Текст книги "Чёрный ратник 5 (СИ)"

Автор книги: Макс Гато

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Соловьёв забрался на небольшой пригорок и глядел на дорогу из-за кустов.

– Трое, – прошептал он. – Спешились, лошади привязаны рядом. Один у колодца, двое сидят, едят что-то. Вооружены саблями, а у одного короткий лук.

– Опознавательные знаки? – спросил я.

– Ничего явного, – отозвался Соловьёв, рассмотрев мятежников повнимательнее. – Сапоги не наши, уж больно дорогие.

Я подполз к Соловьёву и посмотрел на Липовку сам. Трое всадников расположились у колодца на краю деревни. Вернее, того, что ей когда-то было. сейчас же это были три оставленных двора с заколоченными окнами. Мятежные разведчики отдыхали перед обратной дорогой или ждали кого-то. Лошади действительно были подкованы по горному, и один из троих носил на поясе кроме сабли ещё и кинжал с рукоятью, обмотанной синей лентой с серебристым гербом. Булатовские.

Булатовская разведка, ещё и в полутора днях пути восточнее, чем ей полагалось быть.

– Берём, – тихо скомандовал я. Ждать было нельзя. – Соловьёв, лучника. Иван и Громов, двое у колодца. Ярослава, с тебя лошади, не дай никому сбежать. Я прикрою на случай неожиданностей.

Отряд рассредоточился за считанные мгновения.

Всё началось быстро. Соловьёв всадил стрелу лучнику в плечо до того, как тот потянулся к луку. Иван вышел из-за угла ближайшего дома и обрушился на ближнего разведчика градом тяжёлых ударов. Громов одновременно зашёл с другого фланга. Ярослава перерезала привязи мятежных лошадей, и животные шарахнулись в стороны, лишив разведчиков возможности отступить.

Бой длился меньше минуты. Разведчик, в которого попал Соловьёв, попытался выхватить саблю левой рукой, и получил вторую стрелу в бедро. Он упал и больше не дёргался, только зажимал рану и тяжело дышал. Второй разведчик скрестил клинок с Иваном и продержался ровно два удара, после чего обух топора впечатался ему в висок и он осел на землю. Третий, увидев расклад, бросил саблю и поднял руки.

– Не убивайте, – быстро выдохнул он.

Я подошёл к нему вплотную.

– Разведка Булатова? – спросил я, глядя на ленту.

Пленный сглотнул. Молодой паренек, лет двадцати, бледный и испуганный. Явно не ветеран, и на булатовских не похож.

– Третий разъезд, – выдавил из себя он. – Кавалерия Булатова.

Я обыскал его, а Соловьев связал ему руки, чтоб не дергался.

– Что вы забыли, – сурово спросил я, – так далеко на востоке?

Пленный замялся. Я положил ладонь на рукоять клинка и чуть сдвинул его в ножнах. Скрежет металла заставил пленного заговорить.

– Нас выслали три дня назад. Проверить дорогу на Ярмут, посчитать ваши посты и патрули, оценить проходимость тракта для конницы.

– Проходимость тракта для конницы, – повторил я. – Ваша армия разве не на Тёмной Поляне?

Пленный отчаянно замотал головой.

– Нет. Мы ушли с Тёмной Поляны пять дней назад. Стрешнев приказал выдвигаться вперёд. Вся армия идёт на восток.

Я крепче сжал зубы. Проверить говорил ли пленный правду у меня возможности не было.

– Где сейчас ваша основная позиция? – спросил я пленного.

– Не знаю точно, – выпалил он. – Нас отправили вперёд, мы не видели лагерь уже три дня. Но когда мы уходили, армия стояла у Суходолья, в дне пути отсюда.

Суходолье. Я знал это место по карте. Широкая долина, заросшая выгоревшей и высохшей травой, открытое пространство со всех сторон. Никаких холмов, никаких естественных укреплений. Идеальное поле для кавалерии. Полная противоположность Тёмной Поляне с её холмами и рекой.

Стрешнев не стал ждать, пока мы придём к нему. Он двинулся к нам. Прошёл через Тёмную Поляну, не останавливаясь, и занял позицию восточнее, ближе к Ярмуту, на местности, которая играла ему на руку. Весь план Борислава с холмами, рекой и фланговыми привязками полетел к чертям.

– Свяжите его и заткните рот, – приказал я, кивнув на пленного. – Он поедет с нами.

Раненого бойца я добил одним ударом клинка. Быстро и точно, чтоб не мучался. Везти с собой два лишних груза мы не могли, и, судя по ленте, пленный из булатовских был ценнее.

Иван связал руки пленному за спиной, быстро и без суеты.

Я написал записку Савелию, короткую, в пять строк: мятежная армия покинула Тёмную Поляну, выдвинулась восточнее, ориентировочно Суходолье, булатовская разведка обнаружена в полутора днях от Ярмута.

– Матвей, – позвал Громова я. – Отвезёшь пленного и записку к основной колонне. Найди Савелия или Борислава. Передай лично в руки, никому другому.

– Понял, – Громов подхватил связанного пленного за шиворот и потащил к лошадям.

Мы остались вчетвером.

– Что делаем? – спросил Иван, вытирая обух топора о траву.

– Идём дальше, – ответил я. – Булатовский мог соврать, чтобы сохранить жизнь. Мне нужно увидеть их позицию своими глазами.

Мы двигались весь остаток дня. Без дорог, лесом, по широкой дуге, обходя возможные мятежные патрули. Соловьёв вёл нас дальше, читая лес, а я продолжал контролировать фланги аурным зрением. Ярослава и Иван замыкали, держась на расстоянии прямой видимости.

Следы мятежной армии стали появляться к вечеру. Кострища, вытоптанная земля, колеи от тяжёлых телег, сломанные лошадьми ветки. Армия прошла здесь дня два-три назад, и прошла не таясь. Стрешнев не прятался. Он шёл вперёд, открыто, с уверенностью человека, который знал, что кавалерия Булатова прикроет любой манёвр.

Нам несколько раз приходилось притаиваться и менять маршрут, чтобы не попасться мятежным разъездам. Но нам удавалось оставаться незамеченными.

Ближе к закату мы поднялись на невысокий хребет, поросший редким сосняком. Деревья здесь стояли достаточно далеко друг от друга, чтобы между стволами открывался обзор на запад.

Соловьёв первым добрался до вершины. Он лёг на землю, подполз к краю и замер. Потом обернулся, и я по его лицу всё понял ещё до того, как он открыл рот.

Я подполз к нему и посмотрел на запад. Там были мятежники.

Армия, притом вся целиком. Они раскинули шатры и палатки, лошади ржали и переступали с ноги на ногу у конвоязей, вверх тянулся дым от костров, а на д лагерем развевались мятежные знамёна. Палатки тянулись от одного края долины до другого. Я считал, прикидывая по площади и по плотности шатров. если здесь остановилась вся армия, то мятежников было не меньше, чем нас. Только магов Ковена или их монстров я нигде не видел.

И вокруг никаких холмов. Ни реки, ни оврага, ни даже леса по краям Суходолья. Голая равнина простиралась во все стороны. Конница может разогнаться с любой стороны и ударить куда хочет.

Я посмотрел на западный край лагеря и выругался про себя. Коновязи стояли рядами, длинными, бесконечными, и к ним были привязаны сотни лошадей. Булатовская кавалерия в полном составе. Стрешнев выбрал это поле специально для неё. Здесь Булатов стоил вдвое больше, чем на Тёмной Поляне, а наш план с холмами и рекой годился теперь разве что на растопку.

Ярослава подползла и легла рядом. Посмотрела вниз. Я услышал, как воздух вырвался у неё сквозь стиснутые зубы.

– Вот же сукин сын, – тихо выругалась она.

Иван тихо шевелил губами и считал.

Внизу, в долине, тем временем загорались новые костры. Мятежная армия устраивалась на ночлег на поле, которое сама выбрала, в дне пути от Ярмута. Там, где их быть не должно.

Глава 10

– Что делать будем? – тихо спросил Соловьёв.

Редкие деревья скрывали нас от посторонних взоров, но долго находится рядом с лагерем мятежников было просто опасно. Тем более, когда здесь появятся маги, то вокруг вспыхнет настоящая защита из заклинаний и оберегов, а не простенькие ловушки.

– Уходим, – прошептал я.

Обратно в имперский лагерь мы добрались только следующим утром. Пришлось попетлять от мятежных патрулей и переждать конные разъезды.

Лагерь стоял на восточном берегу безымянной речушки, в нескольких часах пути от того хребта, с которого мы смотрели на мятежников. Борислав нашёл единственную приемлемую позицию в округе: пологий берег, подъём от воды шагов в тридцать, и за спиной редкий лес, который хотя бы прикрывал обозы снабжения. По сравнению с Тёмной поляной, просто берег повыше вражеского.

Могло быть хуже. Ненамного, но могло.

Громов ждал нас у восточного въезда в лагерь. Судя по его лицу, ночь была небогата на сон.

– Пленного забрали, – доложил он вместо приветствия. – Савелий с ним уже второй час работает.

– И как? – спросил я, слезая с коня.

– Молодой, нервный. Рассказывает всё, что знает, и половину того, что не знает, лишь бы не тронули. – Громов сплюнул на землю. – Не булатовский, точно. Из ополченцев, прибился к разъезду месяц назад, а ленту в карты выиграл. Но кое-что полезное выложил. Стрешнев и вся его свита стоят в центре мятежного лагеря. Булатов с конницей – на западном краю. И в обозе у мятежников есть крытые телеги, к которым никого не подпускают.

Крытые телеги могли быть чем угодно. От снабжения до ковенских запасов на будущее.

– Борислав знает, что мы вернулись? – спросил я.

– Знает. Просил зайти, как появитесь.

Борислав находился в командном шатре и разговаривал с Георгием и тремя старшими командирами. Карта на столе перед ними была новой, наспех перерисованной, и вместо Тёмной Поляны на ней была обозначена та самая долина, которую я видел с хребта. Суходолье, вытянутое прямоугольником с запада на восток, и тоненькая линия речки между двумя позициями.

Борислав отвлекся от карты, как только я вошел.

– Видел? – коротко спросил он.

– Видел, притом лично – подтвердил я. – Вся армия уже добралась, конница на западном краю, лагерь развёрнут фронтом на восток. Мы насчитали примерно столько же людей, сколько у нас. Может, чуть больше.

Борислав нахмурился и посмотрел на карту.

– Мой план был хорош, – спокойно произнёс он, – но только для Тёмной Поляны. Здесь он не работает. Открытое поле, никаких естественных привязок, конница Булатова может разогнаться с любого направления. Единственное, что у нас есть, это речка.

Борислав указал на небольшую линию на карте.

– Мелкая, колено глубиной, – вздохнул он, – но берег на нашей стороне чуть выше. Лучше, чем ничего. Хотя Булатова не остановит.

– Может, – предложил один из командиров, пожилой полковник из центральных полков, – отступить на позицию лучше?

Борислав с Георгием переглянулись. Цесаревич сегодня выглядел уже лучше, чем на последнем совете командиров.

– И отдать Стрешневу ещё два дня и ещё тридцать вёрст⁈ – взревел Борислав. – Он и так стоит в двух днях пути от Ярмута. Ещё одно отступление, и воевать будем под городскими стенами.

Полковник замолчал.

– Стоим здесь, – решил Борислав, немного успокоившись. – Речка есть, лес за спиной, фланги загибаем назад. Не идеально, но воевать можно.

Георгий, который всё это время молчал и смотрел на карту, наконец поднял голову.

– Сколько у нас времени? – холодный тон цесаревича добра не сулил.

– Дня два-три, пока они решатся напасть, – ответил Борислав. – Стрешнев тоже видит речку и знает, что лезть через воду под нашими стрелами выйдет для него слишком дорого. Он подождёт, пока не найдёт способ обойти или пока не решит, что атака в лоб того стоит.

Два-три дня. Совсем короткий срок.

– Семён полезет в лоб, – задумчиво произнес Георгий, – только если будет уверен в победе. Своих людей он на убой не отправит.

– Там могут быть не люди… – раздался голос имперского командира.

Настроение в палатке стало хуже.

– Волк Тим, – Борислав повернулся ко мне. – Твой отряд в следующие дни будет работать на передовой линии. Патрулирование бродов, разведка того берега, доклады каждые шесть часов. И ещё, – он понизил голос, – ты говорил про крытые телеги в их обозе. Если сможешь подтвердить, что именно в них…

Борислав осекся, понимая сложность задачи.

– Сделаю, что смогу, – невозмутимо ответил я.

– Сделай, Тим, – серьёзно сказал Борислав. – И мы сделаем.

Следующие три дня слились в одну непрерывную полосу патрулей, коротких стычек и ночей без полноценного сна. Мятежники подобрались ближе к речушке. Было ли это связано с появлением магов Ковена или нет – большой вопрос.

Две армии стояли по разные стороны речки и смотрели друг на друга. Днём мятежники жгли костры, и дым тянулся к нашему берегу вместе с запахом еды и лошадиного навоза. Ночью огни их лагеря отражались в воде, и часовые на обоих берегах видели силуэты друг друга.

Мой отряд работал без устали. Днём шло патрулирование вдоль берега, проверка бродов, наблюдение за тем берегом. Ночью короткие вылазки. Я брал Соловьёва и Ярославу, и мы переходили речку в темноте, по пояс в ледяной воде, и ползли к мятежному лагерю на дистанцию, с которой можно было увидеть или услышать хоть что-нибудь.

Чёрная аура в этом деле сильно помогала, и на вторую ночь я нашёл то, что искал.

Крытые телеги стояли на южной окраине лагеря, четыре штуки, в ряд. Охрана – шестеро человек, не в мятежных цветах, а в тёмной одежде без знаков. Явно ковенские, и пришли совсем недавно. Я лежал в сырой траве в сорока шагах от ближайшей телеги и слушал.

На телегах стояли печати, едва заметно сверкающие магией. Я подозревал, что было внутри, но четыре телеги – это не сотни монстров. Лишь один раз, на пересменке ковенских сторожей, обереги на телегах замерцали. И из-под брезента донеслось дыхание. Тяжёлое, ровное и множественное. Несколько живых существ, явно крупных, дышали в унисон, и этот звук я узнал сразу.

Задерживаться я не стал, и сразу же пополз обратно к речке.

– Твари Ковена в лагере, – доложил я Савелию утром. – Минимум четыре телеги, охрана шесть человек, ковенские маги. Внутри живые существа, несколько голов.

Савелий выслушал меня и отправил отдыхать. Хороших новостей перед боем не было.

На третий день мятежники начали прощупывать наш лагерь.

Первая стычка случилась на рассвете, южнее основной позиции. Мятежный отряд разведки обнаглел и семь человек попытались перейти речку, да только почти сразу столкнулись с нашим патрулём. Короткая перестрелка закончилась двумя телами в воде и отступлением мятежников.

Второй контакт произошёл ближе к полудню, уже на нашем участке. Я увидел их первым: шестеро верхом, спешились у брода и начали неторопливо переходить под прикрытием магической завесы. Только вода заколыхалась, и незаметно вести лошадей по каменистому дну было сложно.

– Соловьёв, – тихо позвал я, и лучник среагировал молниеносно.

Две Бронебойные стрелы ушли одна за другой. Первая попала ведущему разведчику в грудь, пробив броню и кости. Он рухнул в воду и больше не поднялся. Вторая зацепила следующего в плечо. Мятежник понял, что их обнаружили, развернулся и побежал обратно. Остальные поняли расклад и тоже повернули назад.

И только один из мятежников, здоровый мужик, с саблей и щитом, перешёл остаток речки бегом и полез на наш берег. За ним второй, помельче, с коротким копьём.

Я рванул им навстречу.

Здоровяк замахнулся саблей сверху. Я ушёл влево, пропустил удар мимо уха и ткнул его клинком в бок, прямо под руку. Клинок, окутанный аурой, вошёл между рёбрами, мужик захрипел и осел на колено.

Второй бросил копьё, метя мне в грудь. Я отбил древко левым клинком. Рука почувствовала отдачу, но я всё-равно шагнул вперед и опустил меч на голову разведчика сверху вниз. Клинок Подмастерья разрубил шлем, но разведчик успел дёрнуться и завалиться назад. Он покатился по берегу в воду и Иван, подоспевший с фланга, вколотил его обухом топора в речное дно.

Итог боя был налицо. Двое тел в воде, берег наш, а оставшиеся мятежники бежали.

Ярослава стояла рядом, меч в правой руке, красная аура тлела на клинке. Она не вступила в бой, потому что не успела. Иван тоже подоспел в последний момент.

– Быстро закончилось, – заметил Соловьёв с берега, опуская лук.

– Разведка боем, – ответил я, вытирая клинок о траву. – Проверяли, как быстро мы реагируем и сколько нас на этом участке.

– Немного увидели, – усмехнулась Ярослава.

– Наш дозор они обнаружили, – спокойно возразил я. – Так что нам придется менять позицию.

– Зато, – гордо заявил Иван, – Они теперь подумают, прежде чем лезть сюда во второй раз.

Не подумали. К вечеру была ещё одна стычка, покрупнее. Десяток вольных ратников попытался закрепиться на нашем берегу у бокового брода, и мы их оттуда выковыривали почти час, пока не подошло подкрепление из соседнего сектора. Иван получил пару неприятных ссадин. Ярослава на этот раз подоспела вовремя и вода окрасилась в цвет её ауры. Громов прикрывал нас Щитами и Барьерами, и сломал черенок копья, которое в него бросили, голыми руками.

А уже вечером того же дня произошло то, чего никто не ждал.

Мы сидели у костра, сушили портянки и доедали кашу, когда со стороны штабного шатра прибежал гонец. Молодой Ворон, заприметив меня, тут же выпалил:

– Волк Тим, к Бориславу. Срочно.

Я переглянулся со своими, поднялся на ноги и отправился к командованию. Что-то я туда зачастил.

В штабном шатре оказалось людно. Борислав, Георгий, Савелий, и ещё пятеро старших командиров. На столе лежал свиток с печатью, которую я не узнал. Георгий стоял с этим свитком в руке и говорил. И по лицам присутствующих было видно, что-то, что он говорил, нравилось не всем.

– … поединок, – закончил фразу Георгий. – Один на один, по старому обычаю. Чей воин побеждает, тот берёт поле. Проигравшая сторона отходит. Я готов дать слово от имени Императора: бойцы ниже командного ранга получают амнистию. Пленных не казним, разоружаем и отпускаем. Мятеж заканчивается без большой крови.

В шатре повисла тишина. Я предложение цесаревича понял сходу. Он хотел закончить бой малой кровью. Немного наивно, но цесаревич знал князей и их Рода с детства, и со многими тренировался и сражался. Теперь же они оказались по другую сторону баррикад.

– Разве Стрешнев согласится? – с сомнением в голосе спросил Савелий.

– Я отправлю предложение утром, – невозмутимо ответил Георгий. – Под знаменем перемирия. Он может отказаться, и тогда мы будем сражаться, как планировали. Но он может и согласиться, потому что его потери на переправах растут, и он знает, что лобовая атака через речку это самоубийство.

– Он нарушит условия, – тихо произнёс Борислав.

В голосе орденского командира не прозвучало и тени сомнения.

– Может и нарушит, – согласился Георгий. – Но если мы даже не предложим, мы потеряем возможность закончить всё малой кровью. А если он нарушит слово – вся его армия увидит, что слово мятежного вождя не стоит ничего.

Борислав стоял, скрестив руки, с двуручным мечом за спиной. Его лицо было непроницаемым. Я видел, как он просчитывает: если Стрешнев согласится и выставит сильного бойца, кто пойдёт от Империи?

– Если предложение будет принято, – Борислав посмотрел на Георгия, – воином от Империи буду я.

Георгий возражать не стал. Он ожидал этого ответа.

– Кого выставит Стрешнев? – спросил один из командиров.

– Булатова, – предположил Савелий. – Он их сильнейший боец.

– Булатов – кавалерист, – возразил Борислав. – В пешем поединке он слабее, чем в седле. Стрешнев это знает. Он выставит кого-то другого.

В палатке раздались голоса. Личность кандидата от мятежников могла бы помочь с подготовкой к бою. Хотя, Борислав, полагаю, справится в любом случае. Было озвучено несколько вольных ратников, пара воевод и только потом прозвучало знакомое мне имя.

– А если Глинский?

Глинский. Он участвовал в бою на Красном броде и держал один из флангов мятежников. Амбициозный, дерзкий и умелый. Он подходил, если Стрешнев хотел показать силу или избавиться от человека, который слишком часто действует самостоятельно.

– Глинский – Волк, – я подал голос впервые за собрание. – Борислав – Медведь. Поединок будет коротким.

– Не обязательно, – Борислав посмотрел на меня. – Глинский хорош, и он молод. Молодые бьются отчаянно, а отчаянный Волк с красной аурой – это серьёзный противник для кого угодно. Я не собираюсь его недооценивать.

Утром Георгий отправил гонца через речку под белым знаменем. Свиток с предложением, с печатью цесаревича, и с условиями, которые были достаточно великодушны, чтобы Стрешнев мог принять их, не потеряв лица.

Ответ пришёл к вечеру. Одно слово: «Согласен».

И имя чемпиона: Дмитрий Глинский.

Борислав не ошибся.

Поединок был назначен на рассвете, у центрального брода, на виду у обеих армий.

Впервые за трое суток этой ночью не было столкновений. Никто не бился в бродах, не пытался переправиться на другую сторону или разведать информацию о другой армии.

Я лежал в палатке и смотрел в натянутый потолок. Через стенку храпел Иван, и из-за ветра казалось, что это его храп трепал стенки палатки. Я поднялся на ноги, накинул рубаху и вышел на свежий воздух. Угли в костре ещё теплились. Я подошёл ближе и увидел в стороне аурным зрением белую ауру.

Я решил подойти и составить Бориславу компанию. Захватил с собой сухари, кусок мяса и флягу, подошёл к командиру и сел на бревно по соседству. Борислав сидел без доспеха, редкое зрелище, и просто смотрел в тёмное небо, на звёзды.

Он первым нарушил тишину:

– Это ты правильно, еды взял. Перед дракой всегда надо как следует поесть. Голодный дерётся злее, но побеждает сытый.

– Они и вправду выставили Глинского? – произнёс я, разжёвывая жилистое мясо. – Неужто он настолько силён?

Борислав немного помолчал.

– Как сказать, – вздохнул он. – Дворянину доступны разные вещи, и у Глинских в роду было несколько сильных алхимиков. Я уже говорил Его Величеству, да и остальным, недооценивать Дмитрия я не собираюсь.

Борислав опустил голову и посмотрел в огонь, и его глаза загорелись.

– Немало ребят он забрал у Красного брода. Я верну должок.

Я впервые видел Борислава таким, но боевитость в командире мне нравилась больше, чем его обычное спокойствие.

Мы немного посидели у костра. Я доел сухари и мясо и протянул Бориславу флягу. Я думал, он откажется, но командир взял её, открыл крышку и сделал несколько глотков. А затем удивлённо посмотрел на меня.

– Хорошая, – он кашлянул, – водица.

– А то, – ответил я.

Борислав сделал ещё два глотка и вернул мне флягу. Я тоже отхлебнул, и горло слегка обожгло.

– Вали спать, – сказал Борислав.

Я с командиром спорить не стал, поднялся и направился в палатку.

К рассвету небо плотно затянуло серостью. Воздух вокруг стоял сырой, а может, это просто от реки тянуло тиной и мокрым железом. Армии начали выстраиваться с разных берегов ещё затемно.

Я стоял в первом ряду на фланге вместе с отрядом. Рядом были орденские ратники, мы, как всегда, стояли плечом к плечу. На другом берегу копошились мятежники, и подтягивались маги. Вольные ратники растекались по флангам, пехота сбивалась в центре. Западнее всех отдельно стояла конница, даже отсюда я заметил чёрного как ночь жеребца Булатова.

Разговоров особо не было. Больше шести тысяч человек вытянулись вдоль маленькой речки с обеих сторон и ждали только одного.

Борислав первым пошёл к броду. Он нёс тяжёлый двуручник на плече. Сегодня он был без плаща, и шёл не торопясь. Он вминал сапогами мокрую траву, дошёл до воды и остановился. Затем воткнул меч в землю, положил обе руки на навершие рукояти и принялся ждать.

На том берегу народ зашевелился. Строй разошёлся, пропуская человека, которого я раньше не видел. Дмитрий Глинский был высоким, худощавым, лет тридцати, с немного вытянутым лицом. Он двигался рывками и очень нетерпеливо. На нём блестел лёгкий доспех, кольчуга была идеально подогнана, а красная лента на гарде клинка болталась при каждом его шаге.

Я использовал аурное зрение и сразу понял, что дело дрянь. Красная аура Глинского была насыщенной, другого слова не подобрать. Плотная и яркая, она прямо пульсировала, как будто её накачивали изнутри. У Волка такого свечения быть не должно.

Я покосился на Борислава. Он так и стоял у воды, совершенно спокойно, руки на навершии, и смотрел на Глинского. Лицо Борислава даже не дрогнуло, только пальцы крепче сжали клинок. Борислав явно тоже почуял неладное.

Глинский вошёл в воду, перемахнул речку в несколько шагов и остановился напротив Борислава. Между ними было шагов десять. Вблизи он выглядел голодным, скулы торчали, глаза горели, и красные блики метались по его лицу.

Цесаревич Георгий и Семён Стрешнев стояли во главе армий и смотрели на своих бойцов. Вот только Глинский не стал дожидаться команды и бросился вперёд. Красное пламя полыхнуло по его клинку, он сорвался с места как камень, летящий из пращи. Рывок, и полуторник метнулся Бориславу прямо в горло.

Борислав не шелохнулся, только взмахнул левой рукой. Перед ним возник Белый щит, и меч Глинского воткнулся в него и заскрежетал. Огромное количество красной ауры вспыхнуло в мятежнике, но ни щит, ни Борислав не сдвинулись с места.

Борислав использовал Якорь, его ноги наполнились белой аурой и крепко застыли в земле. Глинского отбросило от его собственной атаки, он кувыркнулся в воздухе и приземлился на ноги. И тут же снова кинулся вперёд.

Полуторник рубанул прямо в бок Белого щита, и в воздух взметнулись искры. А от второго удара по траве пробежала волна, примявшая всё в радиусе трёх шагов. Глинский взметнулся в воздух и ударил сверху вниз. Раздался такой звук, будто кувалдой ударили по церковному колоколу.

Белый щит помутнел в точке удара, по нему побежали трещины. Борислав продолжал стоять на месте, не двигаться и не отвечать. Глинский же наращивал темп. Алый клинок мелькал как язык пламени, каждый удар в новое место, с оттяжкой. И после каждого удара на земле оставались выбоины от красной ауры. Щит Борислава тускнел. Красная аура разъедала белую при каждом контакте, трещины расползались по белому щиту как паутина.

Наконец Глинский отскочил, выдохнул сквозь зубы и поменял стойку. Красная аура растянулась с клинка и сжалась в острие, оно засветилось так ярко, что на него стало больно смотреть. Прорыв и Глинский вогнал меч в центр белого щита. Раздался грохот, из точки удара во все стороны ударил сырой, тяжёлый ветер, и трава вокруг легла как скошенная.

Борислав впервые за бой шагнул назад и поднял двуручник перед собой. На мятежном берегу радостно заорали.

Глинский, почувствовав слабость, тут же бросился добивать.

Второй Прорыв ударил в ту же точку, и щит Борислава лопнул. Куски белого света разлетелись во все стороны и погасли, а полуторник уже летел Бориславу в лицо. Лязгнула сталь, и вокруг посыпались искры. У Борислава дёрнулись руки от удара Глинского. Красный ратник давил, навалился всем телом, его аура не ослабевала, а только густела. Клинки вновь схлестнулись, на губах у Глинского застыл хищный оскал.

Вот только Борислав прихватил свой двуручник латной перчаткой прямо за клинок, центр тяжести сместился, и Борислав ткнул рукоятью Глинскому в морду. Мятежник отшагнул назад, сплюнул кровью на траву и снова оскалился.

Казалось бы, бой шёл считанные мгновения, но оба ратника тяжело дышали. У Борислава блестела кровь на перчатке, чужая, у Глинского на подбородке – своя.

Мятежник рванул вперёд, на этот раз не используя Рывок. Полуторник заметался вокруг Борислава, справа, слева, снизу, сбоку. Глинский метил в колено, в локоть, в горло, в каждое хоть сколько-то слабое место. Каждый его удар нёс красную ауру, и каждый раз, когда клинок встречал двуручник, белая сталь отбрасывала обратно часть силы удара.

Возмездие Борислава заставляло Глинского получать урон от собственных атак. Мятежника передёргивало после каждого блока, его плечи вздрагивали, но он не останавливался, как будто что-то гнало его вперёд изнутри. И он бил и бил, а земля вокруг покрывалась выбоинами и воронками от аурных выбросов.

Борислав отвечал редко, но каждый удар двуручника нёс столько белой ауры, что воздух вокруг шёл волнами. Борислав вновь обрушил двуручник, Глинский проехался сапогами по земле, оставляя за собой борозду.

В следующий раз мятежник уже увернулся, и двуручник рубанул пустоту, но от аурного выброса на месте удара во все стороны полетели комья грязи.

Глинский нечеловечески зарычал, его глаза полностью залило красным. Он использовал Ярость. Его тело дёрнулось, разогналось до бешеной скорости, и от атаки земля под ногами двух ратников вздрогнула. Полуторник замелькал ещё быстрее, каждый новый удар крушил воздух и оставлял за собой красный след, как от раскалённого прута. Трава под ногами Глинского дымилась, камень у брода треснул пополам, когда Глинский промахнулся и вогнал меч в землю.

Ярослава, стоящая рядом, заворожённо смотрела на пиковые возможности красной ауры.

Борислав отступал. Шаг, ещё шаг и ещё. Его сапоги вязли в раскисшей от аурных ударов земле, Якорь больше не держал его на месте, но командир продолжал защищаться. Вдруг Глинский попал в щель под правым наплечником, и кончик его клинка прошил доспех. Кровь потекла по нагруднику Борислава и закапала на траву.

Ратник рядом зло выругался.

Но Борислав даже не дрогнул. Он смотрел только на движения Глинского. Продолжал работать двуручником, блокируя удары, и каждый раз Возмездие возвращало часть энергии обратно. Тело Глинского продолжало вздрагивать, вот только Ярость глушила боль.

Борислав пропустил ещё один удар, на этот раз в бедро, и вскользь. Доспех выдержал, но Борислав поскользнулся. Он рухнул на правое колено. Глинский тут же обрушил сверху удар, от которого двуручник Борислава загудел. Глинский ударил ещё раз. Борислав встал, даже под ударами, но двигался он уже медленнее. Кровь текла из-под его наплечника и капала с локтя.

Я считал каждое мгновение. Ярость Глинского должна была вот-вот закончиться. Чем бы ни был накачан мятежник, у человеческого тела был предел. Борислав тоже считал. Я это знал, потому что он перестал контратаковать и только блокировал, экономя каждое движение. Он не тратил ни капли лишней ауры и сжимал её в клинке.

Глинский замахнулся для очередного удара, и в этот момент его тело сместилось в сторону. Одно мгновение, когда мышцы не выдержали, когда Ярость резко закончилась. Борислав тут же качнулся вперёд, и его двуручник взметнулся вверх от земли.

Клинок ослепительно вспыхнул белым, и на мгновение показалось, что прямо перед глазами вспыхнуло новое солнце. Глинский вскинул меч, Красный щит мигнул перед ним, вот только Сокрушение прошило красный щит насквозь. Алые осколки брызнули в стороны.

Борислав разрубил Глинского от паха до плеча. Рот мятежника открылся, но с его губ сорвалось только бульканье. Глинский рухнул на спину, его правая рука дёрнулась. Пальцы искали выпавший клинок, но так и не нашли. Борислав возвышался над ним. Он вновь воткнул острие двуручника в землю. На мече, на доспехе, на траве вокруг и на сапогах смешалась своя и чужая кровь, так что отличить её было невозможно. Грудь Борислава ходила ходуном.

Глинский замер и больше не шевелился. Ровно так же замерли шесть тысяч человек на двух берегах маленькой речушки. Никто не издавал ни звука, только ветер шуршал по траве и изредка ржали лошади.