Текст книги "Отряд особого назначения"

Автор книги: Макар Бабиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Вдоль берега взад-вперед днем и ночью начали ходить сторожевые катера. В Вардё, Вадсё, Киркенесе сменили гарнизоны, повсюду добавили солдат.

В Комагвере выставили постоянный наблюдательный пост. Восемь солдат с капралом квартировали у Беньямина Хегала. Свою службу оккупантам он перестал скрывать.

В Киберге двадцать солдат поселились у Франца Хейккиля, в интернате и в народном доме, а трое офицеров разместились в молитвенном доме Ведехюст, поблизости поставили пеленгаторную станцию.

Норвежцы по своему отозвались на карательные меры оккупантов. В Киркенесе кто-то поджег два склада, сгорело пятнадцать тысяч пар лыж и много обмундирования.

Самая северная провинция Норвегии – Финмаркен (полуостров Варангер) – втянулась в войну.

В те дни, когда шестеро разведчиков перешли с Финмаркена на шлюпке через Варангер-фьорд на Рыбачий, там находился Константин Симонов. И он не упустил случая повстречаться с пришельцами из-за моря. Появился его рассказ «В скалах Норвегии».

О том, насколько тяжел был переход на утлом суденышке по осеннему бушующему морю, какие мозоли набили на руках веслами, рассказывал писателю Рикард Эриксен. Он не собирался уходить за море. Но случилось так, что в отряде разведчиков его видел соглядатай, потом произошло столкновение с карателями, Рикард взялся за оружие. А после Лангбюнеса ему и вовсе пути домой не стало. Так бывший морской офицер и учитель оказался среди своих соотечественников и соратников уже на советской земле.

Константин Симонов представил его читателю под другим именем. Тогда так и надо было: шла война, Рикарду Эриксену еще ходить и ходить на родную землю через море.

Поход первой большой группы разведчиков осенью сорок первого года на полуостров Варангер, в Северную Норвегию, не был изолированным эпизодом войны.

В задании разведчикам, отправлявшимся в Финмаркен, говорилось, что они должны выявить возможность и подготовить места для высадки морских десантов в районах Вардё, Вадсё, Киркенеса, обеспечить высадку десантов с суши, подготовить базы для хранения имущества, продовольствия, боеприпасов. Все это намечалось сделать после высадки второго эшелона разведчиков.

Обо всем этом группа Кудрявцева, конечно, не знала.

Только через десятилетия стало известно, что о развертывании активных боевых действий на Севере шла речь в переписке И В. Сталина с У. Черчиллем и Ф. Рузвельтом.

В своем первом личном послании У. Черчиллю от 18 июля 1941 года И. В. Сталин писал: «…военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, было бы значительно улучшено, если бы был создан второй фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика)…

Еще легче создать фронт на Севере. Здесь потребуются только действия английских морских и воздушных сил без высадки войскового десанта, без высадки артиллерии. В этой операции примут участие советские сухопутные, морские и авиационные силы. Мы бы приветствовали, если бы Великобритания могла перебросить сюда около одной легкой дивизии или больше норвежских добровольцев, которых можно было бы перебросить в Северную Норвегию для повстанческих действий против немцев».

У. Черчилль в своем личном и секретном послании И. В. Сталину, полученном 21 июля 4941 года, писал: «Однако если говорить о какой-либо помощи, которую мы могли бы оказать быстро, то нам следует обратить наши взоры на Север».

Далее премьер-министр Англии пишет о подготовке операций с авианосцев против германских судов в Северной Норвегии и Финляндии, о совместных действиях военно-морских сил, о посылке подводных лодок, минного заградителя, о базировании в Мурманске нескольких эскадрилий британских самолетов-истребителей.

В послании, полученном 6 сентября 1941 года, У. Черчилль писал И. В. Сталину: «По всей вероятности, можно будет оказать Вам содействие на Крайнем Севере, когда там наступит полярная ночь».

19 сентября 1941 года У. Черчилль писал И. В. Сталину: «Если бы мы могли действовать с успехом в Норвегии… но в настоящее время мы не располагаем ни военными силами, ни судовым тоннажем для осуществления этого проекта».

В те трудные осенние дни 1941 года вопрос о развертывании значительных военных действий на севере Норвегии рассматривался высшими военными руководителями весьма конкретно.

И свое место в этих планах должны были занять операции разведчиков.

И если это не случилось, то причина тут не только и не столько в том, что первый разведывательный десант не выполнил всех своих задач. И советские разведчики, и норвежцы – каждый делал все в меру своих сил и опыта, чтобы выполнить боевой приказ. На норвежской земле сложили головы смелые люди, горячие патриоты своей родины.

Глава IX

На фронте вдоль Западной Лицы и на перешейке Средний, на хребте Мустатунтури второй месяц длилось позиционное противостояние. Передний край проходил по берегам реки. Лишь в одном месте егеря врезались клином и зарылись в зимние норы на берегу, который держала 14-я армия. В оперативных сводках пестрели фразы о редкой артиллерийской перестрелке и поисках разведчиков.

На море властвовали осенние штормовые ветры. Они несли с Ледовитого океана ледяной воздух, укутывая Кольскую землю снегопадами и буранами. Корабли трепали штормы. Экипажи дозорных и сторожевых тральщиков после вахт были измотаны до предела. Эсминцы встречали и провожали караваны, бороздили огромную акваторию до ледяной кромки, стараясь не проморгать немецкие рейдеры.

В сводках Советского Информбюро все чаще сообщалось о боевых успехах подводных лодок, о потоплении в Баренцевом море вражеских кораблей и судов.

На вечерах в базовом клубе замелькали краснофлотцы и старшины с орденами и медалями на груди.

В разведотделе до выяснения полной картины с отрядом Кудрявцева склонились к решению: высадку на дальний норвежский берег приостановить, подготовленные группы держать в «горячем резерве».

Жизнь в разведотряде вошла в размеренную колею: занятия, тренировки, вахты. Приходило пополнение. Командовал отрядом Николай Аркадьевич Инзарцев, хотя официального приказа о его назначении на эту должность не было. Инзарцева переаттестовали в звании. Стал он капитаном.

Титовку не выпускали из-под наблюдения. В разведотделе не раз возникал разговор о набеге на эту базу. «Не худо бы разгромить ее, пощипать там немцев», – высказывался то один, то другой из командиров.

Начальник отдела Визгин, помня наказ командующего без особой нужды не создавать напряженности возле Титовки, не делать лишнего шуму и треску, разговоры о набегах на позиции врага вроде бы и не одобрял, но и не запрещал. Всем своим видом Визгин показывал, что не в набегах главный интерес.

Визгин каждодневно требовал, чтобы ему докладывали материалы по морскому побережью Варангера вплоть до Нордкапа, сопоставлял сведения, добытые разведчиками, со сводками аэрофотосъемки и радиоперехвата. Обстановка в портах, базах в многочисленных проливах и фьордах просматривалась нечетко, как через матовое стекло.

Просили командующего дать задание командиром подводных лодок вести разведку берега в тех квадратах, куда они выходили на боевое дежурство, фотографировать, делать зарисовки, отмечать на картах точные координаты целей. Но результат был пока мизерный. И не только потому, что командиры не обрели еще навыка в разведке, просто главную свою задачу они видели в том, чтобы искать корабли врага и топить их.

Визгин во сне и наяву думал о том, как подобраться к вражеским портам, как взять под контроль пути плавания немецких конвоев.

Люден в своих докладах сообщал Визгину, что штаб армии интересуют последние сведения по Титовке.

Визгин молча выслушивал доклады Людена, размышлял: «Какого лешего тянет его майор к операциям, которые с успехом могут осуществить разведчики армии, а не флота». Отмахнулся от затеи Людена раз, два, а затем все же пошел к командующему флотом.

Головко ответил, что в данный момент армия предлагает провести не скрытую разведку, а набеговую диверсионную операцию. Поэтому, добавил он, может, и следует помочь пехоте, пусть в разведке боем участвуют и моряки.

В отличие от сложившегося уже порядка план операции утвердил командарм Панин, а Головко дал лишь свое устное согласие.

Действиями на берегу возле Титовки должен был руководить майор Люден. Общее командование, включая переход морем, высадку и съемку группы, возлагалось на Визгина.

В группу управления операцией на берегу майор Люден включил старшего лейтенанта Приходько, лейтенанта Карпова, переводчицу-медсестру Параеву и отделение радистов.

Вечером 22 октября, около девятнадцати часов, сводный отряд – более ста человек – вышел на «малых охотниках» в Мотовский залив.

Высадились восточнее Могильного. Действовали четко и организованно. Через пятнадцать минут все были готовы к маршу.

В темноте по скользким камням, по мокрому мху каждый шаг давался с напряжением. Ноги то цеплялись за кусты, то скользили на откосах по жидкой глине. Шли молча, команды отдавали шепотом, а все же казалось, будто от колонны разносится грохот.

На рассвете выслали дозор выяснить, нет ли впереди немцев. «Порядок!» – доложили дозорные. Шли с трудом еще четыре часа; снега на склонах сопок и в низинах навалило больше, чем возле берега.

Дорогу выбирали и протаптывали Кашутин и Чинговатов. На одном из привалов им предложили смениться. Кашутин ответил, что они хорошо приноровились к обстановке, силы есть, нет смысла менять головных, ведь до Титовки оставался один небольшой переход – километра четыре. На подходе к Титовке залегли на северо-восточном склоне высоты, замаскировались.

Командиры подползли на гребень и навели бинокли на поселок, на дороги, на другой берег реки и губы. Отчетливо виднелся мост через реку, поляна, которую раньше принимали за посадочную площадку самолетов связи. Она пустовала. Невдалеке от поляны обнаружили семь землянок. В поселке сновали машины, строем и поодиночке ходили люди. За домами виднелся причал, в бухте на якоре стоял бот.

Вернулись назад к отряду, разложили карты. Сверили пометки, нанесенные в штабе, со всем, что только что видели.

Люден объявил:

– Я принял следующее решение. Отряд разделить на три части. Первую возглавляют лейтенант Карпов и политрук Кузеванов, с ними идут четыре разведчика из отряда капитана Инзарцева и взвод из роты Грачева. Лейтенант Карпов на время выполнения задания из группы управления операцией выводится.

Вам, – обращаясь к Карпову и Кузеванову, сказал Люден, – пройти с людьми к мосту, взорвать его, поджечь три домика, стоящие поблизости от него. С собой берите нужный запас взрывчатки. И выберите людей, умеющих с ней обращаться. Задача ясна?

– Все понятно, товарищ майор, – ответили политрук и лейтенант, – разрешите идти?

– Подождите. Послушайте, что и где будут делать остальные. Вторую группу, в которую выделяются люди из одного и другого отрядов, поведет капитан Инзарцев. Ему следует подобраться вплотную к землянкам, забросать их гранатами, поджечь и взорвать автомашины.

– Товарищ майор, у меня два вопроса, – обратился Инзарцев, – первый: ждать ли мне отхода группы Карпова или отходить самостоятельно? И второй вопрос: приказано захватить пленных. Людей у меня мало, а дел со взрывами и поджогами много. Может, следовало бы выделить специальную группу захвата?

Люден, не ответив Инзарцеву, продолжал излагать ход операции:

– Третья часть нашего отряда будет возле меня, с группой управления. Если где-то потребуется помощь, я ее немедленно окажу. Группам нападения действовать самостоятельно. Будет лучше для дела, если рядом с пехотинцами в каждой группе будут моряки отряда.

Инзарцеву не нравился план. Он считал, что в указаниях Людена много нелепостей. Его отряд, по сути дела, расформировали. Он, Инзарцев, идет выполнять задание с бойцами, которых почти не знает. Зачем в самый ответственный момент делать перестановку? Зачем оставляет Люден при своей персоне столько людей?

Инзарцев понимал, что ответов на свои вопросы сейчас не найдет. Люден не терпит возражений, да и спорить со старшим не положено.

Люден, видимо, сообразил, что оставил при себе слишком много людей.

– Младший лейтенант Грачев с остальными бойцами его роты будет прикрывать действия двух групп отсюда, с высоты, чтобы дать возможность нападающим группам оторваться от неприятеля.

Геннадий Карпов пошел принимать под начало свою новую команду, хотя смысла решения, принятого майором в последнюю минуту, не понимал. Даже тогда, когда задумывалась операция, когда совершался переход, ему ставилась задача вместе с Приходько, Параевой, медиками и радистами оставаться в группе командования. А теперь он оказался в группе нападения. Но если бы ему поставили задачу загодя, он бы все обдумал, прикинул, заранее все по-своему спланировал. Да и поведет он взвод бойцов, которых сам не тренировал, которых вовсе не знает.

Карпов хотел было поговорить с политруком Кузевановым о плане действий, но времени уже не оставалось.

Пока разглядывали Титовку да распределялись, кому и где действовать, по левому берегу Титовской губы прошло к Западной Лице и к Кутовой не менее трех с половиной десятков машин.

Подали команду подтягиваться на исходные точки.

Разведчики осторожно сползали с высоты в лощину к поселку и к базе, переползали один за другим несколькими цепями. Темень сгустилась и накрыла их своей шапкой, а шум снующих автомашин приглушал всякие звуки.

Немцы ходили возле домов и землянок спокойно, их ничто не тревожило. А чего беспокоиться? Передовая от них чуть не за четыре десятка километров, Мотовский залив не близко, а в Титовскую губу русские корабли уже давно не совались.

Группа Инзарцева добралась почти до землянок, оставалось преодолеть несколько сот метров. Капитан приказал замереть на месте, пропустить вперед группу Карпова – Кузеванова, подождать, пока те приблизятся к своей цели. Все внимание было обращено на автомашины, на землянки, на поселок. Надо было выбрать место, куда кинуться после команды на последний рывок.

Чуть левее на тропе неожиданно появился подвижной вражеский патруль. Разведчики никак не ждали его в этом месте. Патрульные, обнаружив разведчиков, с криком кинулись к землянкам.

Таиться было бессмысленно. Внезапности, на которую рассчитывали, теперь уже не будет.

Инзарцев в полный голос скомандовал: «Бегом!»

Рядом с ним мчались Ковалев, Чинговатов, Харабрин. Развернулись в цепь и остальные. Патрульные куда-то испарились как дым. Солдата, стоявшего на посту у землянки, скосили из автоматов. В двери землянок, в дымоходы полетели гранаты.

Группа Карпова – Кузеванова отклонилась от выполнения поставленной задачи, включилась в общую атаку. Инзарцев крикнул Карпову, чтобы тот поспешал к машинам. В кузовы и в кабины полетели гранаты, термитные шашки и фосфорные зажигалки. Огнем занялись два десятка грузовиков, тюки в кузовах задымили бело-желтым чадом.

Над поселком занялось зарево. В суматохе метались люди, рвались гранаты, трещали автоматные очереди, свистели пули, осколки гранат.

Дмитрий Ковалев заметил, как из землянки выскочил, озираясь и соображая, куда бежать, немец с парабеллумом в руке. Ковалев выстрелил, но, видно, промазал. Гриша Харабрин догнал немца и ударил его прикладом в спину. Но удар получился не сильный, немец дико закричал и прибавил прыти. Тогда Харабрин пустил очередь из автомата.

Запылал автобус, факелом вспыхнула машина, груженная лесом. Загорелась подвижная мастерская на колесах.

Матвеев и Ефимов, почуяв запах бензина, кинули гранаты в двери одной землянки. Яркое пламя выхлопнуло через дверь этой землянки – склада горючего, а из второй потянуло едким запахом резины. Там горели автомобильные покрышки.

Немцы метались возле горящих землянок, машин, стреляли невпопад. За посадочной площадкой, ближе к мосту, стала вытягиваться цепь солдат. Цепь шла на сближение с разведчиками. С левого берега Титовки через мост проехало шесть машин, они повернули в сторону автобазы.

Командир операции Люден приказал отходить. Группы Инзарцева и Карпова поднялись на высоту, где стоял в ожидании команд Грачев со своими людьми.

Из пулеметов и винтовок обстреляли машины, миновавшие мост. Они остановились, потушили фары. Солдаты выпрыгнули из кузовов и побежали в сторону пожарища. Со стороны губы затарахтели два пулемета, залился длинными очередями пулемет с мотобота. Одна за другой взвились в небо несколько осветительных ракет. Трассирующие молнии тянулись к высоте, где собрались разведчики.

Люден подал команду отходить к Мотовскому берегу. Немцы, опомнившись, поливали свинцом высоту. Однако пули уже не доставали отходящих.

Немцы попробовали преследовать разведчиков в сопках, но шли осторожно, оглядываясь, осматриваясь.

Отряд снова вели Кашутин и Чинговатов.

На переходе Люден спросил Приходько, попались ли какие-либо документы. Тот ответил, что никто и ничего ему не передавал. Разведчики, мол, говорят, что егеря выскакивали из землянок без мундиров, в рубашках, на убитых ничего, кроме оружия, не было. Взяли одного раненого пленного, но он недолго жил.

Вышли к берегу в 6 часов утра 24 октября. Катера не было ни у берега, ни в море.

Кругом лежал снег. Промокших десантников прохватывал холод. Пытались развести костры, но мокрый валежник не загорался.

Подошли четыре «малых охотника». Командир отряда катеров спросил, что случилось с десантниками, в какую опасную ситуацию они попали.

Люден ответил, что ничего особо тревожного не произошло.

– А почему тогда в эфире прозвучал сигнал тревоги? – строго спросил Людена Визгин.

Люден пожал плечами.

Только позже выяснилось, что старший лейтенант Приходько в момент, когда вражеские машины с подкреплением поехали от моста, на свой страх и риск дал указание радистам передать сигнал бедствия, что всполошило всех в отделе, заставило немало поволноваться командование флотом.

– Трудно поверить, – подумал Визгин, – чтобы старший лейтенант Приходько проявил такую самодеятельность, запросил помощь, в которой не было нужды. Не подумал ли Люден о безопасности своей персоны?

А между тем после набега на Титовку Люден чувствовал себя на седьмом небе. Операция прошла почти бескровно. Только одного бойца ранило.

Люден мог радоваться и тому, что, как позднее выяснилось, набегом на Титовку немецкое командование в Норвегии было не на шутку встревожено. В Титовке располагался командный пункт горного корпуса генерала Дитля. Люден дипломатично умалчивал о другой части сообщения из лагеря противника. Там говорилось, что немцы никак не ожидали, что русские так быстро сами уйдут из Титовки.

Если бы командир операции Люден не поторопился с приказом отходить, не придержал бы возле себя большую часть отряда, результат этого скрытного проникновения в Титовку мог быть более значительным.

Визгина никто не упрекал, но он готов был кусать локти. Его разведчики не раз подбирались к Титовке. Была возможность притащить самого захудалого, самого паршивого пленного, тогда стало бы ясно, что в Титовке разместился крупный штаб. Десантную операцию следовало готовить более солидно, руководить самому, а не поручать Людену. Теперь того и гляди врежет Головко в его, Визгина, адрес свое любимое словечко: «Разгильдяй!» И будет прав!

Глава X

На крутолобом каменном бугре у подножия лысой, без единого кустика, без травинки сопки в Старом Полярном, по соседству с осевшим двухэтажным домом, построенным, по словам старожилов, в дореволюционные годы под молельню для военных моряков (на одной фотографии той поры здание это снято с небольшими куполами и крестами на них), пристроился двухподъездный деревянный домик. Жильцов его, чтобы уберечь от бомбежек, пожаров и других военных напастей, эвакуировали. Но дом не опустел. Его обжили новые хозяева – флотские разведчики.

К дому этому то прямиком, то ступенчатым изломом взбираются деревянные мостки. Константин Симонов писал «гармоникой по улицам мостки». По ним поэт хаживал не раз в разведотдел и в отряд в осеннюю пору сорок первого.

Симонов был почти ровесником многих разведчиков отряда. В армейской форме, перетянутый ремнями и портупеями, в добротном кожаном реглане, он выглядел стройно и молодцевато.

На стихи Симонова многие моряки обратили внимание еще тогда, когда он учился в литературном институте, знали его пьесу «Парень из нашего города», читали репортажи о папанинцах, о событиях на Халхин-Голе.

На север, на Мурманское направление, он приехал в октябрьские дни первой военной осени.

Ему, корреспонденту «Красной звезды», не потребовалось много времени, чтобы отыскать в Полярном дорогу к разведчикам.

Симонов присаживался в кружок разведчиков, молча вслушивался в начатую без него беседу, а затем просил рассказать о себе. Для памяти что-то записывал в свой блокнот.

Как-то вечером людей потянуло на воспоминания о днях мирных, о делах домашних, житейских. То ли к этому располагал предвечерний сумеречный час, то ли душевная расслабленность, наступившая после нелегкой операции. Разведчики перестали испытывать скованность и неловкость. Беседа с поэтом стала простой и доверительной. А потом кто-то из ребят попросил Константина Михайловича почитать стихи. Симонов прочел одно, другое, третье стихотворение… Затем вдруг замолк на какое-то время, задумался. Ребята притихли.

Симонов обвел взглядом сидящих на табуретках и на койках моряков и сказал, что прочитает им совсем новое стихотворение.

И стал читать «Жди меня».

Казалось, что из какой-то глубоко упрятанной клеточки симоновской души, из ее самого дальнего уголка выплескиваются трепетные слова, просящие ждать, надеяться, хранить верность.

Моряки сидели не шелохнувшись, вслушиваясь в каждое слово. Никто не глядел в глаза читавшему.

Симонов выдохнул последние строчки:

 
Как я выжил – будем знать
Только мы с тобой —
Просто ты умела ждать,
Как никто другой!
 

Поэт умолк. На какое-то время наступила оглушительная тишина.

Глуховато, явно через силу первым выдавил слово один из молчунов – Алексей Чемоданов:

– Да, вывернули вы, Константин Михайлович, то, что в душе держим.

И пошло!

– Крепкое заклинание положил, пусть не крутят хвостом, не заигрывают с тыловыми крысами, – сказал с наигранной легкостью Поляков и обвел взглядом сидящих, как бы ища поддержки.

– Тебя, Иван, может, никто и не ждет. И здесь ты не сильно грустишь. Девиц без улыбочки не оставляешь, – осуждающе подсек Полякова Степан Мотовилин.

– А каково тем, у кого семьи теперь под немцем?.. Им не скажешь и не напишешь: «Жди». Сами должны знать. Сердце кровью обливается, как подумаешь, какие муки выпали на женскую долю, – сказал Семен Флоринский.

– Не только женатые разлучены. Верят, помнят и дожидаются, – с грустью заметил Алексей Шерстобитов, – как ни прикинь, а всех надежда касается…

– Все же больно, Константин Михайлович, слушать слова: «…изменив вчера». На войне мы без них, без жен. Одна горечь. Не надо бы так обидно про них говорить, – разразился непривычно длинной для него речью Радышевцев.

– Как-то помягче бы сказать, не судить их заранее, – добавил Анатолий Баринов, – фронтовикам лишний раз душу не скрести.

– Подарите нам, Константин Михайлович, эти стихи на память, – попросил Степан Мотовилин.

Симонов не раз беседовал со Степаном про первые летние походы, а потом писал о нем в рассказах и очерках.

Так этот рукописный листок с датой 13 октября 1941 года и симоновской подписью остался у разведчиков. В печатном варианте явились немножко другие слова, не столь жесткие: «…позабыв вчера».

Симонов несколько раз просил Визгина позволить ему сходить в операцию с разведчиками. Визгин какое-то время отговаривался под разными благовидными предлогами: то погода не позволяла сунуться через море, то задача ставилась рискованная и пускать корреспондента центральной газеты в чужую страну никто бы не позволил, то поход намечался длительный и посылать в него хоть и «молодого человека», как называл себя в своих записках Симонов, ради материала, который станут ли печатать, тоже не имело смысла. Выпадало один-два подходящих случая, но Симонов в те дни по заданиям редакции встречался с нашими летчиками, писал об английских истребителях, воевавших в небе Заполярья.

В канун ноябрьских праздников Визгин сказал Симонову, что в ближайшие дни на разведку во вражеский тыл собираются две группы: одна, большая, пойдет на Пикшуев, другая – десять человек – высадится в устье губы Лицы. Если писатель не раздумал, он может сходить в десант. Лучше идти с группой на Пикшуев, там, до недавнего времени четко виделся вражеский укрепленный узел, оттуда в Озерки и особенно в Эйну постреливают орудия среднего калибра. Батарея держит на прицеле всю ближнюю акваторию залива, старается не пропустить даже мелкое суденышко. Разведчики должны посмотреть, что делается на Пикшуеве, потрясти немцев или финнов. Пойдет в операцию взвода полтора-два. Поведет этот отряд Инзарцев. Его Константин Михайлович знает хорошо.

А другую группу возглавит Карпов, им предстоит разведать стык немецкой обороны между Пикшуевым и губой Лицей, нащупать, в каком месте у немцев неприкрытый фланг.

Симонов решил идти с отрядом Инзарцева.

Дней пять ждали погоду. Море штормило, от устья Кольского залива и до Мотовки трепало не только катера, но и крупные суда. При такой волне к берегу подойти немыслимо, людей не высадить.

Наконец, во второй половине дня 6 ноября дали «добро» на выход.

Около шести часов вечера два «малых охотника» отошли от причалов Полярного. С отрядом отплыли Визгин и Люден.

Группу Карпова отправили накануне на сторожевом катере. Между островами Кувшин и Замогильный разведчики должны выбраться на материк.

«Малые охотники» через три часа подошли к берегу километрах в десяти западнее Пикшуева.

Ночь светлая, лунная, с неба светил такой фонарь, что море блестело и фосфоресцировало, а заснеженный обледенелый берег играл бриллиантовыми гранями.

Высаживались по выносным трапам. Для обычных плаваний на катерах таких трапов не бывает. На переходе морем их прикрепили к борту, чтоб не болтало и не смыло волной.

И все же до берега не дотянули метра два-три. Катерники спустили «тузик», подвели его под конец трапа, сами встали в воду, подтянули трап под шлюпку, из нее же вынесли на берег второй, короткий и узкий катерный трап.

Разведчики побежали на берег. Не все выбрались сухими, кое-кто зачерпнул не только в сапоги. Вода набралась даже в карманы брюк.

Люден высадился с отрядом, Визгин остался на катерах.

Пока на суше разобрались и построились в походную колонну, мокрые маскхалаты покрылись коркой, на ходу шуршали, потрескивали.

Лыжи на заледенелом снегу разъезжались в стороны, крутились как на карусели. Пробовали шагать без лыж, – еще хуже, по скользким откосам скатывались вниз, либо наст не выдерживал, продавливался, острые зазубрины рвали одежду и обувь.

Шли северными, обращенными к морю скатами прибрежного нагорья. Подниматься наверх опасно: спуски и подъемы круты, путь изрезан ручьями, болотами, озерами.

Местами ручьи не промерзли, под снегом хлюпала вода. На льдистых лбищах лыжи съезжали поперек, лыжника закручивало как юлой и несло вниз. Устоять редко кому удавалось, сорвавшийся падал и катился по насту на чем пришлось – на боку, на спине, а то и на брюхе. Несло метров двадцать-тридцать, пока человек не вылетал на оголенные камни.

Загремел, кувыркаясь и размахивая торчащими вверх лыжами, Люден. Ему помогли подняться. Люден ворчал, ругался, охал и кряхтел.

Через три часа, около полуночи, приблизились к Пикшуеву. Маяк, домик, сараи, припорошенные снегом укрепления виднелись при яркой луне довольно отчетливо. Но все кругом как бы застыло, замерло, ни звука, ни огонька.

Были в отряде и те, кто ходил сюда летом, в июле. Но зимой ночью все смотрелось иначе, да и подходили нынче с запада, а не с юга. Высказывали разные предположения: «Может, немцы затаились…», «А может, почуяв приближение разведчиков, отошли и попрятались…», «А может, их и вовсе здесь нет».

Около часу ночи подобрались к маяку и к постройкам.

Ни людей, ни орудий, ни минометов. Только в стороне от домика валялся орудийный лафет.

Домик, где раньше жила обслуга маяка и метеоролог, пустовал. Часть досок с обшивки сорваны, двери, крылечко, половицы разобраны. Скорее всего, немцы унесли их на обустройство своих землянок. Три небольших амбара сохранились в целости, но были заперты на замки. Разведчики взломали их. В одном амбаре вдоль стен двухъярусные нары и печка, на столе лампа, заправленная керосином, на улице, возле входа, поленница дров. В двух других амбарах хранились мука, хлеб, кофе, крахмал, лыжная мазь и разное другое имущество.

В землянках обнаружили следы недавнего пребывания людей. В каменных ячейках-брустверах пусто, натоптанные застарелые тропинки, пустые подставки для пулеметов.

Осмотрели ближнюю округу, свежие дорожки на глаза не попались. Припорошенные снегом тропы вели к Титовке, к устью реки Лицы.

Собрались возле домика почти все, только дозорные чуть поодаль не спускали глаз с округи.

Разведка закончилась. Выходит, что на маяке немцы зимовать не остались. Ушли, видно, недавно. Всего неделю назад отсюда стреляли орудия.

Отряд спускался вниз, к урезу воды, на посадку. Симонову и трем разведчикам выпал жребий сжечь все постройки на Пикшуеве.

Катера шли морем, а на мысу полыхал огонь.

Лейтенант Карпов в предпраздничный вечер вышел из Вичан со своей группой и взял курс к месту выброски. Но с берега их встретили огнем двух пулеметов. Пришлось уйти. Вернулись в Полярное почти в то же время, когда там ошвартовались катера с отрядом.

Большая радость согрела душу разведчиков в Полярном. Торжественное заседание, парад на Красной площади, выступление Сталина. Это ли не награда.

Симонов получил сданные на хранение в разведотдел на время похода свои документы, среди них лежала женская фотография. Не эту ли ночь на Пикшуеве он назвал ночью обручения?

Не раз писал Симонов об отряде в своих корреспонденциях. Много страниц посвятил разведчикам из флотского отряда и после войны. Отчетливо видятся Визгин, Добротин, Люден, Инзарцев, Мотовилин. Не своими именами названы норвежцы. А жаль. Читаешь о Иноземцеве, Рындине, Сидорине. Их внешний облик, слова, поступки, характеры – все напоминает тех людей, с которыми автор бороздил море и бил ноги по скользкому насту в морской разведке.