Текст книги "Системный тактик (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
Глава 18
«Слабый участник в полевой группе»?
Я невольно поднял взгляд.
– Не делай такое лицо, – хмыкнул Хорн. – Да, я принес именно это.
– «Слабый участник»?
– Тебя коробит слово «слабый»? – спросил Хорн, усаживаясь напротив. – Тогда разбор этого материала будет для тебя особенно полезен.
Меня коробило не слово, а направление сегодняшнего занятия. Правда, объяснять это Хорну я не стал. Он и так знал, какую реакцию вызовет название тетради, учитывая, что вывел он его на обложке особенно крупными буквами.
– Так как физические упражнения тебе в ближайшее время не светят, поработаем головой.
Наставник постучал пальцем по первой тетради.
– Сольвейн-Рах – живой мир. Никакой резни там не было, отряд не погиб, чудовища не выели участникам внутренности, а командир не сошел с ума от заражения энергиями враждебных планов. Но, – вот чудо! – они все равно едва не сорвали выход из-за плохого темпа, неправильной оценки груза и отравившегося участника, который молчал о слабости, пока не стал проблемой для всех.
Он сделал паузу, достаточно долгую, чтобы показать, что совпадение темы с моим нынешним положением не случайность.
– Вы тонко намекаете? – угрюмо спросил я.
Хорн расхохотался так громко, что, окажись за дверью кто-нибудь из слуг, он наверняка поежился.
– О нет! Я грубо указываю!
Вторая тетрадь легла ближе ко мне.
– А это конспект для старших учеников. Как вести группу, если один участник слабее остальных, ранен, болен или не выдерживает общий темп. Будущему тактику такие знания нужны не для того, чтобы красиво рассуждать о взаимопомощи. Однажды тебе придется решать, способен ли конкретный человек пройти маршрут, куда его поставить, какую задачу дать и не стоит ли развернуть весь отряд, чтобы не потерять всех людей из-за одного.
– Я еще не решил, что стану тактиком, – уклончиво сказал я.
– Зря, парень, – пожал плечами Хорн. – Задатки у тебя весьма хорошие. Кроме того, если ты не решил, что станешь им, то что мы здесь вообще делаем? Давай, выбирай тетрадь.
Я посмотрел на обе обложки.
С одной стороны, выбор Хорна раздражал. После нескольких дней, в течение которых все вокруг обсуждали мою слабость, наставник мог принести историю военной кампании, основы построений или что-нибудь еще, не менее интересное.
С другой стороны, мое раздражение не делало материал бесполезным. Если слабый участник действительно появится в моей будущей группе, мне стоит знать, как грамотные люди решают такую проблему.
– Я хочу разобрать конспект про слабого участника в первую очередь. Раненые, больные, перегруженные и отстающие… В походе за Арку такое может случиться с кем угодно.
Хорн посмотрел на меня с иронией.
– Хорошая попытка сделать тему менее личной, правда?
– Я не утверждал, что она не касается меня. Но если она касается только меня, а не моего будущего класса «Тактика», то что мы здесь вообще делаем?
«Не пробил». Хорн кивнул и спокойно раскрыл тетрадь.
На первой странице находилась таблица, разделенная на три части. Слева были перечислены причины, по которым участник мог не выдержать обычную нагрузку: болезнь, ранение, истощение, повреждение каналов, отравление, последствия воздействия чужой энергии, недостаток подготовки, возраст и врожденные ограничения. В середине указывались признаки ухудшения состояния. Справа – действия командира.
Там не было таких бесполезностей, как «подбодрить», «напомнить о долге» и «взывать к мужеству» – всего того, что каким-то чудесным образом давало дополнительные силы упавшему от истощения герою дешевого сериала.
Снизить темп. Перераспределить груз. Изменить место в строю. Аккуратно назначить наблюдающего. Уточнить состояние. Сверить пройденное расстояние с планом. При необходимости отказаться от промежуточной цели.
– Запомни эти рекомендации. На них обычно стараются не обращать внимания, мол, это же и так очевидно. А еще большинству учеников интереснее изучать легитимные способы оставить слабого, выбросить его из группы, чем признать, что до этого они сами загнали его до абсолютно бесполезного состояния.
– Есть способы, как правильно бросить участника? – изумился я.
– Если человек угрожает всей группе и спасти его невозможно, командир должен уметь принять такое болезненное решение. Это в конце тетради. Там же расписаны миры и действия, как лучше это сделать. Зачастую закрепитель просто открывает внеочередной портал и перекидывает участника к Арке, но бывают ситуации, в которых сделать так невозможно. Однако до этой части ты сегодня вряд ли доберешься.
– Почему? Тетрадь не выглядит толстой.
– Да, но сперва тебе нужно научиться не доводить ситуацию до такого финала. Иначе каждый плохой план будешь заканчивать оставленным человеком, а это, ну… не слишком полезно твоей репутации как командира, скажем так. Мало кто захочет пойти в отряд, который лицемерно попрощается с ним и оставит умирать, если он сломает ногу в месте, где поток некротики мешает поставить маяк.
Хорн перевернул страницу.
Здесь уже шли схематичные рисунки движущегося отряда: две колонны, движение по узкой тропе, переход через лес и короткий отрезок маршрута с обозначенными точками остановок.
Наставник указал на первую схему.
– Куда поставишь участника, который видит хуже остальных, быстро устает и не всегда успевает отреагировать на общий сигнал?
– В хвост его ставить нельзя, как я понимаю.
– Правильно понимаешь. Так ты потеряешь его на первом же сложном участке. Человек в хвосте хуже видит сигналы, позже узнает об изменении направления и вынужден постоянно догонять остальных, что у слабого участника, как ты понимаешь, получается плохо. К тому же отряд в какой-то момент может понять, что отстающий потерялся или его что-то сожрало.
Логично.
– Впереди тоже не стоит: он не успеет среагировать на опасность.
– Верно. К тому же он будет определять темп всей группы, что тоже нехорошо. Чаще всего слабого участника ставят ближе к середине, рядом с человеком, который способен передать команду, помочь на сложном участке и вовремя заметить, что слабаку стало хуже. Однако это не универсальное правило. К примеру, если человек физически подготовлен, опытен в походах, но плохо переносит замкнутые пространства, его место при проходе через тоннель тоже придется выбирать.
Хорн говорил спокойно, двигая по карте небольшие деревянные фишки, которые достал невесть откуда. Одна обозначала командира, другая – разведчика, третья – участника с ограничениями. Еще две он поставил рядом, изображая основную часть группы.
– Ошибка начинающих тактиков заключается в желании найти одно-единственное правильное место, – увлеченно говорил Хорн. – Они узнают, что раненого нужно ставить в середину, и начинают ставить туда каждого, кто не вывозит путь. Даже если у человека повреждена нога, но он является лучшим стрелком или вовсе Наблюдателем и полезнее впереди. Даже если группа движется через болото или топи, где середина колонны и хвост проваливаются в грязь сильнее, чем голова колонны. Даже если опасность преследует группу.
– Значит, нужно учитывать не слабость вообще, а конкретное ограничение.
Хорн кивнул и перелистнул еще несколько страниц.
Следующий раздел назывался «Темп и остановки».
В нем разбирали два перехода на двадцать миль с участником, способным поддерживать скорость группы около часа, после чего его состояние резко ухудшалось. Первый командир решил, что частые остановки задержат отряд, и приказал идти без перерыва как можно дольше. Через два часа ослабевшего участника пришлось нести сразу двоим. Второй разделил переход на короткие отрезки, заранее назначил остановки и в результате пришел к цели куда раньше.
– Три короткие остановки до потери сил полезнее одной долгой после, – сказал Хорн. – Звучит элементарно, но люди не любят останавливаться, пока способны идти. Им кажется, что отдых нужно заслужить. Если группа не сработана, если командира ни во что не ставят, то остальные участники начнут давить, говорить, что надо бы идти дальше. Кстати, есть и другая крайность: если объявлять остановку после каждого вздоха слабого участника, группа начнет ненавидеть и его, и командира. Поэтому перерывы планируют заранее, а не устраивают каждый раз, когда человек поморщился. Исключение – если бедолага сознание потерял или видно, что ему стало хуже.
– А если он говорит, что все нормально?
– Проверяешь признаки. Дыхание, координацию, цвет кожи, состояние каналов, ясность речи… Посоветуйся с Варреном, парень. Если человек хромает, путает слова и хватается за ближайшее дерево, его мнение о собственном здоровье временно перестает быть главным источником сведений.
Я ухмыльнулся. Это уже походило на политику моей матери.
Правда, кое-какая разница имелась. В тетради состояние проверяли для принятия конкретного решения, а не для того, чтобы на всякий случай запретить человеку вставать с постели до совершеннолетия.
Дальше шел раздел о распределении груза.
Земной опыт и обычная логика подсказывали мне, что слабого участника нужно полностью разгрузить. Снять рюкзак, оружие, припасы, отдать вещи остальным и позволить человеку идти налегке.
Авторы конспекта считали такой подход ошибочным. Не всегда, разумеется: если человек истекает кровью, никто не станет заставлять его нести котелок. Но при длительном походе дней на пять, когда нужно преодолеть сотни километров и при относительно стабильном состоянии участника, полная разгрузка создавала другую проблему: участник начинал воспринимать себя как груз, да и остальные видели, что несут его вещи, пока он идет с пустыми руками. Возникало раздражение. Сам ослабевший человек пытался доказать полезность, хватался за случайные задачи, скрывал усталость или отказывался от помощи.
– Любопытно, – произнес я. Не ожидал увидеть такой психологически глубокий подход в тетради из дрянной желтой бумаги, которую мне принес мужик, больше похожий на злодея из фильма про ковбоев.
– А ты как думал? Командовать людьми нужно уметь. Это тебе не овцы, которых можно гнать по одному и тому же маршруту.
Я кивнул и погрузился в чтение.
В конспекте предлагалось давать слабому участнику легкую, важную и проверяемую работу. Он мог следить за картой и отмечать пройденный путь, сверять направление, передавать сигналы другим группам, поддерживать связь через переговорный артефакт, вести учет припасов, готовить еду во время стоянки, проверять снаряжение, записывать наблюдения или следить за временем.
Задача должна была соответствовать трем условиям:
– Участник должен быть способен ее выполнить.
– Группа действительно нуждается в результате задачи.
– Командир (или тот, кого он назначил) может быстро проверить качество работы.
– Почему обязательно проверяемую? – спросил я. – Если человек достаточно опытен, ему можно доверять.
– Можно, – согласился Хорн. – А если он ослаб настолько, что начал ошибаться, что у него плывет перед глазами, но он боится признаться? Если он отравлен и яд вызывает спутанность мыслей? Проверка нужна не потому, что участник может оказаться опытным или неопытным. Она нужна, если его состояние уже признано нестабильным.
– Но постоянная проверка покажет, что ему не доверяют.
– Значит, проверяй всех, – отмахнулся Хорн. – Или проверяй незаметно. Придумай что-нибудь, короче. Кто из нас будущий тактик?
Хорн подумал, почесался и дополнил:
– Хороший командир не станет каждые десять минут подходить к одному человеку с вопросом: «Ты точно не ошибся, слабенький?» Он вводит общее правило. Карты сверяют двое. Сигнал повторяют и подтверждают. Припасы пересчитывают перед выходом и после остановки. Тогда контроль не выглядит недоверием.
Я прикинул, что это можно применить не только к походам. Еще недавно мать хотела проверять каждое мое движение, и если бы у нее получилось, я бы чувствовал себя беспомощным. А сейчас в доме появится обычный распорядок, по которому я сообщаю о состоянии и лекарь смотрит за мной каждый день. В таком случае контроль перестает быть навязчивым и излишним.
Хорн перевернул страницу.
В верхней части листа было написано:
«Скрытая слабость».
– Вот это важнее всего остального, – произнес наставник. – Если участник недостаточно доверяет командиру, боится насмешек или знает, что после признания его полностью отстранят от работы, он начинает врать, что ему не больно, не страшно и он не устал. Плохо, что командир получает неверные сведения и строит на них план. Группа рассчитывает пройти еще пять миль, допустим, до отличной стоянки, хотя слабый человек выдержит только две. Ему поручают чертить защитный контур, хотя его руки уже дрожат. На него оставляют часть припасов, а он через час падает и не может идти дальше.
– Значит, виноват участник?
– В том, что солгал, – да. Однако хороший командир либо увидит этот момент, либо не доведет до лжи в группе.
Хорн провел пальцем по нескольким пунктам.
Насмешки внутри группы, угроза исключения из группы, полная потеря поручаемых задач после признания слабости, наказание за задержку, недоверие к командиру. Стыд. Предыдущий опыт, когда жалобы игнорировали.
– Если каждый раз после слов об усталости человека отправляют сидеть у костра, пока остальные работают, он быстро научится молчать, – сказал Хорн. – Если раненого называют обузой, он вряд ли будет этим доволен. Если командир требует честности, а затем использует признание против подчиненного, честности больше не будет.
Хорн подался вперед, положив предплечья на стол.
– Теперь примени это к себе. Не к раненым вообще, не к воображаемой группе и не к безымянному ученику из конспекта. К себе.
Я посмотрел на раскрытую тетрадь.
В памяти прежнего Корбина сразу возникли тренировки. Его ставили рядом с Рейном, чтобы тот незаметно снижал скорость. В спаррингах Рейн часто пропускал удары и отступал в моменты, когда мог победить. Если Корбин уставал, Хорн менял упражнение, делая вид, что так и планировал. Мать просила не говорить сыну о дополнительных ограничениях. Отец требовал результата и одновременно запрещал нагрузки, способные вызвать новый приступ от перегрузки каналов.
Все вокруг пытались помочь так, чтобы Корбин не понял, что ему помогают.
Разумеется, он понимал.
Человек может не знать точного содержания разговора, но замечает, как партнер вдруг начинает двигаться медленнее, а наставник сокращает занятие. Отсутствие объяснений не защищает от унижения, оно лишь заставляет додумывать причины.
Но я не был прежним Корбином, хотя получил его тело и память. Вопрос Хорна не задевал меня так, как задел бы мальчишку. Мне не требовалось доказывать, что я способен победить Рейна, пройти общий маршрут и выдержать упражнение. Я знал, что сейчас не способен.
– Я могу наблюдать, – сказал я. – Собирать макеты, разбирать маршруты и учиться.
– Хорошо.
– Сейчас я абсолютно бесполезен физически. Я не пройду и мили с учебной группой, не выдержу спарринг и не смогу долго работать стоя. Магией мне пользоваться тоже нельзя, пока лекарь не разберется с каналами.
– Очень хорошо.
Было странно видеть, как Хорн хвалит меня за признание полной физической бесполезности. Однако говорил наставник без жалости, поэтому раздражения его слова не вызвали.
– Мне не следует скрывать усталость, делать вид, что помощь не нужна, и брать лишнюю нагрузку, чтобы не выглядеть слабым.
– Отлично.
Следующая мысль касалась уже не меня. Вернее, не только меня.
– Окружающим не стоит делать за меня все, ограждать от любых задач, говорить обо мне вместо меня и называть это заботой.
Хорн чуть улыбнулся.
– Вот теперь я уверен, что разбор конспекта кое-чему тебя научил.
Нет, Хорн определенно не относился к наставникам, которых нанимают для поднятия самооценки ученика.
Через полчаса занятия усталость стала заметной. Напряглись плечи, захотелось откинуться на спинку стула и закрыть уставшие глаза. Буквы в тетради потеряли четкость.
– Пожалуй, хватит.
Я моргнул и поднял взгляд.
– Я могу еще.
– Можешь. Но я не хочу, чтобы ты выбился из сил и упал посреди маршрута, Корбин.
Он забрал тетрадь и закрыл ее прежде, чем я успел дочитать таблицу.
– На сегодня вывод простой: слабый участник должен быть учтен при составлении плана, нагружен подходящей задачей, и за ним нужен пригляд, чтобы понять, если он начнет ошибаться в делах или врать о состоянии. Остальное разберем позже.
– Оставьте мне разбор Сольвейн-Раха для самостоятельного ознакомления позже.
Хорн посмотрел на меня с сомнением.
– Ты вчера уже успел нарушить мои указания. Твое «ознакомление позже» звучит не так надежно, как тебе кажется.
– Я действительно не стану читать его сразу.
Хорн положил ладонь на разбор Сольвейн-Раха, несколько секунд раздумывал, после чего все-таки придвинул его к макету.
– Ну да ладно. Это все-таки не прогулка по кварталу и не попытка тайком укрепить ноги за одну ночь. Оставлю. Но откроешь после отдыха.
Хорн собрал папку, убрал тетрадь с конспектом о слабом участнике и посмотрел на меня.
– Корбин.
– Да?
– Рейн придет после занятий в лицее. Если захочет поговорить с тобой, я не стану ему мешать. Но не начинай разговор с лицейских слухов. Не хочу, чтобы он начал доносить на других потому, что ты решишь использовать его чувство вины.
Интерлюдия
Зал уходил вверх на добрых четыре человеческих роста. Слишком узкий для подземной часовни, слишком высокий для склада, лишённый окон и каких-либо украшений, кроме старой каменной кладки.
Теперь каждый его локоть был расчерчен знаками. Руны покрывали пол, стены, колонны и своды. Они шли ровными рядами, пересекались, расходились, замыкались в десятки вложенных фигур. Некоторые приходилось выводить на высоте, куда невозможно было дотянуться с пола. Ради них он притащил сюда передвижную лестницу, собрал её по частям и три месяца перекатывал от стены к стене, взбирался по ступеням и чертил, выводил, рисовал.
Спину мужчины ломило до сих пор.
Он остановился у центральной фигуры, прижимая ладонь к пояснице, и придирчиво осмотрел работу.
Семь лет.
Семь лет расчётов, проб, исправлений и осторожных покупок. Нельзя было приобрести всё необходимое разом. Нельзя было обратиться к одному поставщику дважды. Серебро приходилось брать под видом столового и плавить на горелке, мел – только мелкими партиями, кровь редких тварей проводить через счета давно закрытой лечебницы. Редкие травы пришлось выращивать самому. Другие компоненты – выменивать у людей, даже не понимавших, чем именно они владеют.
Но сложнее всего было не построить это.
Сложнее всего было сделать так, чтобы ублюдки из Коронной инспекции не стали задавать вопросы.
Для них он был сломленным человеком. Безобидным пережитком, который пережил слишком многих, потерял слишком многое и теперь медленно доживал свой век среди пыли и старых стен. Он позволял им видеть дрожащие пальцы. Позволял слышать сбивчивую речь. Из года в год терпел боль при ежегодном запечатывании бесполезных навыков, покорно являлся на проверки и благодарил всякого юнца, присланного убедиться, что за последние полгода дряхлый ритуалист не превратился в угрозу короне.
Он научился прятать взгляд и покорно блеять на вопросы. Сломленный человек не прячет замыслов, у него их попросту нет.
Он ждал, пока инспекторы привыкнут к этой мысли. Пока старые записи перекочуют в архив. Пока регулярные проверки станут формальными, формальные – редкими, а редкие не прекратятся вовсе.
И всё это время под их ногами, под сенью скрипящего дома росло таинство.
Сегодня оставалось завершить последнюю черту.
Он опустился на колено – медленно, держась за край каменного возвышения, – и вынул из футляра костяное перо. Остриё коснулось пола. В неглубокую борозду полилась тёмная смесь, слишком густая, чтобы растекаться.
Последний знак замкнулся.
Зал вздохнул.
Пламя двенадцати ламп вытянулось вверх и склонилось к центру. Тени исчезли. Не отступили к стенам, именно пропали, словно в этом месте для них больше не осталось подходящего направления.
Он выпрямился и начал ЧИТАТЬ.
Слова не принадлежали ни одному человеческому языку. Произнести их не могло ни одно горло. Каждое приходилось выталкивать отдельно, выблевывать, не позволяя себе осознать невозможность звучания – в горло давно уже подселился мелкий бес, именно он читал, именно он говорил.
Один за другим оживали контуры. Сначала пол. Затем нижние ряды на стенах.
Свет взбирался выше, добирался до знаков и наконец сходился на своде. Зал превращался в единую фигуру, начертанную не на камне, а внутри пространства.
Мир сопротивлялся. Всякая реальность стремилась оставаться собой, неразрывной и неизменной. Камень желал быть камнем. Расстояние – отделять одно место от другого. Причина – предшествовать следствию.
Таинство последовательно лишало их этого права.
Из невероятного множества миров лишь одиннадцать были связаны с этим через Арку. Но во вселенной было куда больше миров, населенных самыми разными сущностями. Разумными и голодными. Мудрыми и безумными. Настолько огромными, что целые народы жили внутри их снов. Настолько малые, что рождались и умирали в промежутке между двумя мгновениями.
Некоторые видели реальность, но не могли коснуться её. Другие могли вмешиваться, но действовали вслепую. Третьи обладали обоими качествами – и собственной волей. Последних ритуал отбрасывал особенно тщательно.
Он не собирался торговаться. Не собирался формулировать просьбу так, чтобы существо не сумело исказить её смысл. Не собирался мериться хитростью с тем, что могло считать человеческую жизнь одним коротким движением.
Ему требовалось невозможное сочетание: существо, способное видеть реальность, изменять её и совершенно лишённое воли, чтобы пользоваться своим даром.
Не покорное. Покорность могла подразумевать желание ослушаться, не порабощённое. Раб мечтает о свободе. У вызванного не должно было существовать даже возможности ЗАХОТЕТЬ чего-то.
Знаки на стенах вспыхнули белым. Таинство прошло по связанным мирам, словно гребень сквозь спутанные волосы. Зубцы прочёсывали слои бытия, отбрасывая неподходящее. Миллиарды сущностей исчезали из поиска одна за другой. Не видит. Не влияет. Желает. Не видит. Желает. Влияет недостаточно. Желает. Желает. Желает.
Зал содрогнулся. Накопленная за десятилетия сила сгорала за секунды, второй такой попытки у него не будет, но таинство найдет нужное существо, найдет, не может не найти, иначе получается, что он зря жил все эти годы, ведомый пустым желанием, немощный, высохший старик.
Из кладки посыпалась известковая пыль. Где-то наверху жалобно застонали старые стены.
Таинство замедлилось. А затем остановилось.
В центре начертанной архисложной фигуры ничего не появилось. Ни дыма, ни огня, ни разверзающейся бездны. Никто не шагнул из иного мира. Не прозвучал голос.
Просто в зале стало на одно существо больше. Воздух оставался пуст, но пустота в центре теперь не была пустой. Там находился самый настоящий демон. Орудие, зародившееся в каком-нибудь нефизическом мире, где способности предшествовали желанию и так никогда им и не становились.
Мужчина достал книгу с собственноручно начарченными письменами и принялся проверять способности своего призыва.
Демон видел реальность во всем великолепии. Перед ним лежали развилки вероятного: встречи, болезни, опоздания, случайно услышанные слова, письма, которые могли затеряться или прийти вовремя. Миллионы ничтожных причин и вероятностей.
Второе. Он мог влиять на эти вероятности.
Не создавать невозможное, для настолько абсурдно сильного призыва потребовались бы ресурсы всего королевства. Но это и не требовалось. Достаточно было лишь подтолкнуть монету к нужной стороне, задержать экипаж на перекрёстке, вложить любопытство в уже готовую мысль или мысль в нужную голову. Мир почти не заметит таких прикосновений. Люди называли их случаем, удачей, дурным предчувствием или собственным решением.
Тест. Сперва – тест.
Старый мужчина приказал демону прекратить существовать, и присутствие начало исчезать из комнаты немедленно.
Старик оборвал приказ прежде, чем тот завершился. Ни промедления. Ни страха. Ни попытки сохранить себя. Абсолютно безволен.
Старик позволил себе медленный выдох. Получилось! Получилось…
Теперь следовало задать цель. Пусть демон просмотрит всевозможные варианты. Пусть просеет их так же, как таинство просеяло миры.
Тело должно выдержать переселение. Оно должно оказаться достаточно молодым, здоровым и совместимым. Не пустая оболочка и не мертвец: повреждение уже начавшей разрушаться плоти сделает результат непредсказуемым.
И реальность нужно изменить так, что этот носитель должен прийти к его порогу сам. Переступить порог без принуждения и лечь внутрь второй ритуальной фигуры, не подозревая, что все его свободные решения были заранее обложены незримыми берегами.
Главное – следующее таинство должно пройти безупречно. Чужая душа должна истаять, но его душа – переселиться в новое тело без потерь. Вся его память должна сохраниться, а новое тело должно принять её без отторжения, без раздвоения личности, без уродливого смешения с прежним владельцем. Ни один инспектор, лекарь или системный навык не должен обнаружить следов замены.
Он сформулировал требование, и спрятанный в горле бес снова резанул воздух невозможными словами.
Демон принял приказ. И где-то далеко в прошлом и будущем начали выстраиваться причины.
Артефактор когда-то допустил маленькую оплошность при литье тренировочной сферы.
Целитель накануне важного испытания расслабился, вколов себе безопасную дозу морфина, а после того, как расслабился и пришел в себя, стал малость более рассеянным.
Кто-то перепутал снадобья, и ребенок в чьем-то чреве когда-то неизлечимо заболел.
Нужный рисунок оказался на нужной полке накануне испытания, раздувая в подростке пламя угасшей гордости и желания доказать миру, что он не хуже прочих, что он сможет зачерпнуть куда больше нейтральной маны, чем рекомендовано целителем и прогнать ее по телу без последствий.
Миллионы зубьев снова прошли сквозь реальность, причесывая прошлое и будущее так, как было нужно.
Реальность дрогнула и сместилось на микрон, легла в единственную допустимую борозду.
Подходящее тело придёт к его порогу. Носитель согласится на ритуал, а переселение завершится идеально.
Только тогда свет начал меркнуть. Сущность, выполнив приказ, стерла себя из всех реальностей.
Старый мужчина стоял в темноте, слушая собственное тяжёлое дыхание. Спина ныла, во рту чувствовался вкус крови: еще несколько дней он должен будет молчать – именно такую цену запросил бес.
Но молчание – малая цена за новую жизнь. Теперь ему больше не потребуется притворяться сломленным.
Оставалось лишь немного подождать.
