Текст книги "Системный тактик (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Системный тактик

Глава 1

Во двор я выехал почти вовремя. Солнце уже успело нагреть асфальт, подъездную дверь и металлический поручень у пандуса.

Во дворе пахло краской и сырой землей от клумб, где некто ранним утром полил аккуратненькие кусты.

Субботник, судя по объявлениям в домовой группе, должен был закрыть все проблемы разом: облезлые бордюры, заросшую дальнюю клумбу, вечный мусор возле гаражей, разбитые бутылки под сиренью, ржавую урну у второго подъезда.

У бордюра возле парковки работали трое: седой мужик из третьего подъезда, которого я постоянно видел по утрам с овчаркой, полная женщина в старой кепке (старшая дома, видимо) и парень лет двадцати, державший кисть с неохотой и страданием, будто его вытолкнули из квартиры силой и под угрозой смены замка.

Как-то маловато людей собралось. Договаривались на девять, я даже опоздал на несколько минут. Может, потом подойдут?

Рядом стояли открытые банки с черной и белой краской, стопка газет под крышкой, банка растворителя, а на испачканном каплями краски картоне лежали несколько чистых кисточек разного размера.

Я остановил коляску у края тротуара, посмотрел на руки этих троих, на их усталые лица и на пустые окна дома, за которыми наверняка сидело человек сто с больными спинами, занятыми детьми, важными делами и твердым убеждением, что именно их отсутствие ничего не поменяет.

– Дайте мне кисточку, – сказал я, подъезжая ближе и разворачивая коляску боком, чтобы не мешать проходу и не пачкать резину свежей краской.

Женщина в кепке обернулась первой, окинула меня взглядом от лица до подножек. Хотела возразить, но передумала. Не решилась обидеть человека, который приехал поработать туда, куда остальные не дошли на здоровых ногах.

– Кисточку? Конечно, держи, – она протянула мне кисть с длинной ручкой и вручила газету. – На, хоть на колени положи. Давай перила сверху покрасишь, а снизу мы пройдемся?

– Да, давайте.

Кисть шла неровно, потому что рука у меня быстро уставала от неудобного угла, зато сидеть рядом с перилами в коляске оказалось удобно. Через минуту я поймал нормальный ритм: окунуть кисть в краску, убрать лишнее о край банки, провести кистью раз пять, чтобы не пришлось переделывать, сдвинуться на ладонь вперед, снова окунуть кисть…

Седой мужик выпрямился, потер поясницу тыльной стороной ладони, посмотрел на дом и внезапно заговорил: громко, явно не собравшимся, а всем, кто прятался за окнами:

– В домовую группу писали три дня подряд! Звали людей выйти на пару часов, просили хоть как-то поучаствовать, а теперь снова вышли четыре человека. Остальные, небось, вечером начнут объяснять, что краску выбрали не ту, что раскрасили неровно, и двор у нас опять выглядит запущенным!

Я мысленно согласился.

Поколение выросло осторожное, хитро выучившее слова про свои права, про комфорт, личные границы, эмоциональное выгорание и заботу о себе. Я не считал себя старым, всего тридцать пять, но иногда мне казалось, что мы все вместе подошли к краю большой проблемы. Когда сменится поколение стариков, выросших в СССР и привычных к труду, уже некому будет вздыхать, выходить и делать. Вон, уже сейчас нас здесь четверо, а потом что будет?

Я красил вертикальные столбики и думал, что позвать людей в нынешнее время можно, но делать это объявлением в домовой группе бесполезно. Нет, народ надо завлекать хитрее, а объявление не создает желания поработать, не дает повода выйти в выходной из своей уютной квартирки. Субботник надо было подавать не в виде обязанности, а как-то иначе. Игрой, спором, вызовом, чем-то живым и достаточно заразительным, чтобы человеку захотелось стать частью события.

Способ Тома Сойера пришел в голову сам, и я усмехнулся, проводя кистью по облупившейся краске: заставить людей захотеть красить забор, убедить их, что им доверяют редкое удовольствие, дать каждому ощущение допуска к чему-то особому. Жаль, в нашем дворе этот способ не сработал бы, эту историю все знают.

А что сработало бы?

Хм…

Сработало бы другое: две-три девчонки в коротких топиках и шортиках и с кисточками, подпись в чате и в местных сторис: «Мальчики, выходите, нам одним бордюры не одолеть!». Через полчаса возле подъезда появились бы те, кто месяцами не замечал облезший двор, через час кто-нибудь принес бы колонку, еще через час началось бы соревнование между подъездами, а к вечеру нашлись бы люди с мангалом, термосами, водой и мешками для мусора. Может, даже посиделки бы устроили, как устраивали их раньше, во времена Союза.

Я даже прикинул, как это провернуть без лишнего позора: написать старшей дома (или подойти к ней напрямую, вон она, красит бордюр), она за администратора группы, найти пару соседок из тех, кто и так выкладывает фоточки с прогулок и кофе, предложить им позвать людей на «дворовый челлендж», снять короткое видео, где люди не выглядят загнанными добровольцами. Надо было не просить выйти на труд, а дать людям повод выйти к другим людям. Участие в видимом общем действии еще могло зацепить.

– Ты чего улыбаешься? – спросила старшая дома.

– Продумываю план дворового перевоспитания, – сказал я и описал, что стоит сделать. Парень с кистью впервые за все время оживился и даже кисточкой начал двигать быстрее.

Договорились, что ради эксперимента попробуем сделать это в воскресенье, если сегодня не докрасим.

Пару часов я поработал, потом ладонь занемела, поясница устала от долгого сидения в наклоне. Я вернул кисть женщине, пообещал спуститься еще раз после обеда и медленно покатил к подъезду.

Подъем по пандусу дался нормально, лифт пришел сразу, а коридор встретил пыльной тишиной. Закрыл квартиру на замок и снова остался один.

Может, я тоже во двор выбрался, чтобы с людьми побыть, а не поработать?

Дома было тихо и тоскливо. Холодильник гудел на кухне, часы в комнате громко тикали. Надо телевизор включить, чтобы бодрый голос какого-нибудь телеведущего разогнал тоску.

Я вымыл руки, насколько позволили раковина и старая губка, отмыл пальцы от черных пятен, посмотрел на ладони с остатками краски под ногтями и почему-то испытал спокойное удовлетворение, хотя сделал смешной объем работы, за который стыдно даже считать себя участником субботника. Тело устало, плечи ныли, шея затекла, но в этой усталости было хоть какое-то доказательство, что день прошел не зря.

Поем и обратно, решил я, доставая из холодильника контейнер с курицей, хлеб, сыр, немного салата, который уже начал вянуть у краев.

Я разогрел еду, поставил тарелку на стол.

Первый кусок курицы я прожевал торопливо, потому что хотел скорее вернуться к заметкам, а третий вдруг застрял в горле.

Я попытался вдохнуть и не смог: грудь дернулась, горло сжалось, но воздух не вошел. Глаза сами нашли стакан воды, хотя я уже понимал, что вода здесь не поможет. Я попробовал кашлянуть, но не вышло.

Внутри поднялась паника.

Я ударил себя кулаком в грудь, потом еще раз, попробовал наклониться вперед, оперся животом о край стола, как советовали в сети, дернулся, попытавшись надавить на низ груди, но коляска отъехала назад.

Воздуха не было.

Я знал, как делать самостоятельный прием Геймлиха, слышал советы и читал инструкции, но все они существовали для человека, который стоит, упирается в спинку стула, давит себе под ребра. Не для инвалида на коляске.

Я трижды слышал рассказы, как кто-то давился во время застолья, и каждый раз рядом были люди, шум, руки, крики, кто-то хлопал по спине, кто-то вызывал скорую, кто-то вспоминал нужный прием, и потом эту историю рассказывали другим с нервным смехом, с облегчением, с обязательным финалом о чудесном спасении. О случаях, где человеку становилось плохо дома, в одиночестве, я не слышал ни разу. Похоже, такие истории не переходят в семейный анекдот, потому что рассказчик просто умирает.

Я попытался взять телефон, но пальцы плохо слушались, экран расплывался перед глазами из-за навернувшихся слез. Я нажал боковую кнопку, хотел вызвать экстренный набор (хотя что они успеют?), но промахнулся, телефон упал на пол.

Я зацепился за край столешницы, подтянул коляску рывком, ударил животом в твердый край и получил очередной удар боли вместо воздуха.

Надо было выбираться из квартиры. Надо добраться до людей, до соседей.

Я развернул коляску неловким рывком и покатил к прихожей, хватая воздух ртом, как рыба. От кухни до коридора, от коридора до двери. Руки скользили по ободам, грудь ходила рывками, в ушах стучало.

Ключ торчал изнутри, но пальцы уже немели и плохо слушались. Я ухватил его, повернул не до конца, сорвал кожу у ногтя, повернул снова, услышал щелчок и всем корпусом навалился на дверь.

Дверь открылась. Я выехал, начал стучать кулаком в ближайшую соседскую дверь, не думая, кто там живет, не вспоминая имена.

Первый удар вышел слабым. Второй громче. Третий сорвался в скольжение костяшками по металлу. Я попытался крикнуть, но вместо голоса из горла вырвался едва слышный сдавленный хрип, после которого внутри все сжалось еще сильнее. Перед глазами поплыли темные пятна.

Я бил снова, ладонью, кулаком, предплечьем. В какой-то миг за дверью будто шевельнулась жизнь: щелкнул замок или мне очень хотелось это услышать.

Еще один удар.

Еще попытка вдохнуть.

Темнота густела. Коридор накренился, рука соскользнула с двери.

Уже ничего не видя, я повалился на пол. Щека почувствовала холод подъездной плитки.

Вот и все?

                                                        

Глава 2

Я очнулся от боли. Не от глухой, глубокой, давно въевшейся в тело тяжести, к которой успел привыкнуть за жизнь и которую уже не отделяешь от себя, а от новой, яркой, жгучей боли, разлитой сразу по груди, животу, рукам и… ногам⁈

Легкие втянули воздух так резко, что я едва не закашлялся. Сердце забилось быстро, горячо, слишком сильно.

Я хрипел, таращился в темноту над собой и не мог удержать ни мыслей, ни дыхания, ни расползающегося по груди дикого, неуместного счастья. Там, где в моей прежней жизни находились две сухие, холодные, мешающие конечности, которые приходилось перекладывать руками, разминать и беречь от пролежней, одевать с ненавистным терпением и таскать с собой каждый день, теперь было чувство ткани на коже.

Я не понимал, где нахожусь, почему не умер окончательно, почему воздух пахнет воском и травами, но в эту секунду мне было абсолютно плевать. Мир мог гореть, рушиться, разрываться на части, а я все равно лежал бы и думал только об одном.

Я чувствую ноги.

Они были слабые, ватные, дрожащие, но они БЫЛИ.

Я попытался согнуть колени, и они дернулись. Это получилось плохо, неровно, сопровождалось судорогой и болью, зато получилось. Я попытался сжать пальцы на ногах, хотя не помнил, как это делают, и вместе с тем тело знало это движение. Пальцы дернулись под тканью, стопы напряглись, мышцы дрогнули, а у меня перехватило дыхание.

Я могу ими двигать.

Я могу ими двигать!

Я лежал и не понимал, почему не кричу, почему не смеюсь, почему не плачу во весь голос, потому что за эту секунду я отдал бы все годы, деньги, всю свою коллекцию книг. Я столько раз представлял себе, что почувствую, если однажды смогу встать, что думал, будто готов к этому чуду, но никакая фантазия не могла вместить незнакомое ощущение ткани на ногах, слабой дрожи незнакомых мышц.

Мне было больно, страшно и плохо, но эта боль принадлежала живому телу.

Под кожей ползли колючие искры. Неприятные, частые, раздражающие, они шли тонкими дорожками от груди к плечам, от живота к бедрам, от шеи к пальцам. Это ощущение напоминало о котельной и пожарной лестнице: где-то рядом с этой стеной проходил поврежденный провод, и мы, будучи мальчишками, брались за железную лестницу, касались стены и ощущали легкое покалывание тока в ладонях.

Сейчас ток гулял по моему телу.

Я открыл глаза и наконец увидел, что нахожусь не в больнице.

Надо мной был высокий потолок с деревянными балками, между которыми висела бронзовая люстра с погасшими свечами. Воздух пах воском, лекарственными травами. Справа тихо потрескивало пламя. По стенам тянулись длинные тени, а под моей спиной находился холодный каменный пол, выложенный крупными плитами.

Да, это определенно не больница.

Вокруг находились люди.

Женщина в темно-синем платье сидела на коленях у моего плеча и сжимала мою ладонь обеими руками, прижимая ее к своей груди так крепко, что кольца на пальцах впивались мне в кожу. У нее было бледное лицо, красные глаза и сжатый рот, она держалась с тем отчаянным усилием, когда и хотелось бы заплакать, и не разрешаешь себе сделать это на чужих глазах.

– Корбин! – произнесла она дрожащим голосом, наклоняясь ближе. – Милый, посмотри на маму, пожалуйста! Не закрывай глаза и не уходи от меня, милый! Ты меня слышишь?

Корбин.

Имя оказалось странным и знакомым одновременно. Это было неправильно, я должен был испугаться, но я вернулся к самому важному, что только имело смысл. Я снова попытался пошевелить ногами. Колени откликнулись слабым дерганым движением, пальцы стоп сжались и разжались, ткань штанов скользнула по коже, а во мне поднялась такая чистая, неприличная радость, что весь зал окончательно потерял смысл.

Женщина сказала еще что-то, но я не разобрал слов.

Внизу, там, где в прежней жизни был холодный придаток, тощие до невозможности колени, ненавистный рудимент, с которым приходилось обращаться осторожно, хотя он того не заслуживал, теперь было живое тело.

– Корбин, посмотри на маму, – в очередной раз повторила женщина. И ее голос был наполнен такой тоской, что я наконец заставил себя оторваться от невозможного ощущения в ногах и посмотрел на нее.

Лицо было чужим, но внутри шевельнулось узнавание. Не мое.

Мать, – подсказала память. – Леди Мира Даллос.

Память нахлынула мягкой волной, даря мне и другие образы. Теплые руки, запах дорогого мыла, мягкий голос перед тренировками. Ладонь на плече. Настойчивые просьбы говорить о своих проблемах, сообщать, если станет тяжело, не терпеть, не геройствовать, не доказывать никому ничего.

Она была матерью Корбина. А я, получается (вот сюрприз), этот самый Корбин и есть.

За ее спиной стоял мужчина: высокий, сухой, с властным лицом и сединой у висков. Он сложил руки за спиной и держался неподвижно, с аристократической холодностью. Его веки были чуть опущены, подбородок напряжен, взгляд уходил в сторону, не смотря ни на женщину, ни на меня.

Отец, – всплыло в памяти. – Лорд Эдвин Даллос.

Вместе с именем пришло ощущение строгих кабинетов, тяжелых разговоров за закрытой дверью, коротких и равнодушных вопросов о самочувствии.

Я повернул голову туда, куда смотрел он.

У стены стоял мужчина в длинной темной одежде, подпоясанной широким ремнем с плоскими металлическими пластинами. На рукавах у него были нашиты узкие полосы с зелеными и серебристыми нитями, на груди висел кожаный футляр с инструментами, у пояса – несколько маленьких флаконов, застегнутых в отдельные петли. Руки он держал перед собой. Пальцы были чистыми, ногти короткими, на запястье виднелась тонкая цепочка с овальным знаком.

Лекарь.

Память Корбина услужливо подбросила картинку: этот человек приходил к Корбину после ушибов, перенапряжений и неудачных тренировок, прикладывал ладони к груди или животу, задавал вопросы о боли, смотрел на язык, зрачки, измерял пульс и говорил родителям что-то, что мальчик не всегда понимал. Вспомнить его имя не удавалось.

Лицо у лекаря было хмурое. С таким не сообщают радостные новости.

В зале были еще трое.

Седой мужчина с перевязанной рукой стоял ближе к жаровне. Широкие плечи, старая тренировочная куртка, прямой взгляд. Пальцы толстые и грубые, седые волосы, собранные сзади. Усталость на лице он даже не пытался прятать. Этого знаю. Мастер Хорн, наставник. Не тот ласковый взрослый, который поглаживает по голове за любую попытку что-то сделать, а человек, привыкший требовать результата.

Рядом с колонной стояла девочка лет двенадцати. Светлые волосы сбились у висков, лицо было заплаканным, руки сжаты перед грудью так крепко, что пальцы побелели. Элина. Младшая сестра. В памяти вспыхнула ее вчерашняя болтовня у двери и просьба побыть со мной в тренировочном зале. Кажется, я ей отказал. Грубо.

У двери, чуть позади всех, стоял молодой парень в ученической форме, которая сидела свободно в плечах. Он почему-то выглядел растерянным и виноватым и держался так, словно его пустили сюда из жалости.

Рейн. Ученик Хорна. Друг, помощник, спарринг-партнер, который иногда объяснял упражнения после занятий и не смеялся, когда Корбин путался в стойках. А путался он постоянно.

При взгляде на Рейна внутри поднималась черная, густая зависть.

Она была не моей: тело узнало его раньше. Вместе с именем нахлынуло ощущение обиды, сравнения, странная смесь благодарности, унижения и болезненной привязанности.

Рейн был рядом, когда у Корбина не получались упражнения. Рейн показывал, как правильно выполнять что-то. Рейн не хвастался, когда его хвалили, а хвалили его часто. Рейн был ЛУЧШЕ.

Седой наставник заметил, что я смотрю уже осознанно, и его лицо изменилось. На нем не появилось радости, но он облегченно перевел дыхание.

– Он пришел в себя, госпожа Даллос, – сказал лекарь, опустившись рядом и коснувшись пальцами моего запястья. – Дыхание неровное, пульс высокий, но сознание вернулось.

Мира Даллос всхлипнула так, что ее плечи дрогнули, но ладонь мою не выпустила.

– Корбин, милый, скажи хоть что-нибудь! Ты меня слышишь? Понимаешь, где находишься? Корбин, я не вынесу молчания!

Я открыл рот, но горло все еще жгло, а язык плохо слушался.

– Слышу, – выдавил я, и голос оказался выше, тоньше, моложе, чем должен был быть.

Мой голос.

И не мой.

Мать Корбина закрыла глаза, прижала мою ладонь к губам и на несколько секунд застыла. Я чувствовал ее дыхание кожей. Это было слишком близко, слишком сильно, слишком чуждо, но вместе с тем внутри, под моим собственным страхом, шевелилась привычная детская потребность не огорчать ее.

– Слава Всемилостивым, – прошептала она, а потом сразу подняла голову к лекарю. – Вы сказали, что он пришел в себя? Значит, теперь вы можете объяснить, почему проверка, которую вы все называли бережной и безопасной, закончилась тем, что мой сын упал на пол бездыханным⁈

Отец за ее спиной закрыл глаза.

Хорн сжал челюсти и процедил:

– Сегодняшний провал испытания не был случайностью, госпожа Даллос. При всем уважении к вам, к лорду Эдвину и к вашему дому, я больше не могу делать вид, что мальчик всего лишь отстает от остальных и со временем догонит группу.

Женщина резко повернула голову.

– Не сейчас, мастер Хорн! – сказала она с такой неприязнью, что Элина у колонны вздрогнула. – Мой сын лежит на полу после приступа, лекарь еще не сказал мне, насколько все опасно, а вы снова начинаете разговор о занятиях!

Мастер Хорн поклонился, но не отвел взгляда и не замолчал.

– Простите, госпожа, но я слишком часто слышу «не сейчас, мастер Хорн» в этом доме. И каждый раз они означают, что неприятный разговор снова откладывается до следующей беды. Я не желаю, чтобы после очередного срыва учебной техники Корбин уже не очнулся.

– Хорн, – произнес отец.

Наставник посмотрел на него и все равно продолжил:

– Лорд Эдвин, я уважаю ваш Дом и много лет работаю с вашими людьми. Скажу прямо: лучше остановить боевые тренировки сейчас, чем ждать, пока мальчик потеряет сознание в лесу, на дороге или во время учебного боя.

В зале стало очень тихо. В жаровне треснул уголек.

Я лежал на камне, сжимал пальцы ног и одновременно слушал взрослых, которые обсуждали жизнь мальчика, в чьем теле я оказался.

Память вспыхнула обрывками.

Тренировочный зал, но не этот малый зал Дома Даллосов, а более широкий, с длинными окнами, рядами учеников и совершенно другим наставником, более гладким, улыбчивым и неприятно вежливым. Я стою в группе, держу руки не там, где нужно, задерживаю дыхание на середине движения, путаю перенос веса и вижу, как у остальных это выходит спокойно, привычно, без заметного усилия. Кто-то смеется, но смех быстро обрывает наставник, потому что смеяться над сыном Даллосов чревато проблемами.

Потом появляется мать.

Она входит в зал, разговаривает с наставником, держит голос ровным, просит не перегружать Корбина и давать ему задания по силам, потому что «мальчик старается, но после занятий у него дрожат руки, болит голова и он долго не может уснуть». Наставник кивает. Задания действительно становятся мягче. «Корбину на сегодня достаточно». «Корбин пока пусть повторит базу». «Корбин не участвует в парной отработке, ему рано».

Материнская ладонь ложится на плечо.

Улыбка Корбина появляется в ответ – благодарная, смущенная, облегченная. У него не получались упражнения, а теперь выходят, потому что упражнения стали легче. Мама помогла. Остальные в это время уже переходят дальше, а Корбин топчется на месте.

Другой обрывок.

Отец забирает меня после тренировки и долго говорит с наставником у выхода. «Без лишней жесткости». «Нам не нужны травмы». «Он еще выправится, главное – не отбить желание». Отец сыплет деньгами, использует давние договоренности, приглашает учителей, приказывает купить артефактные мази, редкие сборы. Даже всевозможные проверки переносят в домашний зал, чтобы те прошли без зрителей, чтобы отец сам выбрал, что сообщать другим Домам и что писать в отчете.

Сегодняшняя проверка так и проходит, в малом испытательном зале Дома Даллосов, за закрытыми дверьми. Только семья, мастер Хорн, лекарь и Рейн, который так часто бывает здесь, что уже практически младший член семьи. На подставке бледно светится артефактная сфера. Корбину нужно было взять ее в руки, втянуть ману, прогнать по энергоканалам и вернуть обратно в артефакт. Этим он показал бы вместительность внутреннего резерва, устойчивость каналов и реакцию на мягкое внешнее воздействие.

Корбин кладет ладони на холодную поверхность, пытается выполнить требуемое, но получает резкую вспышку. В груди растекается боль, под кожей – неуправляемый жар. Крик матери, голос Хорна, чьи-то руки, что тянутся ко мне, но не успевают меня подхватить. Удар затылком о каменный пол, темнота.

Мне следовало ужаснуться. Выходит, я умер и оказался в чужом теле. Вокруг толпятся люди, которые знали не меня, а Корбина. В голове лежат чужие обиды, чужие привычки, чужие привязанности, чужое детство и чужая семья. Меня называют сыном, и какая-то часть тела отзывается на это раньше, чем мой разум успевает сказать, что это ошибка.

Лекарь отпустил мое запястье, поднял голову и посмотрел сначала на мать, потом на отца.

– Резерв мальчика нестабилен, – он с заметной осторожностью подбирает слова. – Энергоканалы почти перестали расти, их проводимость ниже ожидаемой для его возраста и происхождения. Реакция на нагрузку чужой маной опасная, что мы сегодня увидели даже на щадящем режиме сферы.

Мать сжала мою ладонь крепче.

– Говорите яснее, – потребовала она, хотя голос у нее дрогнул. – Я не хочу слушать пространные объяснения, когда речь идет о моем ребенке!

Лекарь помолчал, подбирая слова.

– Я не стану утверждать, что боевой путь для него невозможен, потому что в таких вопросах редко бывает полная невозможность, – сказал он наконец. – При текущих данных подготовка Корбина как бойца будет… будет довольно сложной, требующей постоянного контроля. Нагрузки, которые другим его ровесникам по плечу, для него непомерны.

Хорн коротко выдохнул носом. И я вспоминаю, что он говорил об этом уже не раз, а его не слушали.

– Что вы посоветуете? – спросил отец, не открывая глаз.

– Достаточно много, – ответил лекарь. – Я бы запретил работу с внешней маной до подробного обследования, отменил любые упражнения, где нужно использовать резерв, убрал парные техники. На ближайшие недели я оставил бы только восстановление, наблюдение и мягкую физическую подготовку.

Мягкая физическая подготовка? Эти слова едва не довели меня до истерики. Смех сейчас был бы диким и неуместным. Мальчик в этом теле провалил испытание, семья получила подтверждение, что наследник не потянет боевой путь. Да все это уже случилось из-за «мягкой физической подготовки»!

Пока мать всхлипывала и шептала что-то утешающее, я принялся осторожно шевелить ногами. Мне хотелось подняться немедленно, прямо сейчас встать с этого холодного камня, даже если тело рухнет обратно через секунду, даже если все вокруг закричат, даже если лекарь запретит, потому что в моей голове не осталось ничего важнее одного вопроса.

Смогу ли я встать?

– Корбин, – тихо сказала Элина у колонны. Мать резко обернулась на голос, может, готовая скомандовать «не мешать брату», но девочка уже сделала шаг вперед. – Ты правда нас слышишь? Ты помнишь меня? Ты так страшно упал… я думала, ты больше не откроешь глаза, и никто мне ничего не объяснял, только говорили стоять дальше и не мешать…

– Элина, стой там, – сказал отец негромко. – Сейчас лекарь работает, а твоему брату нельзя волноваться.

Девочка остановилась, прикусила губу и быстро закивала.

Я посмотрел на нее и нашел в себе ответ, который принадлежал и мне, и одновременно не мне.

– Помню, – сказал я хрипло. – Ты Элина.

Рейн у двери опустил взгляд.

Я заметил это и неожиданно для себя ощутил, как внутри Корбина болезненно дернулось что-то старое. Рейн тоже переживал. Рейн был здоровым, сильным ребенком, растущим как надо, но он мне не завидовал, не смеялся и не радовался моему провалу.

Хорн повернулся к лекарю.

– Его можно перенести в комнату?

– Через несколько минут, – ответил лекарь. – Сначала я должен убедиться, что судороги не повторятся, и снять остаточное возбуждение в каналах, иначе его будет лихорадить до ночи.

– Судороги? – переспросила мать.

– Краткие, после падения, – сказал лекарь и сразу добавил, видя ее лицо: – Они уже прошли, госпожа Даллос. Однако я хочу, чтобы вы понимали серьезность реакции. Испытание проводили не на пределе, а в условиях, которые были выбраны как наиболее щадящие. И даже так…

Мать посмотрела на отца.

– Эдвин, ты слышишь? Это семейное крыло, закрытый зал. Здесь присутствовал лекарь, проверку проводили без особой нагрузки, и даже так мы едва не потеряли его.

Отец медленно кивнул, посмотрел на меня, и я впервые увидел на его лице не властность, а растерянность человека, у которого закончились привычные способы решать задачу.

– Сейчас главное, чтобы Корбин восстановился, – произнес он. – О тренировках, наставниках и дальнейшем пути мы поговорим после заключения лекаря.

Хорн не стал спорить.

Я мог сказать, что я не пятнадцатилетний ребенок, которым меня считают, я взрослый тридцатипятилетний мужик. Я многое пережил. При всей своей ситуации я нашел достойную работу, злился, терпел и мечтал столько, сколько лорду Даллосу, наверное, не снилось. Я стыдился своего тела и своей слабости, я привык к чужим жалостливым взглядам. Я ненавидел лестницы, ненавидел плохие узкие пандусы, ненавидел фразу «вам помочь?», когда ее произносили так, что отказ являлся бы черной неблагодарностью. Я знал, что такое рассчитывать силы до конца дня, знал, что такое – зависеть от ширины дверного проема, от лифта, от чужой занятости, от мокрого пола.

Но после этого заботливые родители точно увезли бы меня в местный аналог психбольницы.

Лекарь положил ладонь мне на грудь, вторую – на живот. Под кожей снова прошли искры, более холодные и ровные. Я напрягся, потому что ощущение чужой силы сразу вызвало память о вспышке сферы, но лекарь заметил это:

– Не сопротивляйся, Корбин. Я не вливаю энергию в тебя, только снимаю остаточную ману, чтобы выровнять сердцебиение.

Я послушался не потому, что доверял ему, а потому что аритмия все еще пугала. Я не хотел снова провалиться во тьму, даже если эта тьма могла оказаться единственным способом проснуться обратно в прежнем мире.

Нет, я не хотел обратно. Там у меня, конечно, была своя жизнь, какие-то дела, незаконченные планы. Моя квартира, моя коляска, мои привычки, мой мир. Здесь были чужие родители, чужое имя, чужие проблемы: проваленная проверка, слабый резерв и наставник, который уже мысленно ставил крест на боевом будущем мальчика.

Но здесь были и ноги.

– Что ты чувствуешь? – спросил лекарь.

– Ноги.

Мать побледнела.

– Что с ногами?

– Чувствую, – ответил я, с трудом подбирая слова, потому что голос дрожал, а язык казался незнакомым. – Я чувствую ноги.

Люди переглянулись.

– Онемение? – переспросил лекарь. – Жжение в стопах, потеря чувствительности, боль при движении?

– Нет, – сказал я и снова пошевелил пальцами ног под тканью. – Они двигаются.

Мира Даллос прижала мою ладонь к себе и посмотрела на лекаря так, будто требовала немедленно объяснить и это тоже.

– После перегрузки возможны странные ощущения в конечностях, – сказал он успокаивающе.

Я почти не слушал.

Мое внимание снова ушло вниз. Я осторожно напряг бедра, потом попытался подтянуть пятки ближе. Движение вышло слабым, жалким, сопровождалось болью в животе и дрожью по всему телу, но колени сдвинулись на ладонь, может, больше. Зато они сдвинулись по моей воле.

Я закрыл глаза.

– Корбин? – испугалась мать.

– Я здесь, – сказал я, и эти слова были нужны ей, хотя обращены были ко мне самому. – Я здесь.

– Мальчик должен отдохнуть, – сказал лекарь. – Предлагаю перенести его в комнату, дать теплый настой. Завтра я проведу полный осмотр каналов, но боевые занятия до моего разрешения запрещены.

– До вашего разрешения? – уточнил Хорн.

Лекарь посмотрел на него с усталой прямотой.

– До моего письменного разрешения, мастер Хорн. И даже после него объем нагрузки придется пересмотреть.

Как жаль, разнеженный мальчик не оправдал ожиданий семьи.

Сегодняшний день должен был раздавить Корбина. Может, раньше и раздавил бы. Увы, я его проблемы даже за проблемы не считал.