355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Магда Сабо » Скажите Жофике » Текст книги (страница 4)
Скажите Жофике
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 15:49

Текст книги "Скажите Жофике"


Автор книги: Магда Сабо


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Слова, только слова, никакого в них нет смысла. Характер, установление границ готовности к жертвам. Что это такое? Доры тоже здесь нет. Но она не должна по ней скучать, ей даже думать о Доре запрещено.

Вечером мама жарила отбивные и очень торопилась. Она собиралась после ужина еще что-то написать, поэтому Жофи должна была помочь ей на кухне. Значит, мясо моется, с него срезаются жилы и все лишнее, затем его хорошенько бьют, обваливают в муке с перцем, опускают в горячее масло, и оно там жарится. Выходит, жарить мясо не так уж трудно. Тушить и заправлять овощи тоже легко. Это она тоже запомнила на всякий случай – вдруг понадобится!

Как же она не догадалась спросить адрес Юхошей? Надо бы им написать, пусть сделают что-нибудь для дяди Пишты, нельзя же бросать больного одного. Может, сказать тете Марте? Нет, лучше и не заикаться, а то придется рассказать обо всем – и про папу, и про то, что она уже была у дяди Пишты, варила ему кофе и подметала пол. Наверное, даже про то, что дядя Пишта грубый. А ей от этого почему-то стыдно. Может, попросить Тэри, чтобы она… В конце-то концов, какое ей дело до этого старика?

Переломы еще сильнее болят во время грозы. Наверное, он чувствовал, что погода изменится, и потому не хотел с ней разговаривать. Больные кости человека предсказывают погоду, об этом Жофика тоже слышала от папы. Если бы сна завтра опять пошла к дяде Пиште, вот бы ей досталось: попробуй-ка успей по хозяйству сразу в двух местах. Да и к тете Като нужно наконец явиться, а то может произойти скандал. Ох, какой же дядя Пишта сердитый! А вдруг, как ни твердит Валика свое, папа еще что-нибудь сказал? Дядю Пишту трудно заставить говорить: больные часто бывают капризны.

Жофику снова одолевал сон. Как жаль, что нельзя держать окно открытым! Дядя Балаж забрал папины книги и Тобиаша тоже. Ну, книги еще ладно, а вот Тобиаш… Если бы Жофи знала, что его можно вернуть, она встала бы прямо сейчас и пошла за ним. Это ничего, что теперь ночь, она темноты не боится, она боится только дяди Пишты. Ну а вдруг он слышал папины последние слова? Теперь он, наверное, вертится в кровати, больному всегда хуже ночью.

Утром она проснулась поздно, взглянула на часы и пришла в ужас. Половина девятого! Квартира не убрана, уйма немытой посуды: вчера вечером газ горел так слабо, что они с мамой не могли помыть ее. Жофи залпом выпила молоко и тотчас же стала убираться. Она так спешила, что все время больно ударялась об углы то локтем, то коленкой. Как говорил дядя Пишта? Сначала поставить воду для посуды, потом браться за уборку. Теперь она и дома так будет делать. Раньше она сначала убирала, потом ставила воду, а так гораздо лучше, по-новому: пока она покончит с уборкой, у нее нагреется вода. Сколько времени можно сэкономить!

Наконец все готово. Теперь бегом вниз, на рынок. Перец, помидоры, картошка, фрукты. А вот и спелый крыжовник! Можно купить его на вчерашние три форинта. Сегодня на ужин они с мамой приготовят тушеный перец с помидорами. Скорее все в холодильник! Десять часов. А вдруг она не успеет вернуться от дяди Пишты к обеду? Еще непременно надо побывать у тети Като. Как быть? В холодильнике есть фасолевое пюре и кусочек мяса. Где-то здесь должен быть термос. В следующее мгновение термос с обедом Жофики уже лежал в сумке. Неужели же дядя Пишта не разрешит ей пообедать у него, если она вовремя не управится?

У школы Жофи встретилась с учителем Хидашем, он как раз выходил из ворот. Сейчас спросит, чего ей тут надо! Но Хидаш только ответил "доброе утро" и пошел своей дорогой. У черного хода работал тот же рабочий, что и вчера. Сегодня она поздоровалась с ним. Он приветливо улыбнулся и даже справился, как себя чувствует ее дед. Жофика покраснела. Каменщик сдвинул на затылок бумажный кулек, который покрывал волосы, и ударил ногой по ящику с известковым раствором.

– Вот его губитель, видишь? Об эту штуку Понграц размозжил щиколотку. Получше бы надо присматривать за ним. Стар уж. Правда, ты же не можешь ходить за ним по пятам. Сама еще больно мала. Тут постарше кто нужен.

"Что это? – подумала Жофика, ускоряя шаг. – Неужели он принимает ее за внучку дяди Пишты? Ну и чудак же этот Куль-шапка! Теперь по крайней мере она знает, что случилось с дядей Пиштой. У него перелом не голени, как она думала раньше, а щиколотки. Это опаснее. Еще неизвестно, как срастется кость. В щиколотке много мелких косточек. Папа показывал ей в атласе. Дядя Пишта может остаться хромым на всю жизнь.

На этот раз дядя Пишта не спал, но был еще бледней, чем вчера. Жофи подогрела молоко, подала ему кофе. Он не ворчал, не спрашивал, где она столько времени пропадала, – было уже около половины одиннадцатого. Он надкусил хлеб и опустил его обратно на жестяной поднос. И кофе тоже не выпил.

– Не хочется? – спросила Жофика. – Болит очень?

– Тебе-то что? На то и болезнь, чтоб болело.

– Ночью была гроза. Оттого вам хуже.

Дядя Пишта промолчал, только повыше натянул одеяло. Жофика огляделась. Комната ужасно сырая, сырая и холодная. Солнце сюда никогда не заглядывает. Здесь он не скоро поправится. Чего доброго, простудится еще, лежа тут.

Помыв крыжовник, она подала ему ягоды на тарелке. Он съел их.

– Это там у вас выросло?

Жофика ответила, что крыжовник она купила на рынке. Звякнула металлическая коробка. Жофика понимала, что с ее стороны глупо обижаться, но ничего не могла с собой поделать. Не решаясь вернуть деньги, она стояла неподвижно, потупив глаза. Особенно долго раздумывать не пришлось: ее ожидала уборка. Сегодня нужно было сменить постельное белье, а то от него пахло сыростью! У дяди Пишты две смены постельного белья – одна на кровати, другая в шкафу. Оказывается, это нелегкое дело, – дома всегда меняла белье мама.

Она теперь увидела, как передвигается дядя Пишта, когда встает. Одной рукой он держится за спинку стула, другой опирается на палку. От боли дядя Пишта тянет в себя звук "с" и все время ругается. Насколько приятнее ему будет лежать в чистой постели, на хорошо взбитых подушках! Дядя Пишта ходит в длинных кальсонах.

Жофи еще никогда не видала таких – папа носил короткие. А когда он стал умываться, Жофи удивилась, до чего худущий! Все ребра наружу.

– Ну чего уставилась? – буркнул старик. Дядя Пишта брился не перед стенным зеркалом, что висело над умывальником, а сидя у окна и поставив на подоконник небольшой осколок. Толстый слой мыльной пены покрывал его лицо, и от этого он делался похожим на захворавшего деда-мороза.

– Сегодня тебе будет раздолье. Варить не надо. Я есть не хочу.

Он не хочет есть? Значит, не нужно ему жарить мясо! Как хорошо!

– Принесешь опять молока, вскипятишь его и можешь идти. Хлеба не надо.

А ведь нехорошо, что он не хочет есть. Человек не может прожить на одном кофе. Если он нездоров, то тем более должен нормально питаться, иначе не будет сил поправиться.

– Ну чего ты головой мотаешь? Бери корзину и беги за молоком.

– Кушать нужно! – сказала Жофика.

– Советчик какой нашелся! Почему нужно, если мне даже думать о еде тошно?

– Потому что вы больны. Если не будете есть, то не поправитесь.

– А тебе что за дело!

Дядя Пишта закрыл глаза.

– Ты шибко умная. Гляди, как бы голова не треснула. Можешь в лекари идти.

Если бы она стала доктором, то на ее визитных карточках стояло бы: доктор Жофия Надь. И табличка у нее была бы, как у папы; если прикрыть имя, можно подумать, что принимает сам папа. Но такую плохую ученицу в университет не примут. С бутылкой в руках Жофи продолжала стоять у кровати.

Дядя Пишта снова открыл глаза.

– Ну, что стоишь, как истукан? Что опять не по тебе?

– Надо бы вам и мясо есть, – тихо проговорила Жофика. – И картошку. Я принесу.

Некоторое время была тишина, потом затарахтела коробочка.

– Больно уж ты юлишь передо мной. Не метишь ли, часом, ко мне в наследницы? Богача нашла, нечего сказать!

Когда хоронили папу, маме пришлось платить "налоги с наследства". Она бегала в поисках свидетелей, чтобы те подтвердили, что имущество заработано общими силами. Одним из свидетелей был дядя Балаж. Маме пришлось платить за то, что к ней перешла одежда папы и шесть его белых халатов.

– Все там будем.

Дядя Пишта отпил кофе из чашки.

– Старых не жаль. Жаль тех, которые молоды, которым бы еще жить да жить, а тут на тебе: валятся бомбы, все кругом разлетается, и те, на кого надеялись старики – закроют, мол, им глаза, – уходят раньше нас. Ну, ступай, тащи, что ли, это несчастное мясо, раз уж пришла тебе охота с ним возиться.

У Жофи в голове возник план. Она приготовит мясо, сядет вот тут, на скамеечке, тоже пообедает и наконец порасспросит его обо всем. Не станет же дядя Пишта орать на нее за то, что она прибрала вокруг! Если уж ему так хочется сердиться, пусть сердится на Юхошей, на эту самую Йоли, которая убежала тогда в кино. Когда Жофи вернулась с покупками, Куль-шапки уже не было у ворот, зато она налетела прямо на Дору.

Они не разговаривали с того самого дня, когда тетя Като указала Доре на дверь. Дора даже на похоронах не решилась подойти к Жофи и не поцеловала ее, как это сделали остальные одноклассницы. Жофи было так одиноко после смерти папы. И если признаться честно, она очень скучала по Доре. Марианна не подруга, она двоюродная сестра, и к тому же Марианна любит одну себя.

С Дорой разрешено было только здороваться. Жофика знала, для чего Дора приходила в школу. В августе открывался лагерь. Из Жофиного класса туда должны были поехать шестеро, в том числе и Дора. Но для того, чтоб попасть в лагерь, надо было сдать экзамен по поварскому делу. Вот Дора и занималась в кружке юных поварят под руководством тети Биро, матери Анны Биро.

Дора не стала останавливаться и быстро поднялась по лестнице. На ней была белая блузка и широкая цветастая, как у взрослой, юбка, которую еще в прошлом году носила Вики. Жофика постояла немножко под аркой и пошла к дяде Пиште. Отбивать мясо на котлету, оказывается, тоже нелегко: стоит только немного задуматься, как тут же попадаешь по пальцам. Один кусок она так исколотила, что мясо разлезлось, как промокашка, зато вторая отбивная вышла на славу. Потом Жофи очистила картошку, поставила ее на газ, присела на скамейку и стала дожидаться, пока сварится обед. Дядя Пишта ни разу даже не глянул в ее сторону, он лежал с закрытыми глазами. А ведь нехорошо, что он так много лежит на спине. Когда она поправляла его подушку, та была совсем горячая. Дядя Пишта вдруг почувствовал, что на него смотрят, и открыл глаза. Некоторое время Жофи и старик молча глядели друг на друга:

– Дядя Пишта, а вы умеете декламировать? – спросила Жофика.

Ответа не последовало.

– Я спрашиваю, можете ли вы читать стихи? Или петь?

Теперь в ответ раздались какие-то странные звуки, похожие на скрежет ржавых цепей. Дядя Пишта смеялся. Но смех этот был недобрый. От него Жофи сделалось не по себе.

– Может, прикажешь старику песни распевать, чтобы тебе не было скучно, а? Скажи, негодница, своему деду, – дядя Пишта повысил голос, – чтобы он не посылал ко мне больше таких телят, с такими помощниками за неделю окочуришься.

Жофика втянула голову в плечи. Ужасно обидно, до чего он несправедлив. Но ведь глупо обижаться: чего ради он будет любить ее? Она даже работает на него не даром. Ее в сущности наняли – и все. А кто она на самом деле, дядя Пишта не знает. Но если когда-нибудь в жизни ей придется нанять помощницу, она ни за что не станет кричать на нее. Надо потерпеть. Дядя Пишта вообще раздражительный, а тут еще гроза была ночью.

– Ну что ты уставилась? Поди сюда!

Жофика подошла к постели старика. Дядя Пишта взял ее за одну косу. Жофи впервые посмотрела ему в глаза. Они были голубые-голубые.

– Так для чего мне петь? Недотепа ты!

– Для легких, – ответила Жофика.

Вот чудо-девка! Выходит, она для него же старается, а не ради забавы. Поди ж ты – пой, чтобы легкие работали, и стихи читай, потому что на спине лежишь много! Выходит, орать лежа – вещь полезная? Где это она набралась такой премудрости? Не у старого же слесаря Юхоша! В школе, видать, сказали. А башковитая! У Фери Юхоша – и вдруг эдакая девчонка! Ведь он даже и читать-то как следует не выучился. А что она честно заслуживает плату – святая истина. И смирная какая, да и проворнее становится, прямо не по дням, а по часам. Руки у нее большие, дедовские, ими только трудиться. Одна беда – трусиха. Боится его, как и все визгливые, глупые девчонки, которые во время учебного года только и знают, что мусорить в коридоре.

Вот Эржи – та не боялась его. Не боялась, даже если он кричал так, что содрогались стены. Ей было, скорее, смешно. "Уймитесь-ка вы, дедушка!" – говорила ему озорница. Мать не знала, куда глаза девать: она в жизни не посмела бы сказать отцу – уймитесь. А Эржи только вертелась по комнате, как юла, плясала, прыгала, ломала и портила все, что попадало ей под руки. Он даже ни разу не нашлепал ее, шалунью. Один раз слегка ударил внучку по мягкому месту, один-единственный раз, так и до сих пор жалко: зачем ее обидел! Декламировать! Как бы не так. А после обходить публику с тарелкой, как это делали комедианты у него дома, в деревне. Декламировать! Да он ничего не знает на память, разве что "Отче наш" да и то, верно, забыл: лет десять не повторял.

Жофи в это время думала о том же. Быть может, дядя Пишта ничего не знает наизусть? Надо бы научить его чему-нибудь, но какая из нее учительница! Когда она была маленькая, мама учила ее скороговоркам. Она повторяла их до тех пор, пока Жофи не выучила. Может, принести дяде Пиште книги или газеты? Нет, не то; их надо держать в руках, а это утомительно. Вот если бы он знал что-нибудь на память! Когда Жофика училась в начальных классах, ее никак нельзя было заставить декламировать. Как ни выучит, бывало, стихотворение, все равно рассказать не сможет. Начнет краснеть, заикаться и непременно запнется. Но дядя Пишта ведь не публика, на него можно даже не смотреть, когда будешь говорить стих. Картошка почти сварилась, теперь очередь за мясом. Она подошла к плите и помешала уже чуточку пригоревший картофель. В буфете на деревянной тарелке оказалась горсточка муки.

Если декламировать вот так, картошке, то совсем не страшно. Как ей нравится эта строка: Здесь я родился, я в своем краю…[2]2
  Шандор Петефи, Избранное, ОГИЗ, 1948, На родине, перевод Б. Пастернака.


[Закрыть]
Она в самом деле здесь родилась, в этом районе, в клинике, и ходить тут же научилась, в парке. У Жофи дома есть фотокарточка, где мама водит ее на ремешке, как собачку, и она на снимке совсем как собачка, даже рот открыт. Вернулся в степь Алфёльдскую свою… Теперь она читала с чувством, как это делала Дора, выдерживая паузы и не торопясь. Где все места следами старины и няниными песнями полны. Няни у нее, правда, никогда не было, зато Жофика любила слушать радио. Папа говорил, что, маленькая, она ручонками ловила музыку. В одной припев был, помнится, такой: «Жук, майский жук, пострел, проказник мой». В нынешнем году было особенно много этих майских жуков. Когда вечером зажигали свет, они так и стучали по балконной двери.

Старый Понграц вспоминал родные края: двор, такой длинный, что ни конца ему ни начала. Бедная мать! Летом она обычно стирала у колодца, а он игрался рядом, сидя на корточках, шлепая ладонями по воде. Лужа, что набегала из корыта, была то синяя, то белая. Когда братишка Карчи Юхош лупил собаку, он сам так визжал, что слышно было у третьего соседа. Карчи еще пешком под стол ходил, а уже околачивался возле помещичьего механика. У Карчи и сейчас руки золотые, какой ни древний, а с любым инструментом лучше молодого управится, не смотри, что всего два класса окончил. Потом у Карчи отца кашлем в могилу загнало, и остался он за старшего. Сам Иштван Понграц окончил четыре класса. Да теперь уж все начисто позабыл.

Эх, старый Юхош, старый Юхош! Но почему старый? Разве Иштван Понграц моложе его? Ведь обоим скоро по шестьдесят два стукнет, как раз к сбору винограда. Если доживут. Что она мелет про няню? Его, маленького Иштвана, качала старшая сестра Аннуш. Ох и много же она нянчилась с ним! Однажды даже ему петушка подарила, черненького такого петушка. Карчи Юхош еще принялся визжать, потому что петух клюнул его в ногу; конечно, он не преминул дать петуху сдачи. Мучить животных – это было по его части. Карчи все обрастает, что твое дерево: жена его, Шара, жива, жива и дочь Тэца, и сын Фери. От Тэцы у него внучат, правда, нету, зато Фери не оплошал: шесть девчат наплодил. А он, Понграц, тут один-одинешенек…

Чтоб этой девчонке пусто было. Какой чад в комнате. Полюбуйтесь, всю плиту жиром забрызгала, задохнуться можно. Эржи, конечно, давно бы распахнула окно: она знала, что он не выносит запаха горелого жира. Гляди-ка, и эта догадалась. Смотри – поднос накрыла полосатой салфеткой, что из-под хлеба, картошку переложила из кастрюли на тарелку, рядом с мясом. Что только на ум ей не взбредет! Вот уж наверняка не у Шары научилась такой премудрости, да и не у неряхи Тэцы.

Обед ему понравился. Правда, он ничего не сказал ей, но Жофика видела, что старик доволен. Видимо, она не пересолила и, пожалуй, неплохо поджарила: он как раз ел ту котлету, которую она вдребезги расколотила. Ну и слава богу. Он просит хлеба. Интересно. У них дома не подают хлеб к картофелю. Надо будет посмотреть в книжке, можно ли давать лежачему больному салат? Если да, то она обязательно принесет ему. В салате много витаминов. Без четверти час. Время летит ужасно быстро. В кружке юных поварят, наверное, уже пообедали. Жофи тоже захотелось есть. Давно она не была так голодна, как сегодня. Жофи достала термос.

– Можно я поем у вас? – взглянула она на старика.

Дядя Пишта почему-то снова обозлился:

– Что мне за дело, лопай себе!

Это все выдумки Шары, такое не может придумать старый Юхош. Эта Шара еще с детства не переносила его. Она вечно дралась, щипалась, норовила накидать ему полную голову перьев. Карчи на старости лет присмирел, а Шару и возраст не берет. Иштван прямо слышит, как она нашептывает внучке: "Гляди, ничего не принимай от дедовского брата. Не вздумай обедать у него. Больно бедный он, лучше бери еду из дому, а от старика не принимай". Она привыкла глядеть на него свысока. Видите ли, ее Карчи слесарь и не чета Иштвану, который всегда скитался по деревне от одного хозяина к другому. И его женитьба пришлась Шаре не по вкусу: зачем Кату взял в жены, ведь у Каты и гроша за душой не было. Шаре всегда мила только своя семья, своя дочь, свой сын. Его же дочь, Марча, для нее ничего не значила; даром что крестницей ей приходилась, дырявой кастрюли на свадьбу девушке не поднесла. И муж Марчи, Имре, в родню не годился – простой кондуктор, не то что ее зять фельдфебель. Ну и носилась же она с ним, прямо как с пасхальным яйцом. А фельдфебель, бедняга, так же как Имре, погиб на войне.

Шара и на похороны Каты явилась только для того, чтобы показать свою новую шляпу. У нее их было с пяток, и спать, наверное, в шляпе ложилась. Тогда Эржи еще на свете не было. Марча в девках сидела, а Имре лишь издали поглядывал на нее и на кладбище все около крутился.

Старый Пишта дождался, пока Жофика доест последнюю ложку ("Нет того, чтоб хлебом все очистить! К порядку не приучена!"), и со звоном оттолкнул поднос.

– И можешь передать своей бабке, что вышвырну тебя вон вместе с твоей кастрюлей, если еще раз со своей едой явишься. Или будешь есть то, что я, или катись отсюда ко всем чертям! Нечего тут из коробок лопать!

"Пожалуй, даже лучше, что он так кричит, – думала Жофика. – Для легких лучше. Нет, не лучше, сердцу это не особенно полезно, слишком уж оно напрягается. Но не могу же я допустить, чтобы он мне платил и еще кормил меня!"

Только она вымыла посуду – заодно и свой термос – и стала развешивать полотенце, как в дверь постучали. "Ой, кто же это? Читать не умеет! Или не заметил на двери записку? А вдруг это тетя Марта или какой-нибудь другой учитель?" Нет! Это был всего только Куль-шапка. Войдя, он снял с головы свой кулек и спросил у дяди Пишты, как он себя чувствует. Иштван Понграц в ответ только буркнул что-то.

– Еще хорошо, что этот живчик тут около вас крутится.

Куль-шапка погладил Жофи по голове. От его ладони пахло известью. Какой свежий, чистый запах; он немного напоминает запах хлора, исходивший от папы.

– Помогаешь деду?

– Какому там деду! – махнул рукой дядя Пишта. – Это внучка Карчи Юхоша. Того, что слесарем на инструментальном. Отец ее – Фери, Фери Юхош. Таких вот, как она, у него словно мышат полно.

Куль-шапка сел.

– А все же она вроде как выхаживает вас, старина. Скоро поправитесь.

– Не поправлюсь, а отправлюсь… на тот свет, – пробормотал дядя Пишта.

Куль-шапка достал папиросу.

– Ну, до этого еще далеко, туда всегда успеется.

Он придвинул к себе пепельницу с конской головой.

Сейчас закурит, а ведь в комнате больного курить не полагается. Но не может же она делать взрослым замечания! Идти уже надо. Из-за Куль-шапки она снова не может поговорить с дядей Пиштой.

– Все там будем, – заметил дядя Пишта. – Чихнуть не успеешь – и человек готов. Когда мне радикулит лечили, врач помер прямо на приеме, даже не охнул. Что ты там разбила, растяпа эдакая?

Жофи разбила колбу от термоса, именно ту колбу, о которой мама всегда говорила, что ее нужно беречь, потому что новой не купишь.

– Ага, разбила-таки, – захихикал дядя Пишта. – В чем же ты завтра свой личный обед принесешь. Да пропади пропадом тот, кто придумал, чтобы ты со своим пайком сюда ходила!

– Так вы говорите, врач помер? – спросил Куль-шапка.

– Помер. Все сначала было как полагается, даже шутки шутил: вы, дескать, папаша, теперь хоть на бал, и вдруг бах – головой об стол. И той девки-вертихвостки, что всегда около него крутилась в кабинете, как на зло, не было. Я схватил его за руку, трясу, трясу – никакого толку. Ну, думаю, беда может получиться. Лицо у бедняги серым стало.

– Старый был? – поинтересовался Куль-шапка.

Старый ли был папа? В августе ему исполнилось бы сорок три года. В дни рождения папы в торт вставлялись свечки: сколько десятков лет, столько толстых свечей, а маленькие означали единицы. Надо бы подобрать осколки. Она соберет их руками, сейчас нельзя выйти за щеткой.

– Так тебе и надо, – сказал дядя Пишта. – Теперь из пальца будет капать кровь. Ступай к ящику, там есть тряпочка, можешь завязать палец. Вот растяпа. Я еще вчера предупреждал тебя – будь осторожнее. Порезалась – так тебе и надо.

Он снова повернулся к Куль-шапке.

– Я бы не сказал, что старый, так, лет около сорока… Ну, значит, я кричать, звать на помощь. Побежал к двери, а в нее как раз входит другой врач, и девчонка с ним. Но моему доктору уже было не поднять головы.

– И "прощайте" не сказал? – сочувственно спросил Куль-шапка.

– Пробормотал он, сердечный, несколько слов: скажите, мол, Жофике… Да, кажись, Жофике какой-то или кому-то там еще, а что именно – не разобрать уж.

– Так и не разобрали, что он говорил? – встревожился каменщик.

– Только он да господь ведают про то. Я придвинулся было к нему совсем близко, а он уже на том бережку.

Осколки со звоном упали в ящик с мусором. На дне ящика, под тряпками, лежал мячик. Красный мячик. Ладно, она дома завяжет палец бинтом. Все равно йодом надо смазать. Жофи опустила в сумку полегчавшую алюминиевую коробку.

– Что, уже? – посмотрел на нее дядя Пишта,

– И мне пора, – поднялся Куль-шапка.

– Ну чего ты так спешишь?

Жофи думала, что спрашивают каменщика, и молча пошла к дверям.

– Ты завтра-то пораньше приходи. Может, я и подекламирую.

Ей вслед раздался хриплый старческий смех,

– Держи три форинта!

Зазвенела жестянка.

– До свидания, – прошептала Жофика.

Куль-шапка, насвистывая, снова натянул на голову кулек, засунул в карман Жофики один форинт "на мороженое" и, уже напевая: Осенью, дружок, спеет черный виноград, – легко взбежал по лестнице.

На дворе снова начался дождь. В кружке юных поварят приготовили и доели третье блюдо: манные фрикадельки с творогом. Дора смотрела в окно и гадала, куда дела Жофика корзину с мясом и молоком. И вообще чего она бродит по школе? Посуда была уже помыта, все разошлись по домам, а Дора все думала, почему Жофи шла не в сторону классов, а к подвалу. Что там может быть такое? Перед тем, как выйти из школы, Дора быстро спустилась вниз и внимательно огляделась. Но ничего особенного там не было, только двери квартир технических служащих: тети Добози, дяди Сумпера и дяди Пишты. Хотя Дора была не в духе, она все же рассмеялась. Да и как ты тут не будешь смеяться! Оказывается, дядя Пишта мастер не только ругаться, но и декламировать. Своим старым, хриплым голосом он твердит на весь коридор: Здесь я родился, я в своем краю. Вот никогда бы не подумала, что он может читать стихи.

Дождь теперь лил как из ведра. Ей-то все равно, она живет тут же, на площади Апацаи Чери, а вот Жофи далеко идти. Она промокнет насквозь без пальто.


7

Тетя Като не отрываясь смотрела на Жофи.

Не девочка, а суслик из затопленной водой норки. Теперь, когда бедного Габора нет в живых, выясняется, что Юдит вовсе не такая уж и чистюха. Палец ребенка обмотан тряпкой, да такой окровавленной, что смотреть тошно. От Жофи за версту разит кухней, и передник на ней совсем не свежий. Вряд ли из нее когда-нибудь выйдет толк: ни сноровки, ни ума. С Юдит все может статься, вероятно, она посылает дочь за готовыми обедами, больно увлеклась своими научными трудами. У девочки даже не судки, а термос. Сверху-то шелк, а снизу щелк. Как запущено ее дитя! Като всегда предчувствовала, что Юдит не будет подходящей женой для Габора. Но Габор был упрям, да и отец их считал, что на Юдит свет клином сошелся. Ее, Като, и мать просто не слушали. И вот результат. Поистине, не ребенок, а "чудо".

Какая Жофи все же рассеянная: уже второй раз ей предлагают зайти в ванную и вытереть волосы полотенцем – и все впустую. Только ежится на стуле да смотрит в одну точку, как гном. Насколько легче с Марианной, как она умеет следить за собой, как заботливо накручивает на ночь волосы. Какая вежливая и предупредительная! Точно не ребенок, а взрослый человек. Поди ж ты, вместе с Юдит рожали, вместе катали коляски – а дети разные. Юдит все мечтала, какой станет ее Жофи, когда вырастет. Но разве можно ее сравнить с Марианной? Марианна отличница, теперь она заслуженно отдыхает в немецком международном лагере. Одним можно доверить защищать честь школы, другим лучше сидеть дома. В школе всё понимают. Знали, кого отправить за границу.

Вот и еще один пример. В нем видна вся Юдит. Подкинуть ей ребенка! Видите ли, пока она не уйдет в отпуск, Жофика должна каждый день после обеда являться сюда, чтобы не болтаться одной в квартире. У Като, мол, здоровая семья, и девочке это пойдет на пользу. Она будет гулять во дворе и дышать свежим воздухом. А есть ли время у Като, чтоб следить за ребенком? Об этом Юдит, конечно, не подумала. Еще хорошо, что Жофи не из капризных, возиться с ней много не приходится. Сядет себе в уголок, где сложены игрушки Марианны, да копается там до пяти часов, пока не придет время идти домой.

Удивительно, как эта тупица вытянула на "посредственно"? Только и знает что смотрит бессмысленно в одну точку. Уж не думала ли Юдит, что она, Като, будет нянчиться с ее ребенком? А кто за нее белье постирает? Пусть деточка сама себя развлекает. Ей, Като, с Жофи нянчиться некогда.

Като опять взвесила два с половиной килограмма белья и сложила его в стиральную машину. В сентябре она переведет Марианну в другую школу – если удастся, в другом районе. Но для того, чтобы получить разрешение записать ребенка в школу в другом районе, надо объяснить причину, вызвавшую необходимость перевода. Надо идти к чужим людям, рассказывать о своем несчастье. На это у Като не было сил. Не из-за Калмана, нет! Он давно потерял уважение окружающих, с ним считаться не приходится. Она сама просто не в состоянии говорить о всем, что пришлось пережить за этот год. Да и кому говорить? Марте Сабо, той, что теперь классным руководителем у Марианны? Когда-то, еще перед выпускными экзаменами, Като ей первой поведала о своем обручении. Уже тогда на физиономии этой несчастной было написано, что на ней никто не женится. И вот теперь именно Марте Сабо сказать, что и ее личная жизнь пошла насмарку. Нет, невозможно! Она никак не могла найти выход.

Еще ладно, что Марианна ничего не замечает. Над головой ее, можно сказать, загорелся родительский кров, а девочка не видит пожара. Как и прежде, она после обеда достает книжки и садится заниматься, потом все убирает за собой и бежит на урок балета. Где ей видеть, что бедная мать плачет в ванной комнате и потом тщательно запудривает покрасневший нос и опухшие веки. Марианна такая сосредоточенная – само прилежание! Девочка ненаглядная! Даже в поезде она утешала мать, стоящую на перроне: "Не плачь, мамочка, я еще не видела моря, и мне не мешает поупражняться в немецком". Какая умница, не пролила при расставании ни слезинки, чтоб только мать не расстроить. А ведь знала, что проведет вдали от дома несколько недель. С Марианной легко обо всем договориться. Стоило единственный раз сказать – больше не водись с Дорой, как она тут же согласилась, хоть Марианна, Дора и Жофи считались прежде неразлучной тройкой. Только вечером, во время купанья, поинтересовалась, почему с Дорой теперь нельзя дружить, и, когда услыхала, что это знакомство не на пользу, покорно растянулась в ванне и стала выжимать воду из губки. С тех пор Дора у них не появлялась. Юдит тоже потребовала от Жофи, чтоб та перестала разговаривать с сестрой госпожи Вадас, и несчастная крошка молча покорилась. Трусливее ребенка поискать надо.

Жофика тоже думала о Доре.

Раньше они втроем сидели за этим столиком: Марианна, бывало, покручивает свои локоны, Дора мастерит что-нибудь, а она, Жофи, молчит и слушает разговор подруг. Здесь же как-то Марианна рассказала, почему однажды Ица Рожа попросилась из класса – ей стало плохо. Жофика, выслушав ее таинственный шепот, громко рассмеялась, потому что Марианна говорила страшную чушь. На самом деле с той дурнотой все совершенно ясно и просто. Папа объяснил ей. Папа никогда не выдумывал. Марианна тогда очень обиделась, что Жофи ей не поверила. А Дора кивнула головой и на обратном пути купила вафли для себя и Жофики. У Доры иногда бывало много денег, но она никогда им не радовалась. Тогда еще Дора указала продавцу, что он взвесил не сто граммов, а меньше; Жофи тоже заметила, но никогда в жизни не сказала бы об этом. Вот какая Дора смелая! Теперь Марианна за границей, с Дорой разговаривать запрещено, и Жофи сидит на прежнем месте одна.

Палец сильно разболелся. Как только она вернется домой, тотчас скажет маме, что разбила колбу. Мама, пожалуй, не накажет ее, но расстроится. Не стоит ждать, таиться. Лучше сразу во всем сознаться, чем ждать, пока все само не выяснится. Конечно, трудно, очень трудно будет объяснить маме, для чего она взяла термос, которым они пользовались лишь во время поездок за город. И как теперь мыть посуду с порезанным пальцем? Господи, сколько глупостей наделала она за эти дни. Папа все равно не успел передать ей то, что хотел. Скоро начнется учебный год, дядя Пишта узнает ее и станет браниться, зачем, мол, обманывала его, зачем ходила к нему, когда она вовсе не дочь Юхошей, а папина дочь. Про то, что она ухаживала за ним, он, конечно, забудет. А ведь мясо было вкусное, и крыжовник спелый, недаром она просила продавца выбрать получше для больного – прежде, пожалуй, она никогда бы на это не решилась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю