Текст книги "Отряд особого назначения"

Автор книги: Макар Бабиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Тон у командующего был хоть и сдержанный, но раздражение почувствовал всякий, кто его хорошо знал. Головко нарушил свое же с годами устоявшееся правило – дать человеку высказаться, спокойно и доброжелательно выслушать, а потом уже принимать решение.

– Мы согласны с вами, товарищ командующий, что обе операции проводились без острой необходимости.

– Вы что ж, боялись, как бы вас не обвинили в пассивности, в бездействии? – спросил Николаев, умевший говорить строго и взыскательно.

– Нет, мы этого не опасались, но держать людей долго без дела смысла не видели.

– Такие неудачи, как эти две, только отбивают охоту к боевым операциям, – ответил Николаев, давая понять, что не одобряет позицию руководителей разведотдела.

Николаева поддержал начальник штаба Кучеров, сказавший резко и сурово:

– Мы вас и раньше поправляли, да вы гнули свое, не проявили твердости, когда Люден и Изачик настаивали.

Визгин пытался доказать, что операция сорвана по вине командира группы Николаева, он разрешил идти по маршруту в дневное время, хотя очень сильный мороз в какой-то степени и оправдывает такое решение. К этому добавилось самовольство радиста, скинувшего маскхалат. Вражеские наблюдатели и засекли группу.

– Я считаю, что ни с каких наблюдательных пунктов группа не была засечена, – не согласился с объяснениями Визгина командующий. – Немцы и финны не дураки: если бы они обнаружили группу с земли, они бы подпустили ее ближе, устроили бы засаду в каком-нибудь узком месте и перебили бы всех или постарались бы пленить. Разведчиков обнаружили самолеты по лыжне, они и нанесли по лыжникам удар, растрепали их. Николаев и Люден выдумывают себе оправдание.

– Нам, видимо, надо было более скрупулезно расписать маршрут по этапам, предусмотреть опасность с воздуха, предупредить людей.

В разговор снова вступил Головко:

– Все детали в базе не предусмотришь, маршрут с точностью до часов и минут на такое дальнее расстояние не вымеришь. В походе возникает масса непредвиденностей. На то и голова у командира, чтобы все решать на месте. Вы продолжаете выискивать оправдание своим оплошностям. Конечно, существуют наставления, перечень основных положений, которые надо учитывать разведчику, особенно командиру. Но к ним еще нужна голова, находчивость и сообразительность.

– К недостаточной требовательности и нехватке распорядительности у Николаева добавились неопытность и паникерство Барминского, – сказал Визгин.

– Я пока не усматриваю у Барминского паникерства, – отрезал Николаев.

– Но требовал же Барминский, – доказывал Визгин, – чтобы была оказана немедленная помощь, непозволительно грубо говорил с отделом по телефону.

– Так квалифицирует поведение политрука Люден, а проверить это сейчас трудно. Сам Барминский не отрицает, что говорил в повышенном тоне, но объясняет это тем, что в голосе Людена почувствовал безразличие к судьбе разведчиков. В политуправлении успели побеседовать с Барминским и доложили Торику.

– Я думаю, – вмешался командующий, – Барминский показал себя не с лучшей стороны. Не надо было ему уходить от группы первым, комиссару положено быть с бойцами до конца. Вы, Александр Андреевич, все же разберитесь в нем до конца. Я считаю, что его следует отстранить от должности.

– Я уже приказал комиссару отдела Орлову побеседовать с ним и доложить свои выводы и предложения.

– Позвольте! – встал и попросил слова Орлов. – Я одновременно просил бы направить в отряд комиссара, который подходит для разведки. Больше, чем на одну операцию, политработники в отряде не остаются. Их сразу куда-то перемещают. Не успеют ни людей узнать, ни боевого опыта набраться. Много операций проводили вообще без комиссара.

– Это справедливо, – согласился Николаев, – давайте, Николай Антонович, – обратился он к Торику, – найдем в отряд молодого комиссара и с характером. Для такого дела не надо жалеть стоящего человека, хоть с корабля, хоть с берега. Лучше, если найдется доброволец. Посмотрите рапорты тех, кто просится на фронт. Разведчики теперь с норовом, походили по тылам, поколотили фашистов, пообстрелялись. Не всякого политработника сразу примут в свою семью.

– Такого нелегко сыскать, кто погиб, кто ранен. Из корабельных, из плавсостава, многие разведку нюхом не нюхали, но будем искать, – заверил Торик.

– Ходить по этим маршрутам вам и впредь наверняка придется, – напутствовал Головко. – Но руководство отдела не извлекает уроков из походов, не из летних, не из нынешних, зимних. Все важно: выбор маршрута, скрытность, умение не навлекать на себя вражескую авиацию, подбор командиров и политработников. Все тщательно и профессионально должно быть проработано.

– Я думаю, Арсений Григорьевич, – вступил в разговор Николаев, – в этой операции наряду с теми минусами, о которых вы только что сказали, есть и нечто положительное: вдали от базы, на трескучем морозе, при восьми раненых, при недостаточной распорядительности командира группы разведчики проявили себя с наилучшей стороны. Я читал объяснения, разговаривал с людьми. Я считаю, что Радышевцева, Леонова, Манина, Абрамова, Агафонова надо поощрить.

– Заготовьте приказ с благодарностью им от имени Военного совета.

Командующий предложил разобраться с операцией, которую проводил Люден на левый берег Лицы.

– Товарищ командующий, – вставил Визгин, – мы считаем, что боевое задание в этой операции не выполнено. Никакого противодействия со стороны противника не встречено. Наша группа врагом не обнаружена. Однако вражеский левофланговый опорный пункт у устья губы досконально не разведан. Мы не ставили задачу боем выяснить ситуацию, однако «языка» отряд должен был захватить. Но даже попытки взять пленного группа не предприняла.

– Об этом случае вы докладываете более самокритично, – заметил Головко. – Эта высадка без боевого результата еще более поучительна.

– Мы этот вопрос тоже у себя обсудили, сделали внушения, – сказал Визгин, желая на этом закончить рассмотрение вопроса.

– Внушение? Кому? – озадачился командующий.

– Людену и командиру отряда Инзарцеву.

– Инзарцев тут ни при чем, – поправил Головко. – Кому в голову пришло снарядить в поход столько командиров: майор, капитан, младший лейтенант, плюс к тому капитан-лейтенант, занимавшийся высадкой и съемкой отряда. Я уже говорил вам, Визгин, что у Людена есть пристрастие окружать себя солидным походным штабом. Но и это не главное. Инзарцев не командовал операцией, он находился в оперативном и в прямом подчинении старшего командира Людена, который и принимал решения.

– Люден широко мыслит, – попробовал оправдаться Визгин. – Но излишне осторожен, чересчур ко всему примеривается.

– Я бы сказал полнее и точнее. Он не ищет боевого результата, уходит от дела, если чувствует хоть малейшую опасность. Так воевать и вести разведку нельзя. На войне невозможно без риска и без опасности. Мы поручали вам сделать ему замечание. А результатов не видно. В своем объяснении Люден пишет, что половина группы – молодые, неопытные бойцы. Если не с кем было идти, зачем пошли? Ради счета? Или хотели показать боевую активность? Для такой задачи достаточно было пяти человек, а он взял с собой тридцать пять. Впредь с предложениями о таких операциях не приходите, – сказал Головко. – А о Людене подумайте. Мне кажется, пора поискать для него другое место. Пусть не ходит в операции, не стесняет людей.

– У нас небогато с кадрами, в отделе много вакансий, большие потери, а работники в основном молодые.

– На них и опирайтесь, они смелее, решительнее. К моему совету о Людене прислушайтесь. Я пока не приказываю. Все оставляю на ваше усмотрение.

– Я все понял, товарищ командующий, – отчеканил Визгин.

– На этом сегодня с разведкой закончим, – подвел черту Головко, – займемся другими делами.

Глава XVII

В народе говорят, что шила в мешке не утаишь. То, что и Визгину и Орлову на Военном совете намылили шею, большой огласки не получило, но в отряде это поняли. Последние неудачи заставили всех задуматься, как скорее и успешнее решить задачу, поставленную командованием флота: добыть точные сведения о береговой обороне и постах наблюдения немцев в районе Петсамо и Киркенеса.

Долго обсуждали эту проблему командир отряда Инзарцев, лейтенант Догадкин, капитан-лейтенант Смирнов. Они вспомнили, что еще в ноябре пытались морем проникнуть в те районы, но вражеские прожекторы и огонь из укрытий не позволили высадиться на берег. Не менее опасно было идти и сушей. Лыжный след не спрячешь. На такой поход потребуется суток двадцать. Лыжникам всю поклажу на себе не унести. Нужен олений обоз. А с громоздкой кавалькадой в немецкий тыл нечего соваться.

Есть экипажи катеров, которые знают Варангер как свои пять пальцев. Это и Шабалин, и Лозовский. Так и пришло решение ориентироваться на высадку катерами. Пройти по берегу придется километров пятнадцать-двадцать. С одной группой стоит послать Лосева. Парень опытный, боевой, в отряде с первых дней. Сам не суетится и других попусту не гоняет. В другую группу можно включить Леонова, Кашутина, Чемоданова, Еремина. Все уже высаживались с моря, бывали в пеших походах. Из лыжной команды решили взять Головина, которому люди верят, уважают за смекалку и распорядительность.

В группу Лосева Догадкин предложил включить Харабрина и Полякова. Тот и другой в отряде с первых дней. Харабрин рассудительный, осторожный, а Поляков острый, все схватывает на лету. А к ним бы добавить двух бойцов помоложе. Семен Флоринский освоил немецкий пулемет. Чистит, смазывает. Пулемет тяжеленный, а в лапищах Флоринского как игрушка. Все согласились, что такие, как Флоринский, нужны в операции.

Включили в группу человека, знающего язык. Рикард Кеньева – карел, но по-фински говорит свободно. Как сойдутся с Параевой, калякают, будто всю жизнь говорили по-фински. Рикард и лыжник классный. В отряде всего два месяца, а вошел как в свою семью, приняли его ребята. Ему всего восемнадцать, но здешние места успел исходить и изъездить. Родом он из Белокаменки, совсем недалеко от Полярного. Пришел в отряд добровольцем, а до того работал председателем райсовета Осоавиахима.

– Если Головина да Абрамова с Агафоновым собрать в одну группу, никакие финны их не догонят. Не лишним будет и Люкшин. Пригодится и «тяжеловес» Матвеев. Коль придется тянуть что-то на буксире, Матвеев сойдет за бурлака.

Слово за слово, а вышло, что Инзарцев, Догадкин и Смирнов скомплектовали две боеспособные группы, которые можно было высадить на вражеский берег.

Доложили начальнику разведотдела Визгину.

Несколько дней обе группы готовились к походу. 21 января вышли из Полярного. Сделали остановку в Кувшинской салме. У причала собрались все катера, которым полагалось в ближайшую ночь незаметно проскочить в Варангер-фьорд. Катер Миронова должен был высадить разведчиков, Бабанов – прикрывать высадку в случае внезапного нападения с моря. Еще два катера должны выставить мины у входа в залив Петсамо, отвлечь на себя внимание, а если противник появится с моря, увести преследователей за собой.

В сгустившейся ночной темени, в безлунье, при низко опустившихся снежных облаках подошли к Вайда-губе. Оставалось обогнуть еще один мыс, а там и Варангер-фьорд. В условленном месте их ждал тральщик. Два катера подошли к его борту и сгрузили тяжелые ощетинившиеся множеством торчащих как рогатые присоски взрывателей якорные мины с длинными минрепами.

Катер с разведчиками, «охотник» и катера прикрытия обогнули мыс и прошли горловину входа в Варангер-фьорд.

Ветер разогнал снежные тучи. Небо прояснилось, появились звезды, сбоку повисла яркая луна. Теперь был виден южный берег Варангера и вход в залив Петсамо.

Катера приступили к минированию.

Сигнальщик доложил, что с южного берега взвилась зеленая ракета. Все, кто был на мостике и на верхней палубе, обернулись в сторону берега. Примерно через полминуты взмыла вторая ракета, И тут же к тральщику и катерам понеслись трассирующие снаряды противокатерных автоматов.

Катера резко врубили скорость и, посигналив на тральщик, устремились на выход через горловину Варангера. Тральщик, набрав полный ход, уходил за ними.

Катера Миронова и Бабанова плавно покачивались на небольших волнах, ожидая прояснения обстановки.

Догадкин, обязанный принимать в данный момент решение, посоветовался с Бабановым.

– Давай замрем, поболтаемся с заглушенными моторами, если не разглядят, то наверняка и не услышат, – предложил Бабанов.

– Если они заметили след катеров и тральщика, то могли подумать, что ушли все, – предположил Догадкин, приняв доводы Бабанова.

Решено было подойти к катеру Миронова на голосовую связь, так как ратьером писать было нельзя.

Догадкин скатился по трапу в кубрик, чтобы проинформировать разведчиков.

Рулевые старались держать катера носом на ветер, но с выключенными двигателями они плохо слушались рулей, катера поворачивало то бортом к волне, то кормой, дважды сближало настолько, что казалось, вот-вот придется отталкиваться отпорными крюками или руками. Моряки стояли вдоль бортов наготове, держали кранцы: с волной можно не справиться, тогда она так ударит бортами, что все раскрошит в щепки. Ветер начал стихать, зыбь плавно поднимала и опускала катера.

Прошел час. Вокруг было тихо. Решили постоять еще с часок. Время шло к рассвету. Может, удастся в какой-то момент проскочить к берегу тихо, на подводном выхлопе.

Догадкину становилось не по себе. План операции явно ломался. Катера, которые должны были их прикрывать, ушли. Если их обнаружат, то обстрела или погони не миновать.

Лейтенант спустился в кубрик. Разведчики повернулись к нему. В глазах их он увидел вопрос: «Ну, что? Как там, на море и на берегу?»

Первым нарушил молчание Головин. В его вопросе не чувствовалось ни тревоги, ни сомнения.

– Ничего нового, – ответил Догадкин, подумав, что ему не следовало появляться сейчас среди разведчиков. Ребята не должны помышлять о возвращении, но вскоре Догадкин почувствовал, что поддержка более всего нужна ему. Лейтенант начал говорить о том, что надо попробовать выбраться на берег незаметно. А это уже больше, чем полдела. Потом, самое главное, действовать скрытно, идти там, где обычно лыжники не ходят.

– Попадутся накатанные немецкие или финские лыжни – ступайте по ним. Днем, на свету, ни в коем случае не подниматься, непременно отлеживаться в снегу. И смотреть во все глаза. Всеми силами стараться не доводить дело до стычек и перестрелок. Мы должны быть особенно внимательны, ведь мы на чужой земле.

Разведчики дали понять Догадкину, что все это они усвоили и запомнили еще на базе. Вот как быть, если обнаружат вдали от моря, километров за двадцать, за тридцать, где-нибудь возле дороги на Петсамо? Оповестят по радио. Тогда ведь как в мышеловке: ни туды и ни сюды.

– Тогда вся надежда, как ты, Боря, говоришь, «на мотыли», – шутя ответил Догадкин Борису Абрамову. – Ночью, в темноте, вас не догнать. Уйдете. А днем лежать, хоть ноги будут отмерзать, а лежать.

– Но ведь фрицы могут обнаружить конец лыжни.

– А вы перед привалом делайте ложный след, завязывайте петлю. Или ищите нагромождения камней, перелесочки. Ни в коем случае не останавливайтесь на болотах, на озерах. Не поднимайтесь на сопки.

– Перейти бы дорогу на Петсамо, а там уйдем, – сказал Борис Абрамов.

– С твоими ходулями убежать от егерей не мудрено. Мослы как у лося. А что делать мне с моими коротышками, ты шаг катанул, а мне три семенить, – сокрушался Матвеев.

– Поживее ногами двигай, накатом пользуйся, скользи, – советовал Абрамов. – В тебе энергии как в аккумуляторе. Не ленись, с умом расходуй силы, тогда на весь маршрут в избытке хватит, – наставлял Абрамов.

Харабрин, хорошо знавший Матвеева, видевший его в разных ситуациях, добавил:

– Ни от кого наш Матвеев не отстанет, а как почувствует, что фрицы пятки подпаливают, поддаст так, что всем жарко будет.

– Жареным запахнет, сам побежит и других на буксир возьмет, – откликнулся Агафонов, знавший, какой силищей наделен Матвеев.

Шутили Люкшин, Флоринский, пытаясь растормошить Полякова, который в разговор не вступал.

– Всех вас душой чувствую и обнять готов оптом и в розницу, – ответил Поляков, – но веселиться мне что-то не хочется, видно, израсходовалась моя веселость ещё в базе или наперед хранится, про запас.

– Женьку Уленкова или Алеху Шерстобитова сюда – веселые ребята, – сказал кто-то из разведчиков.

– Ты, товарищ лейтенант, это на заметку возьми, – на правах ровесника обратился к Догадкину на «ты» старшина Лосев, – будешь снова группы подбирать, не подыскивай таких скучных, как сегодня. Я как погляжу на физиономию Шерстобитова да услышу, как скажет он голосом Ивана Ивановича Бывалова: «В моей системе…», икота разбирает.

У лейтенанта полегчало на душе.

С мостика донесся сигнал, вызывающий Догадкина наверх.

Через минуту лейтенант спустился обратно и сказал, чтобы приготовились к высадке. Все одели фуфайки, шапки, взвалили на плечи рюкзаки, разобрали по рукам оружие.

Моторы завыли, разок-другой стрельнули скопившейся в трубках смесью, чихнули и равномерно заурчали, забулькала выплескиваемая за борт вода, за кормой взвились поднятые винтами буруны.

Катера на средней скорости пошли к берегу. Спокойно перекачивались на волнах минут пятнадцать. Несколько правее по курсу разорвался осветительный снаряд, за ним второй, третий. По небу пополз луч прожектора, потом опустился к воде и стал шарить вправо и влево. В направлении катеров пролетело несколько белых ракет. Один за другим разорвались с полдюжины шрапнельных снарядов.

Головной катер Бабанова резко повернул вправо, на развороте циркуляции бортовым фонарем отсигналил ведомому, чтобы следовали за ним. Катер Миронова завалился в кильватерную струю ведущего.

Командир отряда катеров и командир по высадке поняли, что тайком к берегу не подойти. Немцы, затаившись, выслеживали их. Выходит, что окрестности Петсамо и Киркенеса охраняются неусыпно.

Опять неудача. Когда же наконец повезет. Об этом думали командиры групп, об этом же думали и разведчики.

Глава XVIII

Командующий флотом вызвал к себе командира бригады подводных лодок контр-адмирала Виноградова и начальника разведотдела Визгина.

– Комбриг, докладывайте, – сказал Головко, не назвав Виноградова по имени и отчеству. Такое бывало очень редко: при разборе неприятностей. – Докладывайте, что случилось с подводной лодкой Коваленко?

– Лодку, – сказал Виноградов, – привел в базу помощник командира Шипин. Я говорил с ним, просмотрел походные документы, прокладку курсов штурманом по карте, прочитал записи в вахтенном журнале. Вырисовывается следующая картина.

Лодка Коваленко подошла к острову Мегерей, северное побережье Камё-фьорда, где намечалась выброска разведчиков. Было это в 18 часов 14 февраля. Долго осматривались на перископной глубине. Всплыли часа через полтора. В рубку поднялись командир, комиссар, представитель разведотдела старший лейтенант Сутягин. Поднялся также весь комсостав лодки, кроме того, рулевой, сигнальщики, артрасчет и четверо краснофлотцев для подготовки шлюпок.

– Высыпали все как на парад. К чему это? – прервал Головко Виноградова.

Комбриг сказал, что ответить на этот вопрос он не может.

При всплытии осмотрелись, сверились с прокладкой штурмана. Выходило, что к месту высадки прибыли с большой точностью. На материке – ни огонька. Пусто и в море. Волнение около пяти баллов. Это было в порядке вещей. По лоции и по описаниям, моряков море здесь никогда не бывает спокойным, почти всегда встречные восточные и западные потоки. Сказывалась близость Нордкапа.

Командующий встал, подошел к карте, взял лупу, вгляделся в Мегерей. Виноградов шагнул было к нему, но Головко махнул рукой, возвращая его на место, положил лупу, сел в кресло и приказал:

– Продолжайте, комбриг.

– Коваленко и Сутягин, хотя и видели, что волна у берега грохочет, взлетает пеной и брызгами, приняли решение высадку произвести. Подали команду, чтобы наверх поднимались разведчики, выносили свое имущество. Когда все было поднято и размещено в шлюпках, на веслах пошли к берегу. К каждой шлюпке был закреплен пеньковый линь, который все время потравливали с лодки. А после того как разведчики и переправщики управятся с грузом, шлюпки этим тросом можно будет оттянуть обратно, загрузить новой партией груза и отправить вторым рейсом. В этом случае справится и один гребец.

По времени выходило, что шлюпки достигли берега. В ночной темноте за волнами невозможно было разглядеть, высадились ли разведчики. Подлодку в этот момент течением и ветром поднесло к берегу, она килем коснулась грунта. Коваленко приказал дать ход, переключить двигатели на винты и отойти мористее. Трос выбрали, шлюпки подняли на борт лодки. Командир попытался на малом ходу снова подойти к берегу, но на прежнее место приблизиться не смог. Тогда он принял решение уйти в море, зарядить батареи, после чего переправить разведчикам остальной груз.

Днем дежурили в квадрате в подводном положении. А наверху, на поверхности, разыгрался сильный шторм. Три ночи подряд шторм не подпускал к берегу. В ночь на 18 февраля, когда лодка в надводном положении шла из Порсангер-фьорда к месту, где оставила разведчиков, ее обнаружили вражеские эсминец и сторожевик, осветили прожекторами, обстреляли из пушек и пулеметов. Эсминец вышел на таран, командир приказал срочно погружаться. Коваленко в люк не спустился. Крышка захлопнулась, лодка пошла под воду. В этот момент таранящий удар форштевня эсминца пришелся по рубке лодки. Ее сильно тряхнуло, повалило на бок, но цистерны забирали воду, и она продолжала уходить на глубину. Пробоины ни в рубке, ни в корпусе не обнаружили. Перископ полностью смяло, он не вращался и не выдвигался.

В лодке от удара погас свет. Двери отсеков были задраены. На запрос из центрального поста отовсюду доложили, что люди на месте, целы, лишь местами сочится вода.

Моторы были заглушены, лодка остановилась, набор воды в цистерны прекратился, ее отдифферентовали, аварийные команды выясняли и устраняли повреждения, включили аккумуляторное освещение.

У последних спускавшихся в центральный пост спросили про командира. Те отвечали, что видели Коваленко на мостике рубки, он убит. Лодке требуется большой ремонт, – заключил комбриг и сел.

Подошла очередь давать объяснения начальнику разведотдела. Визгин сказал, что имеет при себе докладную Сутягина. Многие детали, о которых говорил контр-адмирал Виноградов, совпадают. Некоторые вещи Сутягин подает либо чуть иначе, либо разъясняет обстановку более подробно.

Сутягин подтверждает данные о плохой погоде, о сильном волнении моря. Они обсуждали с Коваленко, стоит ли проводить высадку. И все же решили высаживаться, так как были совсем у Нордкапа, всего километрах в десяти. Это место не минует ни один вражеский караван. С моря сюда подступиться трудно. Здесь множество рифов, берега обрывисты. К тому же казалось, что враг не заметит нашей высадки.

В первой шлюпке ушел краснофлотец-переправщик с подводной лодки с двумя разведчиками-норвежцами, на второй шлюпке – переправщик и радист группы. Разведчики взяли с собой два рюкзака продуктов, личное оружие, полуавтоматическую винтовку, ножи. Разведчики пошли в полушубках и сапогах, а переправщики – в робах, сапогах и ватных куртках.

Когда шлюпки пристали к берегу, Сутягин покричал, как, мол, дела. Ему ответили, что все благополучно. Через некоторое время спросил вновь, в ответ крикнули, что скоро управятся. Сутягин ждал, пока шлюпки разгрузят и подадут команду их отбуксировать. Но подлодку отнесло, шлюпки подняли на борт, вылив воду, которая заполнила их почти до краев. Моряков-переправщиков в шлюпках не оказалось, не было и весел, Сутягин и Коваленко решили, что переправщики остались на берегу, чтобы помочь разведчикам поднять груз. Никому и в голову не приходило, чтобы весла могло выбросить волной и унести в море. Командиры решили позднее послать к берегу других гребцов, а пока уйти в море.

В шесть часов утра подлодка вернулась к месту высадки. Идти на берег на этот раз собрался Сутягин, захватив оставшийся груз разведчиков. Взял весло, которое за ночь выстругали из доски. Договорился с командиром лодки: если к рассвету не управится, его снимут завтрашней ночью. Однако и его быстро сносило в сторону, хотя он изо всех сил правил шлюпку наискосок к берегу. Грести одним веслом наперерез было тяжело. Весло сломалось. Шлюпку несло на отмель, там накатная волна ее наверняка бы опрокинула. Сутягин напряг последние силы, греб обломком весла, стремясь не попасть на отмель. Посигналил фонарем. Подлодка приблизилась к нему. Швартового конца ни на шлюпке, ни у моряка, что стоял, держась за леер, и готовился принять шлюпку, не оказалось. Волной шлюпку подкинуло, ударило о борт подлодки и перевернуло. Сутягина, шлюпку и часть груза моряки выловили баграми, подняли на палубу. Тюки с тяжелым грузом утонули.

Снова ушли в море.

В следующую ночь шторм так разгулялся, что приблизиться к берегу оказалось немыслимо, да и держаться в надводном положении в открытом море было тяжело: лодку бросало волнами как скорлупку. Уходили под воду и зависали на глубине или лежали на грунте. К вечеру шестнадцатого февраля шторм утих, только «мертвая зыбь» еще раскачивала покатую волну.

Приблизились к Мегерею менее чем на два кабельтовых, ближе подходить не рискнули из-за подводных рифов. Теперь Сутягин собрался идти на шлюпке вдвоем с помощником командира лодки Шипиным, попытаться переправить оставшееся продовольствие и имущество.

Два командира оттолкнулись от борта и навалились на весла. Но и на этот раз до берега дойти не смогли, чем ближе к береговым утесам и отмелям, тем сильнее, яростнее кидалась волна. Повернули обратно.

Еще через сутки, следующим вечером, опять подошли к берегу, но уже в подводном положении. Лодка коснулась грунта. Всплыли. Сигнальным фонарем несколько раз посветили к тем береговым обрывам, куда ушли шлюпки вечером четырнадцатого. Но в ответ ни звуков, ни проблесков.

Ушли в Порсангер-фьорд. Там и попали под таранящий лодку миноносец. Вот все, что мог доложить Сутягин.

– Сколько разведчики смогут продержаться без дополнительного продовольствия? – спросил командующий.

– У каждого разведчика был при себе запас на аварийный случай. Но едоков на берегу вместо трех стало пять.

– Значит, продукты у них уже кончились. Во что одеты краснофлотцы с лодки?

– Налегке, чтоб сподручнее управляться на шлюпках: обычное матросское рабочее платье, сапоги, фуфайки, шапки. Могли сохранить и рукавицы, хотя при погрузке и гребле их нередко сбрасывают. На подлодке остались меховые костюмы, валенки, лыжи, легкие сани и еще много всего.

Головко высказал предположение, что взять переправщиков из личного состава подводной лодки придумал Сутягин. Это не предусматривалось планом операции. Он, Головко, отлично помнит, что на резиновых лодках обязаны были работать разведчики, а не подводники.

– Именно так, – подтвердил Визгин. – У нас есть люди, умеющие хорошо орудовать веслами, но неспокойное море заставило Сутягина прибегнуть к помощи экипажа.

– Вы не оправдывайте Сутягина. Дополнительно разберитесь в деталях.

Командующий поинтересовался, есть ли какие-либо сведения о группе разведчиков, оставшейся на берегу?

– Пока никаких, товарищ командующий, – ответил Визгин.

– Дайте задание слушать немецкие, норвежские и финские радиопередачи. Может, еще что-то прорвется. Если не выйдут на связь разведчики, что-нибудь обнародуют немцы, финны или норвежцы. Прикажите следить за их прессой, вдруг появится какой-нибудь материал. Держать это на жестком контроле и докладывать мне. Надо также подобрать аварийно-спасательную группу, срочно ее подготовить, экипировать. Предупредите всех, чтобы никакой болтовни, особенно об обстоятельствах исчезновения двух краснофлотцев. Надо о случившемся донести в Центр. О таких событиях мы не имеем права молчать. К тому же Центр может найти возможности помочь разобраться в этой нелепейшей истории.

– Проект радиограммы заготовлен, пойдет сегодня.

Командира бригады подводных лодок и начальника разведотдела обязали взять ото всех, кто участвовал в высадке, объяснения и тщательно проанализировать их. Следует поинтересоваться, не дошли ли до группы, работающей на Нолнесе, какие-нибудь слухи.

Командующий напомнил Визгину, что еще до операции он строго-настрого предупреждал: при любых обстоятельствах не допустить, чтобы противник смог использовать радиопередатчик для ложной информации. Об этом, по-моему, я даже написал в задании.

– Так точно! О вашем задании знает руководство радио-центра и радисты, которые следят за событиями на Мегерее. Наши хорошо знают почерк радиста своей группы. Однако пока круглосуточная вахта ничего не дала. Сергей Щетинин не выходил в эфир.

Через три дня после тяжелого разговора у командующего Визгин снова стоял перед Головко.

– Прежде чем докладывать сводку, товарищ командующий, у меня есть внеочередное сообщение: опять произошла неудача с высадкой группы с подлодки.

– На Арней?

– Так точно.

– Что случилось?

– Группа высажена не в полном составе: радист остался на лодке и вернулся в базу.

– Где радиостанция?

– При нем. Доставил сюда.

– Значит, оставшиеся на берегу опять без связи с базой?

– Там два норвежца. Они не обучались радиоделу. Нет и запасного канала связи.

– Продовольствие и имущество им переправили?

– Только минимальный запас на несколько суток. Весь основной груз остался на лодке.

– Почему не высадился радист, струсил?

Визгин докладывал, что группа пошла на четыреста четвертой «щуке». Погода и в Лоппском море, и у Арнея стояла неважная: сильный ветер, большая волна. Только 21 февраля море несколько успокоилось, лодка всплыла у Арнея.

Двое норвежцев с частью груза оттолкнулись от борта подлодки и налегли на весла. Следом потравливали пеньковый линь, чтобы вернуть шлюпку обратно к лодке. Однако троса до берега не хватило. Радист Чижевский взял еще две бухты троса и вместе с краснофлотцем поспешил следом за первой лодкой. Трос к большой шлюпке успели нарастить, и теперь они обе удалялись от подлодки. Однако ветер и волна разнесли лодки в стороны, одна от другой были примерно на кабельтов.

Шлюпка с радистом достигла берега раньше, волной ее опрокинуло и выбросило на сушу. И радиста, и моряка-подводника, и имущество окатило водой. Радист кричал гребцам на большой шлюпке, чтобы они приставали осторожнее, но за шумом ветра и волн они этого предупреждения не слышали. Радист выстрелил из пистолета, чтоб обратить на себя внимание. Его не поняли, а может, просто ничего не могли сделать – вторую шлюпку тоже перевернуло.