Текст книги "Отряд особого назначения"

Автор книги: Макар Бабиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Очень кстати эти новости, – сказал Эриксен. – Не худо бы документами немецкими обзавестись. Особенно пропусками. Мы тогда сможем ходить в селения.

– Это тоже проблема разрешимая. В конторах у ленцманов и в комендатурах не все норвежцы из «Националь самлинг».

Прощаясь, Сиверсен напутствовал Эриксена:

– Будьте осторожны. Не ходите днем. Не оставляйте следов. В Берлевоге особенно остерегайтесь. На днях туда пришел бот из Махавны, а на нем пятнадцать егерей. Ходили на лыжах по долинам, ищут каких-то разведчиков. Будто в этих местах засекли рацию.

Сиверсен сказал Эриксену, что он готов принять разведчиков в своем доме в Берлевоге или в доме своего отца, где пока живет с семьей. Пусть разведчики отдохнут, отогреются, отмоются.

Эриксен от этого предложения отказался: опасно приходить втроем, да еще с радиостанцией.

Вернулся около полуночи, рассказал обо всем, что узнал. Сообщение о егерях, которые искали рацию, настораживало.

Жить в снеговой норе был о очень трудно. Спали в меховых куртках, штанах и пимах. Консервы с крупяной приправой разогревали раз в четыре-пять дней. Вскоре сухой спирт кончился. Сожгли санки и на этом огне согрели себе последнюю крупяную болтушку.

С 23 февраля какие-то сильные магнитные помехи в атмосфере настолько заполонили эфир, что они не слышали базу, а база не слышала их. Особенно плохо было днем, в наушниках стоял сплошной свист. Ночью радиоволны на базу чуть-чуть пробивались. Крылов подтверждение о приеме получал не всякий раз.

Эриксен снова пошел в Берлевог. Разведчиков интересовал Конгс-фьорд. Требовался местный человек.

Таким человеком оказался Юлиус Ананиансен. Он почти ровесник Эриксена, года на два-три постарше, состоял в Компартии Норвегии. Искусный рыбак. Дети у него уже взрослые, самостоятельные. Эриксен из разговора понял, что Ананиансен рад встрече с разведчиками.

– Я знаю, что вы были на Варангере прошлой осенью, – сказал Юлиус. – Если ты не приходил, то другие из твоего Киберга высаживались. И что ушли они в Перс-фьорд и что взяла их подводная лодка, нам тоже известно из достоверного источника.

– Я рад это слышать. Мы на верных людей и надеемся. Теперь мы не просто земляки, а боевые соратники.

– Мы с тобой давно единомышленники. Я знаю, что ты был коммунистом в Киберге. Против фашистов поднимутся и некоммунисты. Есть социал-демократы, которые хоть сегодня возьмутся за автомат. Притихли лишь те, кто приспособился, чтобы выжить, трутся около ленцманов, возле немецких комендантов, примыкают к «Националь самлинг». Не все туда потянулись по убеждениям. Но есть и прямые прохвосты, они ничуть не стесняются и в открытую, вовсе не прячась, служат оккупантам.

– Их всех надо взять на учет. Придет время – будут рассчитываться за предательство и прислужничество.

– Квислинговцев мы уже учли. Браться за оружие нам опасно, хотя оно и есть. Куда уйдешь в наших холодных горах? Ни спрячешься, ни прокормишься. И в городах не лучше. В нашем Берлевоге все друг друга знают, любой на глазах, чуть появился новичок – сразу спрашивают, кто он, откуда.

– Каждый фашист, что найдет себе здесь могилу, не вернется в свою Германию. Кончать и уничтожать их надо тут. Если самому не удастся, сделают другие, – говорил Эриксен. – Сделаем и мы, и русские. Уведомим их, когда и куда пойдут германские корабли, а русские с ними управятся. У них есть чем.

Работа и документы позволяли Ананиансену ездить далеко, надолго покидать Берлевог, навещать селения и по побережью и в глубине полуострова. И людей он знал немало.

Условились, что он вскоре побывает в Конге-фьорде. Вскоре после встречи с Ананиансеном Эриксен почувствовал, что покалывающие до того боли в ноге становятся невыносимыми. Он рискнул пойти к Юлиану Сиверсену. Жена Юлиана достала какие-то мази, растирания, Эриксен массировал ногу, грел. Боль постепенно стала утихать. На пятые сутки почувствовал, что может ходить. Пошел к своим. Но шел тяжело, медленно. Только через десять часов доплелся до хижины, пролежал там до шести часов вечера; но никто из его группы туда не пришел. Решил своим ходом добираться до Нолнеса.

Добрел до снежного дома только к десяти часам вечера. Удивился, что никого нет. Осторожно подкрался поближе, боялся засады. Ничего тревожного не обнаружил. Но и своих тоже не разглядел. Крикнул пароль. Подождал затаив дыхание. Снова произнес пароль. И опять молчание. Позвал по имени сначала одного, потом другого. Ни звука.

Выждал, затаившись, уверился, что его соратников нет на месте, но нет и засады.

В хижине все было на месте: ни следов поспешного ухода, ни погрома. Совсем успокоился. Заправил керосином примус, который принес с собой из Берлевога. После крепкого чая стало легче.

А Матисен и Крылов, встревоженные долгим отсутствием командира, пошли в разведку. Сперва навестили своих ближних соседей – семью Луэ. Вели себя так, будто у них все в порядке. Супруги Луэ – Освальд и Дагни – ни словом, ни малейшим намеком не показали, что они знают что-то об Эриксене.

На следующий день такой же визит нанесли к Стенманам. Ни Антон, ни его жена Нелли тоже никаких разговоров про Эриксена не затевали.

И все же до конца не успокоились, пошли бродить по округе, смотрели, не попадутся ли какие-нибудь следы. В Берлевог заглядывать не рискнули. Существовало строгое правило: без ведома командира никто не имел права ни с кем устанавливать какие-либо связи, тем более ходить в селения. Если только командир выбыл совсем из строя, Франц занимает его место и может принимать решения.

Возвращались по тропе, которая вела к их укрытию чуть сторонкой от домов Луэ и Стенманов. И хотя было совсем темно, все же разглядели следы. Они были очень похожи на отпечаток обуви Эриксена. Только смущало, что правый след был глубоко вдавленный, а левый – нет.

Когда в шалаше застали Трюгве, отлегла тревога, обрадовались, обняли командира.

В первых числах марта и на севере время повернуло на весну. Полярная ночь кончилась, день становился длиннее и светлее. С погодой и весной улучшилась слышимость, база хорошо принимала все их донесения о конвоях, о кораблях, все, что приносили их соратники из Берлевога и из Конгс-фьорда. А материалов насобиралось много и один интереснее другого. Иногда приходилось выходить на связь с базой по два, а то и по три раза в сутки.

Передали о гарнизонах в Киркинесе, в Тана-фьорде, в Махавне у Нордкапа, сообщили, что в Берлевоге ожидают, прибытия семисот человек. Для них строят новые бараки. Где и какие корабли и суда стоят в Бос-фьорде, в Конгс-фьорде. В гарнизоны прибывают все новые и новые солдаты. В Киркенесе роют окопы, проводят учения по отражению высадок с моря. Говорят: «Нельзя спать спокойно, в любую минуту можно ожидать десант».

Но удачи да везение не бывают постоянными, и блаженству, как его назвал Эриксен, если можно относить к блаженству жизнь зимой в неотапливаемой каменной норе, пришел конец.

В середине марта заметили двух человек, которые вышли из той хижины, где разведчики провели несколько дней вскоре после высадки. А еще через несколько дней увидели охотника на куропаток в сотне метров от шалаша.

Эриксен пошел в Летвик узнать у Луэ и Стенманов, кто этот человек. Те назвали жителя Берлевога, состоящего в норвежской нацистской партии Квислинга. Приходил он в Летвик на три-четыре дня и вскоре после пасхи собирался появиться опять, но уже надолго, тогда намеревался ловить рыбу.

В Берлевоге было около сорока членов квислинговской партии «Националь самлинг». Главарь их, бывший миссионер Уле Элесеусен, недавно в выступлении перед горожанами говорил: «Если население не пожелает добровольно встать на правильный путь, его сомнут так, что оно никогда не сможет больше подняться».

Тем, кто вступит в их партию, обещали выдать охотничьи ружья. Записались двое. Но ружьями их не обрадовали.

В начале марта Квислинг дважды выступал в городе Шиен. Газета, захлебываясь, писала, что впервые за шестьдесят лет город переживает радость от посещения норвежского фюрера, вождя по происхождению и по крови. А вождь этот, выступая в ратуше перед местными руководителями партии, округа, ленцманами и высшими чиновниками, распинался в своем верноподданничестве перед Гитлером, угрожал своим соотечественникам: государство будет без колебаний вести борьбу против тех, кто пытается бороться с «Националь самлинг».

Норвежцы через припрятанные приемники слушали, советские передачи, знали о зимнем русском наступлении и не очень верили в победу Германии, считали, что немецкий «новый порядок» недолговечен.

В те же дни разведчики получили от своих товарищей в Берлевоге и Конге-фьорде очень интересные чертежи немецких укреплений и аэродрома. По радио их передать было невозможно.

23 марта кончились продукты.

Норвежцы ничем помочь не могли. Они сами жили впроголодь. Напротив, разведчики нередко угощали своих знакомых консервами, сахаром и маслом, а норвежцы снабжали разведчиков табаком, бумагой, батарейными фонарями.

Попросили базу подбросить продовольствие.

В ответной радиограмме командование приказало: с 27 марта по 1 апреля на связи быть ежедневно и четко. 29 марта разведчики узнали, что подводная лодка, которая их снимет, вышла в море. Ждать и быть готовыми подать условные сигналы.

Истекал второй месяц их сидения на Нолнесе. За это время они засекли, что на запад, к портам Варангер-фьорда, скорее всего к Киркенесу и Петсамо, пришло двадцать три транспорта, обратным курсом – семнадцать.

На свидание с разведчиками пришли два соратника из Берлевога, предупредили, что с Нолнеса надо уходить, замести все следы. Ни в коем случае не оставаться здесь после пасхи. Сюда придут на весеннюю путину рыбаки. Запасное место они подобрали, сооружена хижина, есть запас продуктов, угля. Это запасное место, однако, не понадобилось.

Подводная лодка, Щ-403 подошла к точно назначенному месту. На мостике стояли ее командир и руководитель операции по съемке от отдела капитан Ульянов. Внизу, возле центрального поста, сидели, ожидая приказаний, разведчики-переправщики Оскар Ульсен и Альф Сиблюнд. Заметив с берега условные проблески фонаря, спустили шлюпку.

Эриксен, Матисен и Крылов на полпути остановились. Эриксен оглянулся, поклонился родной земле и быстрым шагом пошел вниз, к морю. Матисен и Крылов поотстали от него на шаг-два. Матисен тыльной стороной ладони провел по повлажневшим глазам. Крылову хотелось бежать, обогнать командира, он едва сдержал себя.

К берегу пошел на шлюпке Альф Сиблюнд. Хотя волнение в море было и не сильным, прибой накатывал на берег приличную, балла в три-четыре волну. Береговые скалы все еще отталкивали от себя разбушевавшиеся водяные громады.

Попробовал подойти в одном месте, не удалось, видимо, поблизости в заглублении скрылись подводные камни, вода билась возле них круговертью, большими и малыми волнами, откатывалась назад, закручивалась огромными воронками. В одной такой воронке шлюпку крутнуло несколько раз, она заюлила волчком, гребец одолел напор воды, сумел все-таки вывести шлюпку из водоворота.

Подгреб, повернул шлюпку кормой к берегу и, упираясь веслами назад, слегка выгреб обратно в море, чтобы не выбросило на камни.

Федор Крылов следил за шлюпкой, изготовившись к прыжку, как рысь, и, когда ее подбросило к берегу, первым прыгнул в пляшущую посудину, и она пошла к подлодке. Эриксен и Матисен остались ждать своей очереди.

Федора от радости подмывало поговорить с Альфом, но перекинулись они лишь несколькими фразами. Гребцу нельзя было и на долю секунды отвлекаться от бурлящих волн. Море несобранности не любит, за легкомыслие оно рассчитывается мгновенно и жестоко.

Подошли к подлодке. Федор прыжком перемахнул с резинового борта на стальной. А Сиблюнд повернул обратно к берегу.

Накат с неослабевающей силой бросался на береговые устои. Вскочил в шлюпку Франц, подполз к гребцу, к самым его ногам, Альф снова погреб кормой к берегу, на нее прыгнул Трюгве, сел на кормовую камеру баллона, опустив ноги к резиновому днищу.

То ли от радости, что невредимыми добрались до подлодки, или же понадеялись друг на друга, но никто не сообразил закрепить швартовый конец шлюпки за леерную стойку или за приваренный к обшивке рым. Волна откинула шлюпку, и она поплыла, покачиваясь по воле волн. На дне ее остались батареи к радиостанции и полуавтоматическая винтовка. Перевернет волна шлюпку – и все казенное имущество утонет, прибьет ее где-нибудь к берегу, выбросит на отмель или на камни, будет лежать, пока не наткнется на нее какой-нибудь человек. На этих пустынных, малолюдных берегах могут пройти годы и годы, пока кто-либо заметит этот трофей моря.

В рубке лодки разведчики сердечно, по-братски обнялись с командиром по высадке и съемке капитаном Ульяновым.

Затем спустились в центральный пост, оттуда в кубрик-отсек. Поздоровались с принявшими их подводниками.

Первым делом сбрили колючую щетину с подбородков, не оставили на память даже усы, поели флотского борща, выпили наркомовскую.

И впервые за два месяца завалились спать, ни о чем не тревожась: ни о вахте, ни о фашистской облаве, ни о возможности обморозиться. Под одеялом, на простынях, раздетые до белья, уснули непробудным сном, рокот двигателей не будил, а убаюкивал их.

Лодка взяла курс к своим берегам.

Глава XVI

Несколько вечеров Люден беседовал с глазу на глаз с Изачиком, который вернулся из Мурманска, был несколько раз в штабе армии, – встречался с пограничниками.

После бесед с Изачиком два дня затворничал в своем кабинете, в столовую появлялся к самому концу обеда или ужина, когда там никого не было. Ходил хмурый, что-то обдумывал.

Наконец позвонил по телефону Визгину:

– Павел Александрович, у меня возникли предложения. Прошу уделить мне время.

В точно обусловленный час Люден появился в кабинете начальника разведотдела.

Визгин, опершись локтями о деревянные полированные подлокотники жесткого полукресла, приподнялся и ответил на приветствие Людена. Глаза Визгина с просинью из-под светлых, с едва заметной рыжинкой бровей были обращены на собеседника. Визгин у всех, с кем встречался, оставлял впечатление человека добродушного, уравновешенного, не подверженного острым эмоциям.

– Так что же за идея родилась у вас, Михаил Юльевич? – спросил Визгин после некоторой паузы.

– В отряде собралась хорошая лыжная команда. Я поглядел на них, ходят на лыжах как звери. Надо бы сходить к Никелю.

– Зачем? – Лицо Визгина не изменило выражения, осталось таким же невозмутимым, но сам он весь напрягся. Визгин будто сделал вдох и замер. Китель плотно обтягивал его довольно плотную фигуру, шея покраснела, нависла над плотным стоячим воротником.

– Как зачем? – удивился Люден. – Основные поставки никеля Германия получает отсюда. А без никеля немцы не смогут делать ни оружие, ни корабли.

– Для чего немцам нужен никель – я знаю. Но как вы собираетесь помешать добывать никель и вывозить его?

Визгин выдохнул, как будто обмяк, расплылся в кресле.

– Ни помешать добывать никель, ни вывозить его мы, конечно, не сможем, – сказал Люден. – Проведем только разведку. Это нужно штабу и армии. Такую просьбу мне передали через Изачика.

– Нашли посредника в таком важном деле, – проворчал Визгин.

Люден не смутился. Он говорил о том, что в отряде есть классные лыжники, они сидят без дела, им осточертела жизнь в Полярном.

Визгин знал, что люди рвутся в бой, но он знал и другое – разведчикам нужна передышка, нужно время, которое снимет нервное перенапряжение. Он знал и то, что моряки гору свернут, если они чувствуют разумность задания. Люден же предлагает какую-то нелепую вылазку.

– Может, я что-то действительно недодумал, – оправдывался Люден. – Но я нутром чувствую, что поход в Никель нужен.

– Нутром это и не надо чувствовать. Что должен делать отряд – Военный совет нам четко определил.

– Военный совет дал общие директивы. А вот когда и как проводить эти директивы, решать не кому-нибудь, а нам, работникам отдела.

– Все это так, Михаил Юльевич, но как вы мыслите провести эту операцию?

Люден развернул на столе кальку.

– Ничего себе! И кальку уже вычертил! – удивился Визгин.

– Да, прикидочный вариант.

– Оставьте, я все посмотрю, почитаю! – заключил Визгин, положив кальку и письменные соображения Людена в сейф.

Визгин встал, прошелся по кабинету.

Люден сравнил Визгина с его замом – Добротиным. Как же они не похожи друг на друга! Добротин выше ростом, сухопар, подтянут, хотя ему за сорок. Продолговатое, худощавое лицо со впалыми щеками (он не поправился еще после ранения) было совсем иного склада, чем у Визгина. Вспомнилось, как жена Добротина с радостным юным блеском в глазах рассказывала, какого стройного, подтянутого кавалерийского командира с шашкой она встретила в гражданскую войну в Таганроге, как стал этот краском для молоденькой гимназистки, увлекавшейся балетом, спутником ее жизни.

– Какая же еще у вас идея? – спросил Визгин, возвратившись к столу.

– Предлагаю послать группу на левый берег губы Лицы, примерно в то место, куда ходили в середине ноября, когда погиб лейтенант Карпов.

– А туда зачем?

– Начнутся активные действия – флоту наверняка прикажут высаживать туда десанты. Какая у немцев вдоль морского берега оборона – нам полагается знать ничуть не хуже армейского командования.

– Что ж, подумаем, доложим командующему. Подготовьте план-задание и расчеты и на эту операцию, – сказал равнодушно Визгин.

Головко к предложениям Визгина отнесся неодобрительно.

– Я вас не один раз предостерегал от пристрастия к дальним сухопутным маршрутам. Вам поставлена задача работать на морском побережье. А вы опять смотрите куда-то вдаль от моря.

Головко говорил нетерпеливо, с нотой раздражения.

Замечания командующего больно задели Визгина. Может, и не стоило ему поддаваться натиску Людена, но снять свое предложение при первом же возражении – означало показать, что отдел подошел к вопросу легковесно, не учел все «за» и «против». Так выглядеть перед командующим ему не пристало. С настойчивостью выкладывал свои доводы Визгин.

– Никель немцы везут в Германию морем. Если уточним, сколько они его добывают, как и куда доставляют в порты, мы сможем лучше знать, когда груженные рудой суда топить в море.

– Такие сведения не добываются набегом даже самых опытных моряков. В Никеле, насколько я понимаю, нужно иметь постоянную агентурную разведку. И не ваше это дело.

– Вы правы, товарищ командующий. Но детальное ознакомление с обстановкой в Никеле ведет разведка армии. Они просят нас помочь на первом этапе. Нашу лыжную группу можно туда послать.

– Это уже другой разговор. Помочь, да если еще просят, можно и нужно.

О том, как отнесся командующий к предложению сходить к Никелю, Визгин рассказал своим заместителям и комиссару. У руководства отдела во взглядах на этот поход единства тоже не обнаружилось. Добротин считал, что надо скрупулезно придерживаться позиции, которую записал Военный совет в своей директиве. Люден и Изачик говорили, что могут быть разные подходы к выполнению директивы. Когда, нет возможности пройти к цели через море, не стоит напрочь отбрасывать и сухопутные маршруты.

Визгин и Добротин в конце концов согласились, что для похода на Никель есть только один важный аргумент: просьба штаба армии.

В январе сорок второго года лыжная группа в составе двадцати пяти человек во главе с командиром Николаевым и политруком Барминским вышла на задание.

До цели и обратно надо было пройти на лыжах через сопки, низины, по снежной целине, одолевая кустарники, а местами и приличный лес, более трехсот двадцати километров.

Утром четвертого января дошли до Зимней Мотовки. Этот первый переход был пробой сил для каждого разведчика. У кого-то оказалось не в порядке снаряжение, кому-то надо было половчее переложить харчи и боеприпасы, кому-то надо было поменять общеотрядный груз. Все перебрали, подтянули, поправили, подладили лыжные крепления, перемазали лыжи.

Все ненужное на дальнейший поход сложили на оленьи сани-нарты, старший из погонщиков оленей Нечаев и двое его помощников груз плотно увязали, перетянули плетеными кожаными ремнями.

На другой день в сумерках вышли по маршруту к Никелю. Погода все эти дни стояла ясная, морозная, настоящая январская. Столбик термометра опустился ниже тридцати.

Шли всю ночь с двумя короткими привалами. Мороз подгонял, не давал надолго остановиться. Утром, как рассвело, залегли: на свету идти было рискованно.

Кругом лежала нетронутая снежная целина. Вершины и склоны сопок, лощины, болота и озера – все под толстой снежной пеленой. И нигде ни следочка, ни черного пятнышка. Снег искрится, как будто кто-то щедро рассыпал по белому полю множество крохотных зеркальных осколков или разбросал алмазные камешки из бездонных сундуков. Солнечные блики от снега слепят глаза, они устают, слезятся, слезы скатываются и тут же превращаются в льдинки. Светозащитными очками никто не обзавелся, да их и не было в запасе у флотских снабженцев.

То один, то другой докладывал командиру группы Фролу Николаеву, что от неподвижности стынут руки и ноги, душит кашель. Всем один ответ: вставать и разминаться нельзя, опасно.

Походное обмундирование – ватные брюки и фуфайки – для лежания в снегу при такой стуже было явно непригодно, оно не уберегало тепло, не предохраняло от пронизывающего мороза. Лучше пригодились бы сшитые для отряда в Ловозере оленьи куртки, штаны, шапки и пимы. Но все это на себе тащить немыслимо, и так в рюкзаках набито килограмм по тридцать пять – сорок.

Охотники-промысловики весь свой провиант, продукты и одежду волоком тащат на санях. Сани эти делают узкие, длинные, а полозья широкие, как лыжи. Груз привязывают к саням веревками или ремнями.

– Такие сани называют чунками, – пояснял товарищам пришедший недавно в отряд помор Семен Агафонов.

– И нам бы нашу оленью одежду сложить вот на такие сани-чунки да и тащить за собой на постромках. Как бы хорошо было на привалах, – поддержал Семена Виктор Леонов, служивший когда-то с Семеном на одной подводной лодке.

– Вернемся на базу – закажем такие сани. Оленеводы или охотники быстро сделают. Для нас и свои не пожалеют, отдадут. Финны на похожих санях таскали в прошлую войну пулеметы, а для одиночного автоматчика-кукушки и теплые вещи. Жаль, вовремя не догадались, не заказали, – поддержал бойцов Николаев.

Лежать недвижимо в снегу невтерпеж. Командир группы Николаев и политрук Барминский приняли решение идти вперед по свету, даже в короткие январские дни. Это было нарушение запрета, но они не видели иного выхода, иначе все бы поморозились.

Головное отделение торило лыжню в снежной целине. Снегу за зиму насыпало много, он лежал глубокий, рыхлый, а местами превратился в крупнокалиберную картечь. Передовому дозору приходилось топтать глубокую тропу. После разведчиков оставалась глубоко пропаханная лыжня.

На небольшой высотке перешейка между озерами Большой и Средний Чепьявр остановились. Подошел час сеанса радиосвязи.

Разведчики, отойдя чуть-чуть в сторону от лыжни, не снимая маскхалатов, разлеглись на снегу, подсунув под головы рюкзаки, а под спину лыжи.

Радист Палкин стал налаживать антенну между лыжными палками, воткнутыми в снег. Халат его, покрывшийся леденистой корочкой, мешал работать. Палкин сбросил маскировку, оставшись в ватной фуфайке.

Вдруг нежданно-негаданно раскатом грома хлынул с небольшой высоты грохот самолетных моторов. Снег возле разведчиков завихрился, взметнулся белой пылью. Сотни пуль вскинули его бураном. Через минуту-другую самолеты развернулись и устремились в новый заход, опять поливая из пулеметов и пушек. И так прошлись один за другим над отрядом четыре раза. Огонь был настолько плотным, что натянутую антенну перерубило в нескольких местах. В пятый заход самолеты пронеслись развернутым строем, не стреляя.

Бойцы поднялись. Вся поляна взъерошена, перепахана пулями и снарядами. Гладкая снежная равнина превратилась в пахоту. Местами снег алел от крови.

Радиста Палкина и старшину II статьи Матвеева прошили пули. Старшину II статьи Павла Богданова и краснофлотца Бориса Иванова тяжело ранило. Получили ранения политрук отряда Барминский, старший краснофлотец Леонов, краснофлотцы Бакешин, Ильчук, Карху и Литвиненко.

Раненых перевязали. Для Богданова и Иванова соорудили волокуши. Зарыли в снег погибших, сверху лыжами нагребли высокие снежные холмы.

Собрали имущество, раскиданное из разорванных пулями рюкзаков.

Командир группы и политрук думали, что делать дальше. Позвали к себе уже ходивших летом и осенью в этих местах Радышевцева и Головина.

Картина вырисовывалась безрадостная. Выходило, что они, едва отойдя от маневренной базы на три десятка километров, видимо, попали под наблюдение горных егерей. Теперь немцы из-под надзора их не выпустят. Весь путь к Никелю может оказаться под контролем.

Группа лишилась боеспособности. Продолжать марш к Никелю не имело никакого смысла. Приходилось возвращаться.

Двоих, самых ходких и выносливых лыжников – Бориса Абрамова и Павла Люкшина – Николаев послал на Зимнюю Мотовку и велел им привести оленьи упряжки. Шли одной группой, без дозора. Впереди – Николай Зубков, за ним политрук Барминский, раненный пулей в левую ногу, возле него держался командир группы Николаев, следом – Саша Манин, потом остальные. Замыкали цепочку самые выносливые лыжники – Радышевцев и Агафонов.

Шли медленно. Волокуши с ранеными приходилось тащить очень осторожно, особенно на кручах, с больших уклонов спускались зигзагами. Идущие в пристяжке лыжники, топтали снежную целину.

Быстро стемнело, но вскоре небо прояснилось. Из-за редких облачков вывалилась луна и повисла холодным светильником над заснеженной тундрой. Весь небосвод окрасился в синеватый цвет, а по нему от самой верхушки над головой и до края горизонта, прерываемого изрезанными зубьями силуэтов сопок, рассыпались бесчисленные звезды. Снег искрился миллиардами мерцающих светлячков, вспышками крохотных искорок. Будь другое время – любовался бы и любовался этой красотой.

От места обстрела самолетами ушли порядочно, вражеской погони бояться перестали.

Первая группа раненых, с которой шел политрук Барминский, добралась до промежуточной базы под утро. Политрук связался с Мурманском, продиктовал телефонограмму, просил передать ее в отдел в Полярное. А еще примерно через час дозвонился по телефону до Полярного, отыскал Людена, поднял его с постели.

Люден, узнав о случившемся, ничего вразумительного не сказал. При разработке плана операции никакие варианты срочной эвакуации не были предусмотрены. Сообщение Барминского застало его врасплох.

– Раненые лежат на морозе. На наших трех оленьих упряжках мы всех не вывезем, да и путь займет не меньше двух суток, – объяснял Людену Барминский.

– Будем думать, как вам помочь, – повторил несколько раз Люден.

– Я отвечаю за людей, с которыми пошел в поход. Нам надо знать, на какую помощь рассчитывать, – горячился Барминский.

– Я вам ясно сказал: разберусь, сообщу, – продолжал свое Люден, – Не впадайте в истерику, не паникуйте!

– Вы, как всегда, жуете резину. Нам сейчас нужна не ваша осмотрительность, а конкретный ответ, – напирал Барминский.

– Тогда я вас спрашиваю: почему вы раньше своих людей пришли на Мотовку? Вам известен флотский закон: командир и комиссар первыми с корабля не сходят?

– Раньше, чем вам… Я подольше вас служу на флоте, – Барминский сгоряча кольнул Людена.

– Вот и держитесь флотского правила: оставайтесь с моряками, выводите их, а мы будем помогать!

К десяти часам утра на Зимнюю Мотовку пришла последняя группа с тяжелоранеными. Всех отогрели в землянке у бойцов поста ВНОС, сменили повязки.

Ночью на Мотовку прибыл младший лейтенант Синцов с группой лыжников отряда. Весь следующий день готовились к маршу до автомобильной дороги.

Поздно вечером восьмого января на пяти оленьих упряжках – две упряжки дал на время командир вносовского поста – вся группа тронулась с промежуточной базы к дороге на Мишуков.

На следующее утро встретились с лейтенантом Догадкиным, который пригнал автомашины. Раненых оставили в армейском полевом госпитале, остальные доехали на Мишуков, оттуда на катере в Полярное.

В первых числах января Люден повел вторую группу разведчиков на левый берег губы Западной Лицы. На время похода своим заместителем Люден назначил Инзарцева. Высадкой с «малых охотников» и съемкой с берега на катера командовал капитан-лейтенант Смирнов. Ему теперь предстояло курировать отряд. Но, как оказалось, надолго.

На лыжах прошли вдоль берега губы, приблизились к левому флангу немецкой обороны. Залегли, зарылись в снег. Сквозь серую сумрачность ночи вглядывались во вражеский опорный пункт, пытались распознать назначение каждого сооружения. По дыму от топящихся печек определили три землянки, четыре пулеметных точки с амбразурами, накрытыми каменными колпаками.

Люден долго рассматривал землянки и блиндажи, молча, шевеля губами, размышлял, вставал, садился, даже походил немного взад-вперед. Потом сказал Инзарцеву:

– Мы установили точное место этого узла обороны. Нанесем его на карту, отметим все обозначения. Атаковать егерей не станем, скомандуйте отход на катера.

– Егеря нас не чувствуют, ведут себя спокойно. Спят в землянках безмятежно. Если с двух сторон подобраться, можно крепко их погромить, – предложил Инзарцев. – Каждый убитый тут фашист воевать больше не будет.

– Мы скрытно подошли, так же и уйдем. Будем знать об этом опорном пункте, отметим его на картах.

– Немцы утром пойдут – увидят нашу лыжню. На том и кончится наша скрытность.

– Может, разыграется пурга, заметет…

– В крепкий мороз пурги не бывает.

– Нападать рискованно, – стоял на своем Люден, – можно не добиться успеха, а себя зря раскрыть. Будут преследовать, в море накроют самолетами.

– Волков бояться – в лес не ходить…

– Нам приказано разведать. А нападать – только тогда, когда все очень удачно сложится. Нас мало, к тому же половина новичков.

– Может, обойдем их стороной, пройдем еще километра полтора, разведаем, что там, вдруг обнаружим что-то важное, – Инзарцев пытался уговорить майора.

Люден прервал его:

– Мое решение окончательное и не подлежит обсуждению. Мы в боевой операции, а не на собрании. Я не могу рисковать людьми. И потому приказываю отходить.

К восьми утра дошли до катеров и возвратились в базу.

Командующий флотом пригласил к себе члена Военного совета Николаева, начальника штаба Кучерова и начальника политуправления Торика.

Докладывали капитан II ранга Визгин и батальонный комиссар Орлов.

– В последнем лыжном походе, – начал Визгин, – нас постигла неудача.

– Не она вас постигла, а вы сами по своей охоте в нее влезли!