Текст книги "Отряд особого назначения"

Автор книги: Макар Бабиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

На соседней скале засекли вражеский дозорный пост, старательно замаскированный снегом.

Нанесли на карту все, что разглядели на Пикшуеве и возле него. Семен Флоринский заснял всю панораму мыса и подходы к нему.

Около девяти часов вечера двинулись к Пикшуеву, но спокойно прошагали всего лишь с километр. Засветилась ракета, а следом раздалось несколько винтовочных выстрелов и пулеметных очередей.

Шелавин понял, что идти на выстрелы нет смысла. Решили сделать крюк, подойти к немцам по Мотовскому берегу, с западной стороны.

Шли полчаса. Прямо по курсу разведчиков взвились одна за другой три ракеты, которые на столько освещали местность, сколько наводили на цель.

Шелавин предположил, что немцы держат их под наблюдением с поста, замаскированного снегом.

К посту подкрались скрытно. Видели и дозорных. Оставалось только, затаившись, выбрать момент для броска.

Тут разведчик Дмитриев случайно нажал на спусковой крючок и выстрелил.

Постовые ответили осветительными ракетами.

Пришлось не солоно хлебавши отползти назад.

Весь день пятнадцатого марта провели на небольшой сопке, через лощины с нее виднелись и Пикшуев и Эйна. Звуки выстрелов из орудий слышали, но разрывов в Эйне не наблюдали: все скрывала метель. Днем два «мессершмитта» около часу кружили на малой высоте возле сопки, где укрылись разведчики.

Из снега разведчики соорудили себе укрытия, чтобы держать круговую оборону. На самом опасном направлении поставили пулемет, все держали под рукой гранаты.

Продукты подошли к концу. Комиссар предложил поровну разделить содержимое рюкзаков на всех едоков. Каждому в этот день выдали по одной галете и по кубику масла. Флоринский из сгущенного молока, перемешанного со снегом, делал мороженое: из чайной ложки сгущенки получалось граммов пятьдесят сладкой смеси, которая утоляла жажду.

Военком в своем рюкзаке нашел резиновый мешочек, а в нем – пачку «Беломорканала» и коробку спичек. Это было выше всяких наград.

В полночь должны были прийти катера, чтобы снять разведчиков, но ни катеров, ни сигналов не было видно. Погода совсем разладилась. Буран застелил снегом сопки и лощины, спрятал и море.

Разведчики ослабели от холода, от пустоты в желудках, не было даже воды. Временами жевали снег, но он холодил до мурашек на коже.

Днем 16 марта над Эйной летали «юнкерсы», потом они пересекли Мотовский залив и долго кружились над тем местом, где ходили разведчики и где они укрылись.

Ночью комиссар и Михеев пошли к морю. Наткнулись на разбитую лодку, корму ее разнесло разрывом мины или снаряда. В лодке двое погибших: мужчина и женщина, по одежде – люди гражданские, рыбаки или служащие маяка. Погибли, наверное, прошлым летом.

На берегу нашли крупную треску. Нарезали тонкими ломтиками и без соли, без хлеба съели.

На следующий день-пурга разыгралась с новой силой, метель выла и кружила, сыпала снегом, наметала сугробы. Согревались, пытаясь мутузить друг друга, наваливаясь кучей. Командир и комиссар не позволяли лежать, заставляли ходить.

Из губ сочилась кровь. Глаза у всех покраснели. Самый младший из разведчиков – восемнадцатилетний Сережа Шмаков тихо плакал, иногда скулил, просил брата пристрелить его. Тот сперва его уговаривал, потом надавал по щекам, Сережа затих.

На рассвете восемнадцатого заметили бот. Шел он вдоль берега. Чувствовали, что он их ищет. Выстрелили красными и зелеными ракетами. Но бот в этот момент укрыло снежным зарядом, ракету не заметили.

Даже очень стойкий и крепкий парень Георгий Лазько, моряк богатырского сложения, с обвислыми черными запорожскими усами, и тот спрашивал:

– Узнают ли наши, где и как мы погибли?

– Жора, мы выдюжим, еще расстреляем свои патроны, – подбадривал комиссар, – бесславно замерзать не станем, с фрицами схватимся. Тогда звон пойдет, наши услышат.

Вечером на Пикшуев прошла колонна – тридцать пять человек с винтовками и ранцами за плечами. Большинство шли пешими по тропе, тянули за собой узкие длинные сани, груженные каким-то имуществом. Лишь несколько человек катились на лыжах.

Ночью метель стала стихать. Ветер переменился, потянуло холодом, начало сильнее подмораживать.

На рассвете вражеская батарея открыла стрельбу по квадрату, где отсиживались разведчики. Но стреляли по площади без корректировки, снаряды падали в стороне.

Утром девятнадцатого увидели катера. Шелавин подал три сигнальных ракеты. Катера замедлили ход, потом один быстро пошел к берегу. Разведчики, прихватив оружие, лыжи и пустые рюкзаки, поспешили к воде.

С Пикшуева завыли мины. Они рвались и в воде возле катеров, и на берегу, отрезая разведчикам подходы на посадку. С катеров сигналили, чтобы отходили южнее, к губе Западная Лица.

Пока шли четыре километра к устью губы и к острову Кувшин, мины рвались по всему пути.

Прислушавшись к стихающему вою мины, Дубровский плюхнулся на снег, широко разбросив лыжи. Мина разорвалась где-то невдалеке, но глубоко в снегу, выбросив смесь сажи и почерневшего снега. Комиссара оглушило. Из уха потекла кровь, отнялась правая рука. У правой лыжи отбило носок. «Легко отделался для первого раза», – подумал, очнувшись, старший политрук. Дубровский поставил палки между креплениями лыж, прицепил к ним гранату, отогнув усики предохранителя. Достаточно взяться за палку, граната взорвется. Отполз к обрыву и свалился к урезу воды, там встал на ноги и пошел по отливной обсушке.

Немцы попались в ловушку Дубровского: разорвавшейся гранатой двоих ранило, одного убило. Разведчики были уже у воды.

Один катер вошел в устье губы Западная Лица, но тут из-за сопок вынырнули два «хейнкеля» и обстреляли его с бреющего полета. Зенитчики катера сбили один самолёт на первом же заходе, он упал между сопками на глазах разведчиков.

Все видели, как на одном катере что-то взорвалось, вспыхнуло, пламя. Вскоре оба катера отошли от берега, взяли курс на выход в море и исчезли за горизонтом.

Но горевать и отчаиваться не было времени. По следам разведчиков с Пикшуева шла группа преследования, навстречу ей другая двигалась со стороны устья Западной Лицы. Враг замышлял с двух сторон прижать разведчиков к урезу воды.

И Шелавин нашел выход, казалось бы, из безвыходного положения. Напротив острова Кувшин в море высунулась островерхая высокая скала. Этот безымянный утес, с трех сторон ополаскиваемый морскими волнами, был удобной позицией для обороны. На него и забрались разведчики. Немцы могли подойти только с западной стороны, с материка, по долине шириной метров в триста. Долина ровная, заснеженная, ее скрытно никак не проскочишь.

Днем появился «хейнкель», завис над разведчиками. Вскоре начали рваться снаряды. Самолет, видимо, корректировал стрельбу. Но стреляли орудия от Лицы на предельной дистанции. Снаряды рвались с большим рассеиванием. Ни одного прямого попадания на скалу, где угнездились разведчики.

Из-за скатов ближних сопок егеря ползли к разведчикам.

– Агафонов и Курносенко, – приказал Шелавин, – из снайперских винтовок бейте на выбор и наверняка.

Флоринский стрелял из пулемета очередями, не давая немцам делать перебежки, прижимал их к снегу.

– Если не подтянут миномет – удержимся, – сказал Юра Михеев.

– Их очень много, по десятку на каждого из нас приходится, – прошептал Дмитрий Ковалев.

Держались час, второй…

Егеря медленно, но упорно подползали. Если немцы приблизятся на ружейный выстрел, будет очень и очень туго.

В этот момент появились наши самолеты. С первой же атаки сбили немецкого корректировщика, прошлись на бреющем полете над вражескими солдатами, поливая их свинцом. Много темных точек на снегу осталось лежать неподвижно.

Немецкие самолеты в небе не появились, батарей ни с Пикшуева, ни от Лицы больше не стреляли.

К утесу, где держались разведчики, подошел «малый охотник». На радостях ребята скатывались по отвесной скале прямо к берегу.

Шелавин попытался докладывать Визгину по форме, приложив руку к шапке, но тот прервал:

– Ладно, Федор, потом, потом обо всем по порядку расскажешь.

Военфельдшер Коля Заседателев, Андрей Головин и Степан Мотовилин оказывали первую помощь помороженным и застуженным.

– Не забыли, выручили! – еле шевеля губами, говорили ребята.

– А вы как думали? Головко своих орлов в обиду не дает! – отвечали моряки.

– Это точно! Мы еще дадим немцам по зубам!

Глава XXI

Сверре Сёдерстрем…

Эта фамилия и это имя останутся в памяти народа.

У норвежцев есть такое обращение: Сверре, сын Матеа из Киберга, – так иногда представляются люди друг другу и теперь.

Уже шла речь о Трюгве Эриксене и Франце Матисене, еще не однажды встретятся в этом повествовании другие Матисены, Микельсены, Утне, Ларсены, Эриксены…

Братья, отцы и сыновья, родственники, односельчане. Они много раз, вплоть до самого конца войны, с моря и с воздуха или по суше забирались в фашистский тыл, разузнавали о планах оккупантов, помогали Красной Армии и своему народу изгонять ненавистных захватчиков.

Не все они дожили до Победы. Бывало и так: погибал муж, и за него в строй становилась жена. За содействие разведчикам оккупанты покарали немало женщин.

Были среди сражавшихся люди в зрелых годах, были и совсем юные. Сражались коммунисты, но брали оружие и те, кто придерживался совсем других политических взглядов.

И так, Сверре Сёдерстрем.

Ему сороковой год. Родом он из Киберга. У него пятеро братьев и две сестры. Одна – старше его – живет в Осло, вторая – в Киркенесе, братья тоже не остались в родном поселке: двое поселились в Тана-фьорде, два его соратника по борьбе с фашизмом. Только один – самый младший – живет в родительском доме в Киберге. Ральф и Гюннар сперва ушли в Сопротивление, потом покинули родину, взяли в руки советское оружие, чтобы драться за освобождение Норвегии от фашистов.

Киберг – небольшое селеньице на юго-восточном берегу полуострова Варангер, невдалеке от Вардё. Не всякое более крупное поселение, а может быть и городок, дало столько активных борцов против фашизма. Отсюда уходили целыми семьями, грузились на бот с женами и детьми и переплывали Варангер-фьорд.

После Октября росло и крепло в Норвегии молодежное коммунистическое движение. Одним из создателей коммунистической ячейки в Киберге был Сверре. В тридцатом году он вступил в Норвежскую компартию, тогда же побывал с делегацией рыбаков в Советском Союзе.

Последние предвоенные пять лет был партийным вожаком в Киберге.

Шестнадцатого августа сорокового года фашистские ищейки провели обыски у коммунистов Киберга, конфисковали много литературы и документов, потребовали дать подписку о прекращении коммунистической деятельности.

Сверре вместе с односельчанами Францем Матисеном и Арне Эриксеном бежал через море в Советскую страну и добровольцем пришел в норвежскую группу отряда флотских разведчиков.

За опасное дело разведчика взялся со всей присущей его характеру основательностью и ответственностью.

Командир норвежской группы отряда Сутягин и политрук Крымов, представляя его Визгину для назначения командиром группы, идущей на длительное время во вражеский тыл, писали о Сёдерстреме, что он прошел всю необходимую подготовку, прыгал с парашютом, по характеру уравновешенный и выдержанный, наделен спокойным, аналитическим умом. Исключительно дисциплинирован и серьезен. Убежденный коммунист. Прекрасно разбирается в политических вопросах и умеет разъяснять их своим собеседникам.

Напарником и помощником Сёдерстрему назначили его односельчанина Оскара Юнсена. Он моложе Сверре почти на десять лет. В Киберге состоял в коммунистической молодежной организации. Дома оставил жену.

Радистом группы отплыл Владимир Чижевский. За два месяца до того, в начале февраля, он должен был вместе с Аспосом и Микельсеном высадиться на острове Арней. Но случилось так, что норвежцы остались на берегу без связи и с мизерным запасом продуктов, а подлодка возвратилась в базу, и на ней Чижевский.

Чижевский – самый молодой из группы, ему около двадцати четырех. Прекрасный специалист-радиооператор. Окончил учебный комбинат Мурманрыбы, плавал радистом на тральщике «Архангельск», в разведку пришел добровольцем на второй день войны.

О нем говорят, что он очень строг к себе и к товарищам, не по годам серьезен. На характере, скорее всего, сказалось семейное воспитание, его растили в дружной и трудолюбивой семье.

Был он суховат, не очень общителен и разговорчив, но комсомольцы судна видели в нем толкового специалиста и удачливого моряка, умеющего повлиять на других, и потому избрали его комсоргом.

В прошлогодних летних операциях он сумел «понюхать пороха», прислушаться к свисту пуль и разрывам мин, поползать на животе по камням и болотной грязи.

Тогда командиры поняли, что он не из робкого десятка, в бою голову не теряет. Перевели его в группу, которая вместе с норвежцами должна была вести многомесячную разведку на берегах норвежских фьордов.

В первые дни после неудачной высадки на Арней Володя Чижевский корил себя за то, что не вовремя решил переодеться и оттого задержался на лодке. Он присматривался и прислушивался: не попрекают ли друзья и начальники, не думают ли, что он с умыслом уклонился от выполнения боевой операции. Но никто ни словом, ни намеком не потревожил его. А вскоре горевать и мучиться угрызениями совести стало некогда, его включили в группу Сверре Сёдерстрема, задание заставило день и ночь готовиться к новой выброске. С Аспосом и Микельсеном он начал понемногу учить норвежский язык, теперь с новыми товарищами по будущей высадке нарабатывал навыки разговорной речи.

К концу марта подготовка группы закончилась.

В ночь на четвертое апреля сорок второго года подводная лодка «малютка» М-173 подошла к горловине Сюльте-фьорда. В перископ осмотрелись: море на севере и фьорд на всю протяженность и ширину к югу выглядели пустынными: ни корабля, ни огонька. Повернули к юго-востоку, приблизились к небольшой бухточке Итре-Сюльтевик на восточном берегу фьорда. Командование облюбовало это место для поста разведчиков.

В начале двенадцатого лодка подошла к месту высадки. Затем две шлюпки сделали от ее борта по два рейса к берегу, переправили разведчиков и все имущество.

Разведчики оборудовали шалаш, разложили продукты и другие грузы, укрыли все палатками, обложили камнями. На это ушло несколько дней. Снега возле берега было немного, он лежал сырой, отяжелевший, перемешанный с песком, напитавшийся соленой влагой. Лыжи по нему не скользили.

Осмотрели округу. Опасности не заметили.

На шестой день Чижевский передал в базу первую радиограмму, установилась надежная двусторонняя связь. Чтобы вражеские радиослухачи и пеленгаторщики не привыкали к его передачам и почерку, Чижевский менял позывные при каждом сеансе связи с базой; шифрами его снабдили такими, что внешне они походили на немецкие, которыми те пользовались в Норвегии.

Через две недели по сигналу разведчиков летчики утопили в Перс-фьорде транспорт на шесть тысяч тонн, спустя пару дней – два транспорта, причем один из них вдвое большего тоннажа, чем первый.

Вахту несли почти круглосуточно, время наступало светлое, видимость день ото дня улучшалась, обзор с высоты на мысочке открывался широкий, проскочить многомильный путь незамеченным можно было только в пургу или туман.

Суда, идущие и на восток и на запад, не могли пройти далеко в стороне от Сюльте-фьорда, они прижимаются к берегу, к проливам, к батареям, к аэродромам, стерегутся от подводных лодок и самолетов.

Правда, место это было не только удобным, но и весьма опасным, всего в шести-семи километрах к востоку – Хамнинберг, а там оккупанты строят большие укрепления, на другой стороне фьорда немецкие казармы, до Вардё тоже недалеко – всего два десятка километров. Разведчики уселись на бойком перекрестке. Этот отрезок пути с каждой милей на восток по мере приближения к Вардё, где суда начинают поворот к входу в Варангер-фьорд, становился для немцев все опаснее: разведчики сообщали о всех передвижениях.

Группа Трюгве Эриксена ушла с Нолнеса, а на следующий день вахту приняли Сёдерстрем с Юнсеном и Чижевским.

Подошло время налаживать связи с местными жителями на которых можно было вполне рассчитывать как на соратников, с теми, кто уже включился в Сопротивление.

Сверре пошел в Перс-фьорд, там жил Гудвар Ульсен, который в ноябре помог разведчикам, укрывшимся в поселке после стычки на Лангбюнесе.

Гудвар сказал, что поблизости от разведчиков – всего в километре – на хуторе в Инре-Сюльтевике живет Андреас Бруволд, на него и на его жену Альфхильд вполне можно рассчитывать. Мимо них с материка к базе разведчиков незамеченным не пройдешь. Сейчас Андреас по трудовой повинности, наложенной немецкими властями, работает в Хамнинберге на строительстве укреплений, но Альфхильд живет дома.

Сверре ответил, что они за этим домиком уже наблюдали несколько дней, убедились, что там живет одна женщина. Сама ведет хозяйство, к ней никто не ходит. Но идти туда одни, без провожатого или без доверительной рекомендации не рискнули, побоялись испортить все дело.

Гудвар взялся свести разведчиков с Альфхильд. Для такого ответственного посещения он специально добрался к разведчикам из Перс-фьорда.

Альфхильд знала Гудвара и встретила его спокойно. Родом она не здешняя, с Лофотенских островов, плавала на рыболовном судне, приглянулось ей в Перс-фьорде, вышла тут замуж да так и осталась навсегда.

Хотя гости были незваными, она поняла, что пожаловали они неспроста.

Женщина знала многих людей в других селениях вплоть до Киберга. В первый же вечер Альфхильд рассказала кое-что из того, что знала об оккупантах, стоявших поблизости, на другой стороне фьорда, и в Хамнинберге, где работал ее муж, и подальше. Она пообещала помогать разведчикам, сказала, что муж не только не будет иметь ничего против, но и сам с готовностью поможет соотечественникам, которые борются с бошами.

Поблизости, всего в километре, в Инре-Сюльтевике появился свой человек, через него можно поддерживать связи с дальними соратниками. Альфхильд могла принести любую весть из Хамнинберга, предупредить и о надвигающейся опасности.

На короткую побывку домой пришел Андреас Бруволд. Альфхильд рассказала мужу о соседях, поселившихся возле них, в пещере. Андреас сказал, что не гоже людям, которые рискуют жизнью, вступив в тайную войну с нацистами, мерзнуть в пещере, пусть живут в их доме, места всем хватит.

Альфхильд сходила к разведчикам, передала, что муж просил их перейти к ним. Сверре и Оскар сердечно поблагодарили за приглашение, решили сходить и посмотреть: если с хутора обзор за морем будет не хуже, то они переедут. На самом же деле им требовалось спросить разрешение базы. Командование согласилось.

Четырнадцатого апреля тройка дозорных перешла в дом Бруволдов, им выделили комнату, из окон которой просматривался не только фьорд, но и море. В непогоду лучшего не придумаешь.

Большую часть своего имущества оставили в пещере, чтоб в доме держать минимум улик на всякий случай.

Сверре в одном из разговоров с Андреасом спросил, не знает ли он в Хамнинберге человека, который работает где-нибудь вблизи комендатуры или у ленцмана, не вызывает у оккупантов никаких подозрений, а сам может отлучаться на несколько дней. Андреас такого человека назвал. По всем статьям подходящим был Хедли Гренберг из Хамнинберга. Там живут его родители и родственники. Сам же Хедли поселился в Санд-фьорде. Четыре километра, отделяющие городок от поселка, для него не расстояние, работает он в Хамнинберге, иногда остается у своих родственников на несколько дней, его поездки домой не вызывают ни у кого подозрений. Его отлучек из дому или из города никто не учитывает.

Сверре выбрал время, сходил в Санд-фьорд, подыскал удобный предлог и встретился с Гренбергом. Хедли поблагодарил за доверие и сказал, что он все сделает ради изгнания оккупантов из Норвегии.

– Но ни в Хамнинберге, ни у меня дома в Санд-фьорде никаких встреч с вами не должно быть, – сразу предупредил Гренберг.

– Почему?

– Я знаю, как карают немцы тех, кто вступает с ними хоть в тайную, хоть в открытую войну. У меня голова одна.

– А если мы будем посылать к тебе нашего гонца?

– Ни с какими посредниками я говорить не буду. Лишний свидетель в таких делах вовсе ни к чему.

– Как же ты предлагаешь с тобою видеться?

– Выберем место в горах. Есть домики на сенокосах, кое-где поставили себе лачужки охотники и рыбаки, можно бывать и на запасных стоянках саамов. Они ведь не живут на одном месте, кочуют. Если и находят следы наших людей возле своих становищ, не беспокоятся, у нас с ними все как у добрых соседей. Они очень гневаются, только если оленя убьешь или зверя из ловушки кто вынет. А так они люди добрые, не злобивые.

– Нам они мешать не будут?

– Будем стараться им на глаза не попадать, найдем пустующие стойбища.

– А тебе приходить далеко не рискованно?

– Есть опасность. Но будем менять места. Договоримся сегодня, где и когда увидимся в следующий раз, а на той встрече о будущей.

– Ты, как я понимаю, заранее думал о работе с нами.

– О работе с вами я ничего не думал, но чувствовал, что могут ко мне прийти. Я немцев не жалую, но не кричу об этом. Кто вам на меня указал или сами выбрали – не знаю и знать не хочу. А за доверие спасибо. Одного от вас хочу – не вмешивать в наши дела никого лишнего.

– Это я тебе обещаю.

– Что буду знать и видеть нужное для вас – у меня не залежится.

– Что ж, я рад, что мы так дельно с тобой договорились, – сказал, прощаясь, Сверре, – давай условимся, когда увидимся.

Хедли назвал время и место, Сверре согласился. Так у группы появился еще один соратник в тайной войне с оккупантами.

В конце первой декады мая Гудвар Ульсен послал весть, что в Перс-фьорде появились двое норвежцев, которые пришли на боте с запада, с острова Арией, куда были высажены с подводной лодки, но лишились связи, поскольку радист остался на подлодке и вернулся в базу. Ищут своих, которые должны быть где-то поблизости.

Гудвар спрашивал, как ему быть. Сверре знал, что Аспос и Микельсен заброшены на Арией без радиста Чижевского, который теперь работал с ним. И он без колебаний согласился принять товарищей.

Ингольф Аспос и Ингвальд Микельсен пришли в Инре-Сюльтевик и рассказали о своих приключениях.

Тогда, в последних числах февраля, оставшись на берегу острова Арией без радиста и без продовольствия – семидневный резерв на экстренный случай, разведчики в первое время не могли себе даже представить, что они будут делать без связи и как смогут выполнить задание.

Побродив сутки в поисках пристанища по острову, на который их высадила подводная лодка, они поняли, что надо искать помощь у норвежцев: только они могут свести с людьми из Сопротивления.

Подошли к небольшому поселку, залегли и набрались терпения на многочасовое наблюдение. Следили сутки. Убедились, что немцев нет, жители заняты хозяйственными делами, ухаживают за скотом, ловят рыбу. Решили зайти в ближайший дом. Познакомились с хозяином. Им оказался пожилой рыбак Альф Йоргенсен. Побыли у него некоторое время, а потом Йоргенсен переправил их ночью на своем боте в Тромсё. Однако устроиться и укрыться там не удалось, хотя это и был родной город Аспоса. Строгие пропуска, множество постов, комендатура, проверки документов, облавы, недоверие жителей друг к другу, которое оккупанты успели посеять, заставили разведчиков через неделю вернуться на остров.

Йоргенсен, приютивший их сразу, после высадки, снова спрятал у себя. Первое время жили на сеновале, на скотном дворе, в дворовых хозяйственных постройках. Ни семья, ни тем более, соседи пока ничего о них не знали. Через некоторое время старик посвятил в тайну приемного сына, его жену, дочерей и их мужей. Эта большая рыбацкая семья делилась с разведчиками последним, из своих скудных продовольственных запасов.

Пробыли они тут почти два месяца. Постепенно через хозяев дома наладили связи с нужными людьми и в Тромсё и, на соседних островах. Теперь они уже не жили вслепую. Все, что делалось в округе, доходило до них. Какие корабли и транспорты отстаивались в Тромсё, в каких местах у входа в порты выставлены минные заграждения, где установлены зенитные и береговые батареи – все по крупице собиралось у разведчиков. Но, оставшись на острове без радиста и рации, передать своим ничего не могли.

Вражеские солдаты были совсем недалеко. Гарнизон стоял в Тромсё. Поблизости на батареях жили сотни артиллеристов, поисковые группы время от времени прочесывали поселки на побережье. Но хозяин упрятал своих опасных гостей надежно, те немногие из соседей, что знали о их пребывании, умели молчать.

Дело подошло к весне, наступило светлое время. Оставаться в селении стало опасно, а жить в горах без продовольствия и связи смысла не было. Посоветовались с Йоргенсеном и решили: надо подаваться в ту сторону, откуда ближе до советского берега, там искать связь, оттуда ждать помощи.

Третьего мая они погрузили на бот хозяина сети, бочки и вместе с ним вышли в море. Вполне можно было считать, что отправляются на путину. Они и делали вид, что ловят рыбу. Забрасывали сети, выбирали их, а сами все дальше и дальше двигались в обход Нордкапа и Варангера. И никто на всем пути не усомнился, что они старательные рыбаки.

Но чем ближе подходили к знакомым и родным Ингольфу местам, тем большую приходилось ему соблюдать осторожность. Ведь во многих селениях по восточному Варангеру он раньше бывал не однажды, было у него тут немало знакомых.

Ингольф шел на боте за моториста, ему и раньше приходилось работать на катерах и ботах. Условились, что моторист изредка будет показываться в рубке и на палубе, а на стоянках у причалов отсидится в машинном отделении. На всякий случай, если вдруг заглянет в машину нежданный посетитель, он так перемазался в масле и в гари от выхлопных газов, что его и мама родная не узнала бы.

Дошли до Вардё. У Ингвальда еще по мирным годам были в городе хорошие знакомые, в прошлогоднюю осеннюю высадку через Гюнара Берга удалось послать им весточку. Теперь они посоветовали вернуться в Перс-фьорд, там отыскать Гудвара Ульсена, он может помочь.

Перешли в Перс-фьорд, а оттуда в Сюльтевик. Здесь Йоргенсен расстался с ними и четырнадцатого мая отплыл домой. Путь выдался далеко не легким: один управлялся с машиной и стоял за рулем, глаз не сомкнул несколько суток за всю обратную дорогу.

Через три месяца Аспос и Микельсен встретились со своим радистом. Володя Чижевский доложил командованию, что к ним присоединились норвежцы, с которыми его разлучила неудачная высадка. За несколько сеансов передал самые важные сведения, которые они принесли. База приказала пришедшим влиться в группу Сёдерстрема и совместно продолжать выполнять задание. Когда наступит темное время, их снимут.

Вахту по наблюдению за морем нести стало легче, не сводили глаз со входа в Варангер-фьорд почти круглосуточно. У Сверре и Оскара больше стало времени для продолжительных и дальних поездок. Добирались до Вадсё и Нюборя, находили там нужных людей, те помогали им, все больше становилось сторонников, готовых на любое дело ради изгнания оккупантов. Полицейские и военные кордоны пропускали их, не задержав ни разу, документы не вызывали подозрений. Но больше ездили по городам и селениям их гонцы.

Продовольствие, что взяли с собой на берег при высадке с подлодки, теперь, когда добавилось едоков, быстро подошло к концу. А разведчики еще и поддерживали продуктами и хозяйку, которая жила на скудном карточном рационе.

Отправились на поиски тех тюков с грузом, что были выброшены на парашютах еще в октябре прошлого года. Долго ходили по лощинам и высотам, но так ничего и не нашли. Гористая тундра не выставляла попавшее ей добро напоказ.

В последнюю неделю мая самолет сбросил груз с продуктами невдалеке от маяка Маккаур. Оттуда предполагалось переправить их на каком-нибудь рыбацком боте. Но тюки с продовольствием достались немцам. Узнали об этом от своих людей. Встревожились основательно: немцам и без разъяснений было понятно, что русские бросают продукты не просто так.

Альфхильд приходилось готовить на большую ораву, на пятерых мужчин. Она говорила, что приготовила бы и еще на пятерых, будь продукты. Только в непогоду, в туман да в дождь, когда с моря рыбацкий баркас не просматривался, разведчики могли помочь ей управиться с сетями. В остальное время она все снаряжала сама. На лов рыбы ей приходилось выходить почти каждый день.

Альфхильд была женщиной с твердым характером. Когда в ее дом пришли еще двое постояльцев с пустыми рюкзаками, она только нахмурила брови и плотно сжала побелевшие губы. Но продолжалось это всего несколько мгновений, она быстро справилась с собой: все равно нежданных гостей в светлую пору никуда не выгонишь. И она постаралась быть радушной хозяйкой, хотя давалось это ей совсем нелегко. Она собирала птичьи яйца, варила рыбу. И сокрушалась, что вовсе нет картошки.

Не реже раза в неделю она ходила в Хамнинберг – больше десяти километров в одну сторону, – навещала мужа, а обратно приносила покупки и те сведения, что удавалось собрать Андреасу. Чижевский сразу же передавал их на базу.

Когда все пятеро собирались в доме Бруволдов, Аспос и Михельсон подыскивали себе какое-нибудь дело на стороне: они обследовали не только окрестности хутора, но и забирались далеко на материк, подыскивали там места, где группе можно будет укрыться, если срочно придется уходить с хутора в горы, осматривали тропы и пешеходные дороги, следили за новыми немецкими постами: не выставили ли оккупанты вдали от моря свои заставы, чтобы наблюдать за забросками с самолетов.

В базе опять подготовили тюки с продуктами и отправили их на аэродром. На этот раз летчики скинули чисто, разведчики все получили в целости и сохранности.

В середине июня Сверре и Оскар пошли в сторону Перс-фьорда, чтобы возле небольшого селеньица в устье реки Вестер-Эльв повстречаться с Эрлингом Малиным. В Сюльтевике остались Чижевский и двое пришедших с Арнея разведчиков, с вахтой по морю в это даже круглосуточно светлое время они вполне управлялись.

Эрлинг Малин прошлой осенью, в октябре, когда произошла стычка группы Кудрявцева на мысе Лангбюнес, приходил к спрятавшимся в домике разведчикам и предупредил их об опасности. Односельчане, с которыми он должен был сегодня встретиться, в сороковом году исчезли из Киберга и ушли через море к русскому берегу.

Эрлинг, видимо, пока не попадал в поле зрения оккупационных властей. Ездил он вдоль побережья на своем велосипеде довольно далеко. Но излишне не рисковал, связь в основном держал через одного посыльного к другому по цепочке. Патрули иногда наведывались к нему, но он раскусил их интерес к мехам и ловко отводил досмотр продажей ценных шкурок по дешевке.