь?
– После случившегося мне хочется понимать, кто заинтересован в усилении Даллосов, а кто предпочёл бы видеть нас слабыми. Раз уж я когда-нибудь стану лордом, я решил относиться к делам Дома серьезнее. И это, пожалуй, главный вопрос, который меня посетил.
– Похвальное рвение, – кивнул Эдвин. – Но начнем, пожалуй, с самого вопроса. На уровне Домов не бывает друзей и врагов. У меня, как у отдельного человека, есть друзья, приятели, недоброжелатели: невозможно прожить достаточно долго и занять заметное положение, не обзаведясь ими. У меня вовсе есть несколько знакомых, которых я предпочёл бы видеть на другом континенте. Но Дом существует дольше отдельного человека, поэтому не может строить отношения на личной симпатии. Для Домов существуют союзники, противники, партнёры, конкуренты и временные попутчики.
