Текст книги "Жрец Хаоса. Книга ХVIII (СИ)"

Автор книги: М. Борзых

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

А вот и бонус за 1000-е сердечко! Всем приятного чтения! Вы ЛУЧШИЕ!

* * *

За императором Австро-Венгрии закрылась дверь кабинета. Провожать его Али не стал. Однако, стоило тяжёлой створке из морёного дуба мягко, но неумолимо отделить его от гостя, в кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают угли в камине и как за окном, под порывами ветра, постукивает о стекло голая ветка жасмина. Звук этот, монотонный и раздражающий, словно отсчитывал секунды, оставшиеся до того момента, когда можно будет наконец дать волю чувствам.

Унижение было давно забытым чувством из коллекции когда-либо испытываемых Али, но приятным оно от этого не стало. Сильнейшего некроманта Российской империи только что щёлкнули по носу и прогнули.

Он продолжал сидеть в кресле, сжав пальцами подлокотники так, что побелели костяшки, и смотрел на закрытую дверь, за которой уже стихали шаги императора. Гнев клокотал где-то под рёбрами, но наружу не вырывался. Лишь желваки на скулах заходили ходуном да в глубине зрачков полыхнула и угасла болотная зелень. Признавать свои ошибки не хотелось, но и переложить всю ответственность на кого-то не выходило. Али сам просчитался: надеялся увидеть малолетнего сопляка, испуганного от обретения новой силы, не знающего, как с ней обращаться, а получил человека с гораздо большим кругом возможностей и недосягаемым положением.

В какой-то мере Франц-Фердинанд был прав: сдохни Селим на Орциусе в кремлёвском лазарете, австро-венгерский император выплатил бы виру, и ситуацию бы замяли, за малым не обвинив самого Селима в причинении вреда по неосторожности и малообразованности. Когда вопрос касался людей разного статуса, всегда правым оказывал тот, кто сильнее. А судя по тому, что Орциуса принялись принимать с распростёртыми объятиями в Кремле, с вероятностью в девяносто девять процентов Андрей Алексеевич настоятельно рекомендовал бы замять дело. Так что Керимова справедливо ткнули носом в разницу положений.

Но при этом некромант прекрасно отдавал себе отчёт: вся ситуация произошла исключительно по инициативе князя Угарова и под его контролем.

Если императору Али предъявить ничего не мог, то выскочка Угаров начал его безмерно раздражать. Взгляд некроманта упал на недописанное письмо, лежавшее на краю стола, и он, не читая, скомкал черновик, отшвырнул в камин, где бумага вспыхнула и сгорела, на мгновение озарив комнату. Одно дело – иметь отношения с Елизаветой Ольгердовной, признанным архимагом, пусть с пассивным навыком, не раз спасавшим людей на поле боя и водившим своих химер в атаку; эти отношения уже были проверены временем, как хорошее вино. И совсем другое – чувствовать себя уязвлённым по причине самоуправства восемнадцатилетнего мальчишки, который вдруг возомнил, что ему всё сойдёт с рук.

Али задумался. Он поднялся, подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую штору, впуская в кабинет бледный декабрьский свет, и уставился на заснеженные дорожки кладбища невидящим взором.

А ведь совершенно не факт, что дело в мальчишке. Глава рода Керимовых принялся вспоминать все случаи встреч с князем Угаровым: уж больно несвойственным было его поведение для юнца, едва вступившего в половую зрелость. Этот был чертовски хитёр, легко втирался в доверие, обладал поразительными дипломатическими и переговорными талантами, а также феноменальной полезностью для императора, выполняя некие его тайные поручения. Да и от других представителей дворянства Керимов наслушался немало восторженных отзывов о князе.

В конце концов, Угаров – не золотая пектораль, чтобы всем нравиться, а ведь даже Светловы заткнулись после смерти Игната Сергеевича, заморозив противостояние с Угаровыми. Всё это наталкивало на мысль, что внутри князя Угарова живёт некто иной – хитрый и опытный.

Вспомнил Али и как Юрий стоял в подвале на допросе отца Франца-Фердинанда среди оживших пентаграмм. Во взгляде юнца страха не было. Так смотрят те, кто уже не раз заглядывал в бездну и знает, что бездна тоже смотрит в ответ.

Что там говорила княгиня о слиянии внука с горгом ради лечения… А был ли горг? Или использовали кого-то другого, подселив в мальчишку? Угаровы – химерологи, мало ли насколько глубоко они продвинулись в своём деле. Да и просто по незнанию и неосторожности призвать можно такое в тело внука, что дальше уже и вариантов откатить всё назад не оставалось. Уж ему ли не знать, как это бывает?

Притушив собственные гнев, обиду и злость на Угарова, Али Керимов сел писать приглашение на встречу. Он выводил ровные, чёткие строки, и скрип артефактного пера по бумаге был единственным звуком в кабинете. В некоторых вопросах старое воспитание брало верх даже над уязвлённым самолюбием. Этим случаем была честь и верность империи. Основной задачей некромантов была работа с покойниками и уничтожение одержимых тварей, срывавшихся с катушек и начинавших устраивать кровавые вакханалии. Если подобная тварь взрастилась прямо у трона в теле князя Угарова, оставлять её в непосредственной близости к императору было равносильно предательству.

Али отложил перо, промокнул написанное и, не выдержав, добавил в конце несколько строк от себя, дабы князь обязательно отреагировал и приехал.

Чем дальше размышлял Али, тем больше ему казалось, что тварь, сидящая внутри Угарова, не просто действует ему на благо, но ещё и активно влияет на императора. И не только на него, раз уж его собственный наследник и младший сын активно пляшут под дудку юного князя. И если уж на то пошло, против самих Угаровых у Керимова не было нареканий. Претензии у него были именно к той сущности, которая поселилась внутри Юрия. И вот с ней-то он и хотел свести счёты.

Пока же по щелчку пальцев в кабинете главы рода материализовалось две фигуры: костяной ворон получил в клюв приглашение и отправился в городскую резиденцию Угаровых, а Имельда, местная неупокоенная душа, выслушав приказ, поплыла сквозь стены сообщать Селиму о предстоящей поездке и сжатых сроках на сборы.

* * *

День, начавшийся со спокойного любования Байкалом, неожиданно превратился в один из самых ярких и безрассудных за последние недели. Впрочем, иначе и быть не могло, стоило нам сойтись одной компанией. Выкатившись из-за стола на мороз, мы взбодрились. Усталость схлынула, уступив место лёгкому, мальчишескому азарту. В воздухе пахло снегом и хвоей, лёд под ногами звенел, а вокруг, насколько хватало глаз, простирался величественный Байкал, прозрачный и живой даже под зимним панцирем.

Пётр выдал нам особые коньки с удлинёнными носами для открытого льда, позволявшие безопасно проходить неровности и трещины. Себе он отточил их так, что они пели при каждом шаге. Катание началось, и очень скоро выяснилось: если для Усольцева лёд – родная стихия, а Паша держался в своём агрессивном, напористом стиле, будто собирался кого-нибудь впечатать плечом в торос, то я… я, судя по всему, на коньках не стоял ни в одной из жизней.

Мои попытки держать равновесие больше напоминали цирковое представление. Я то заваливался назад, то клевал носом вперёд, то, отчаянно взмахнув руками, уходил в такой занос, что из-под лезвий летела ледяная крошка. Падения мои отличались артистизмом и разнообразием: казалось, я задался целью удивить даже выросшего на Байкале Петра. Эсрай, наблюдавшая за этим с берега, рассмеялась и крикнула:

– Это в тебе раджпутская кровь сопротивляется льду! Если есть какой-нибудь вид спорта, связанный с песком, – вероятно, ты в нём должен быть прекрасен!

В конце концов моим максимумом стало проехать, держась за руки супруги, метров десять-пятнадцать без падения. Нет, Эсрай вполне могла поднять меня и на весу провести хоть над всем Байкалом, но это было ниже моего достоинства. Потому, сдавшись, я наблюдал за катанием с пригорка. Эсрай держалась на коньках уверенно, периодически помогая себе почти невидимыми крыльями. Паша рассекал по льду, как ледокол, снося всё на своём пути. А Пётр… Пётр был в своей стихии. Он не просто порхал по льду, он умудрялся в прыжке выполнять тройные обороты, приземляться на одну ногу и даже выкручивать сальто на коньках, что для меня было сродни чуду. На него залюбовались даже Эсрай с Павлом.

Когда Пётр, разрумяненный и счастливый, подъехал к нам, он предложил согреться. Вариантов было два: местная баня или горячие источники под Байкальском. Павел засомневался, что лететь к источникам далеко, но я уже прикинул маршрут. Решили не повторять марш-бросок, а добраться на химерах, сократив путь порталами. Шли караваном: сначала находили ориентир, затем я открывал зеркало портала, и мы прыжками, за четыре-пять перемещений, оказались у противоположной стороны озера.

– Куда дальше? – поинтересовался я у нашего местного штурмана.

– Левее, – Пётр указал направление рукой, – там земля парит. Сперва я даже не понял, что это такое, решив, что облака низко опустились к земле, чего при морозной погоде быть попросту не могло. Но Усольцев лукаво улыбался, и вскоре мы увидели каскад из четырёх бассейнов, спускавшихся с разлома к льдам Байкала. В верхней купели вода бурлила, выдавая кипяток; ниже, изливаясь по ледяным террасам, она постепенно остывала. Пахло слегка подгнившими водорослями, паром и мокрым камнем.

– Мы ничего не нарушим, вломившись на чужие земли? – уточнил я у Петра.

– Нет, это наши земли, – ответил тот.

Я не удержался и спросил, почему бы не устроить здесь термальную лечебницу – прибыль для рода была бы значительной.

Пётр мигом погрустнел:

– Мать предлагала это ещё деду, но тот видел призвание рода исключительно в военной службе на благо Отечества и запретил превращать семейное имя в имя дельцов.

– Служить Отечеству можно по-разному, – возразил я уже давно умершему деду друга. – В том числе и оздоравливая его подданных. А если добавить к этому программу протезирования ветеранов, которую мы скоро начнём, то горячие источники вполне могли бы стать центром восстановления после тяжёлых ранений.

За разговорами мы выбрали среднюю по температуре купель. Ребята остались в коротких шортах, я последовал их примеру, а Эсрай окунулась в плотной холщовой рубахе, прикрывавшей бёдра. Выглядела она, впрочем, не менее соблазнительно, чем без неё, и я в очередной раз порадовался, что ткань не просвечивает. Надо отдать должное Петру и Павлу, те отвели взгляды, когда Эсрай входила в воду, и дальше над поверхностью виднелась только её голова.

Мы сидели в горячей воде, болтали ни о чём, перекидывались шуточками, но скоро нега надоела. Всё началось с Петра, который вспомнил сказку про Конька-Горбунка и описанные там ванны для омоложения: холодная, кипяток и молочная. Оказалось, местные источники почти в точности повторяли эту схему.

– Кипяток, я вижу, – Павел показал подбородком на верхнюю купель. – Холодная тоже внизу, с чуть подбирающимся ледком. А что молоком считалось?

– Здесь летом реакция происходит в соседней ванне: то ли известняк разрушается, то ли ещё что – цвет получается похожим на молоко. Что же касается эффекта омоложения, он, правда, налицо. Дед у меня даже после того, как попал в инвалидное кресло, в купелях не брезговал ополоснуться, потому и прожил долго, не давая крови застояться. Может, повторим?

Павел недоверчиво взглянул на верхнюю купель, а после неожиданно для меня сказал:

– Без проблем. Только ты первый, Петь.

Я едва не расхохотался: надо же, наш оборотень перед чем-то спасовал. Эсрай вопросительно вздёрнула бровь, взглянув на меня, и я ответил ей задорной мальчишеской улыбкой. Она сразу предупредила, что пасует и лучше понаблюдает со стороны.

Мы выбрались и потопали по снегу и льду за Петром. Тот, наслаждаясь нашими недоверчивыми взглядами, поднял палец и произнёс:

– Рассказываю и показываю единственный раз. Вся штука вот в чём: в первой купели окунаемся ближе к перехлёсту на второй ярус, ныряем и выбираемся в жёлоб. По нему слетаем, словно на салазках, в ледяную купель. Жёлоб выходит к непосредственному краю перелива из третьей купели в последнюю, чтоб уж совсем не окочуриться и голой задницей в лёд не впечататься.

– А в нашу купель тоже какой-то хитрый способ добраться есть? – не вытерпел Паша.

– Есть, конечно. Ноги называются, – рассмеялся Пётр и тут же, солдатиком, прижав руки к телу, прыгнул с бортика в кипяток. Бурлящая вода вместе с паром скрыли его на мгновение. После чего Пётр выскочил алого цвета, словно варёный рак, забрался на небольшой ледяной жёлоб, оттолкнулся и прыгнул вперёд ногами, с заливистым хохотом летя вниз. Из ледяной купели он выпрыгнул сразу же, выдав тираду из непечатных выражений, и побежал что есть силы к нашему среднему бассейну. Окунувшись туда, он расплылся в блаженной улыбке.

Мы с Павлом переглянулись. Отступать было некуда. С громким ором мы сиганули сперва в бассейн с горячей водой, оттуда выбрались и по очереди рыбками нырнули, пересчитав задницами наросты льда в жёлобе, хоть и явно слегка подровненные магией Усольцева. А после ледяная вода напрочь выбила из лёгких дух, а из разума – любые адекватные мысли. Лишь вынырнув на поверхность, наши две глотки выдали забористую ругань, после чего мы ломанулись в купель к Петру. Оказавшись рядом, мы хохотали, как умалишённые.

Эсрай взирала на нас с улыбкой. Когда мы немного отсмеялись, я не выдержал:

– О чём думаешь? Уж больно взгляд у тебя красноречивый.

– Думаю о том, почему весь мир вас не понимает.

– Это кого «нас»? – не понял я сперва.

– Русских людей, населяющих Российскую Империю. У нас ведь как: чем спокойнее, предсказуемее, обыденнее и надёжней живём – тем счастливее. А у вас не так. У вас с надёжностью, привычностью, обыденностью приходит скука. Вы теряете вкус к жизни, а обретаете его лишь тогда, когда раскачиваете себя, словно маятник, до экстремумов, до шокового состояния: сначала очень плохо, затем очень хорошо. Всё ваше развитие – это прыжки из огня да в полымя. Из купели с кипятком в купель с ледяной водой, а после в молоко, до состояния стагнации, когда всем будет хорошо и спокойно. И пока вновь не начнётся цикл, в котором потомкам нужно будет прыгать сперва в кипяток, потом в лёд. А остальным вас просто не понять. Вы мыслите по-другому. Вы живёте на грани, когда лёгкие захлёбываются от восторга, когда кровь кипит в жилах, когда вы практически воспаряете, не имея крыльев. Только такую жизнь вы считаете прожитой, а серую, скучную, обыденную – за жизнь не считаете.

– Может, ты и права. Но мы такие, какие есть.

Я обнял супругу и, повернувшись к ребятам, подмигнул:

– Ну что, на ещё один круг?

Глава 14

День оставил после себя послевкусие лёгкости и веселья. Давно я не был просто собой – курсантом-первокурсником восемнадцати лет, а не князем, ответственным за спасение этого мира и всего человечества. Я смеялся, дурачился, подкалывал друзей и получал от этого неподдельное удовольствие. За саму возможность передышки я был безмерно благодарен Петру и Павлу: ведь даже на несколько часов сбросить с плеч груз ответственности было бесценно.

После горячих источников мы переместились сразу в особняк к Петру. Уже давным-давно стемнело, и ребята, вымотанные предыдущим марш-броском и сегодняшним активным днём, отправились отдыхать. Нам же с Эсрай предстояло определить точное местоположение тюрьмы Уинен и попытаться переместить её со дна чаши Байкала в моё собственное Ничто. Честно говоря, я слабо представлял, что супруга собирается делать, но тем интереснее было за ней наблюдать.

Эсрай могла быть наивна в вопросах отношений, но в части владения своей силой она оставалась одной из сильнейших магически одарённых существ из тех, кого я знал. Ведь она имела другую природу, в отличие от нас и даже демонов.

Мы добрались на химерах до пятачка, вздыбленного ледяными иглами, и начали наматывать вокруг него круги. Эсрай выискивала что-то, я же просто не мешал. Когда над нами разошлись облака и на небе засияла почти полная луна, заливая своим серебряным светом пространство и делая озеро похожим на владения Снежной Королевы, Эсрай наконец вскрикнула: «Нашла!» Как ни странно, сместилась она не в центр пятачка, а ближе к глубинному краю окружности. А после я заметил, как у супруги менялась плотность тела.

Я уже знал, что в минуту опасности Эсрай вполне была способна придать коже чрезвычайную плотность, а возможно, даже и более высокую, чем у серебра, превращая себя в застывший саркофаг и замедляя все процессы жизнедеятельности. Но противоположного процесса я ещё не видел. Сейчас супруга больше напоминала энергетический сгусток, плавно растекающийся по лунному лучу, смешивающийся с ним и за счёт этого беспрепятственно проходящий сквозь прозрачный ледяной барьер, сковавший поверхность Байкала.

– Не теряй меня, я скоро! – донёсся до меня эхом серебристых колокольчиков голос супруги, прежде чем та окончательно ушла под лёд.

Луна же, будто чувствуя необходимость, увеличила яркость на тон. Как это произошло, мне сложно представить: вот только что всю округу заливал бледный серебряный свет, а в следующий момент яркость возросла, и я смог различить даже подлёдные пузырьки воздуха, застывшие внутри торосов.

Я успокоил крылогрива, потерявшего свою всадницу и не понимавшего, куда она запропастилась, и принялся кружить над пятачком, размышляя над тем, что скоро по человеческим меркам и по альбионским могут быть совершенно разными величинами. Если духи могли жить тысячелетиями, то их «скоро» и несколько лет могло означать, тогда как у людей…

Последняя мысль оборвалась, ведь всё моё внимание переключилось на погоду. Я вглядывался в ночное небо и костерил на чем свет стоит легион снежных туч, со всех сторон обступивших луну.

Хватило всего лишь пары минут, чтобы тучи окончательно затянули диск луны, и луч, по которому Эсрай пробиралась в глубину озера, рассеялся. Минуты неумолимо отсчитывались. А облака всё не заканчивались. Прикинув, что я могу сделать, я попытался в воздухе сотворить аналог лунного столба, по которому Эсрай опускалась в глубину, словно по канату. Но моя яркость ни в какое сравнение не шла с яркостью природного светила. Судя по всему, ясная погода закончилась, и небо решило отыграться у магического шторма природным снежным бураном.

Я выругался и открыл портал обратно в усадьбу Усольцевых. Пришлось ещё пять минут потратить на то, чтобы отыскать спальню Петра, растормошить его и попросить:

– Петь, срочно нужна твоя линза.

– А? Что? Куда? – пытался проснуться и начать думать связно Пётр, протирая глаза кулаками.

– Линза, Петя, нужна твоя линза. Нужно увеличить яркость светового столба, ибо моих иллюзорных способностей на это не хватает.

– Сейчас! – наконец встряхнулся Пётр, при этом на моих глазах, сложив ладони лодочкой, сконденсировал в них горсть воды, тут же умылся и вытерся краем одеяла. – Я готов!

– Оденься, – посоветовал я Петру. – На улице холодно.

Тот лишь криво улыбнулся:

– Всё равно не поможет. Чтобы линза сработала, мне надо вообще распластаться на ледяном покрове: связь со стихией должна быть максимальной. Может, когда-нибудь это изменится, но пока только так. Так что смысла нет.

Я открыл портал примерно в то место, где Эсрай ушла под лёд. Крылогрив, оставленный на всякий случай наматывать круги над вздыбившимся пятачком, нервничал и клекотал, переживая за всадницу.

– Куда должен быть луч направлен? – деловито уточнял Петя задачу.

– Под лёд, – указал я пальцем нам под ноги.

– А зачем? – пытался понять Павел смысл наших действий.

– Потому что где-то там Эсрай. И, чтобы выбраться наружу, ей нужен свет.

Пётр протяжно выругался, быстро скидывая с себя холщовую рубашку и штаны. Он улёгся на лёд голым телом, раскинув руки и ноги на манер морской звезды.

– Делай, – скомандовал он.

Я поднялся в небо и создал слабый аналог того светового столба, по которому Эсрай пробиралась вглубь, при этом наблюдая, как магический фон вокруг Петра начинает искрить маленькими разрядами. Они хаотично вспыхивали и гасли, постепенно упорядочиваясь, то стягиваясь к телу Петра, то расходясь во все стороны. Мне это почему-то напомнило биение сердца: сперва притягивающее кровь, после выталкивающее. В какой момент вокруг Петра организовалась линза, я так и не понял, но, направив луч света прямо ему в грудь, из тончайшего светового столба подо льдом вспыхнуло, будто маленькое солнце, освещая разом весь пятачок с торосами.

Но что-то подсказывало мне, что этого был мало.

– Петь, ты можешь примерно определить глубину проникновения света?

Он молчал секунд пять, а после ответил:

– Метров двести, не больше.

– Как добить глубже?

На сей раз Пётр молчал дольше, и уверенности в его голосе при ответе стало ещё меньше:

– Цвет светового столба поменять, чтобы вода уменьшила поглощение света и на глубине тоже как линза работала… Попробуй сине-зелёный луч дать, как цвет морской волны.

Выбора у меня особого не было. Я помнил, что Эсрай спускалась по лунному лучу, но у меня в предках духа Луны не затесалось, потому приходилось работать с чем Хаос послал.

Я сменил окраску луча, отстранённо отмечая, как яркая вспышка света у поверхности преобразовалась во всё утончающийся луч сине-зелёного цвета, вокруг которого бурлили пузырьки воздуха.

Но поддержание непрерывности луча было не единственной моей задачей. Я пытался в магическом спектре отыскать хотя бы искру силы супруги под водой. Вглядывался пристально, до рези в глазах, и моя внимательность была вознаграждена метрах в пятистах от берега. Где-то на середине между Петром и скальным берегом Байкала вспыхнула искра магии супруги и вновь начала затухать.

– Петя, на девять часов от тебя, условная середина между тобой и берегом! Смещай линзу туда, она там!

Пётр, даже спросонья, быстро отреагировал на мои команды, мигом перемещая линзу в сторону берега.

– Корректируй с воздуха, мне не видно! Это и так предел! – прохрипел Усольцев, и ориентируясь на мои команды смог расположить линзу примерно в той точке, где я заметил супругу.

Свет стал ярче, а ещё спустя пару мгновений послышался треск льда, брызнувшего в разные стороны, как после взрыва, а после на ходу уплотняясь из энергетического сгустка в альбионское тело, на берег выползла практически потухшая в магичеком спектре Эсрай. Я тут же рванулся к супруге, обнимая её и закидывая на себя, чтобы до конца вынуть её из ледяной трещины. Мало ли, вдруг льды сомкнутся.

– Что случилось? Как тебе помочь?

Та разлепила посиневшие, потрескавшиеся губы, но так ничего не ответив, потеряла сознание.

Я выругался, схватил жену в охапку и перенёсся порталом ко всё ещё лежащему на льду, не шевелящемуся Петру. Увидел, что тот попросту примёрз и разглядывает низкое небо с равнодушным спокойствием.

– Петя, ты живой?

– Живой, – хмыкнул тот. – Только примёрз самую малость. Как теперь отодраться, не оставив часть шкуры здесь, плохо представляю.

– Вот так, – тихо произнёс я, открывая горизонтально зеркало портала буквально в нескольких сантиметрах под Петей, с точкой выхода посреди их столовой. Глыба льда с примёрзшим к ней Петром с грохотом упала на мраморные плиты пола. А следом и мы с Эсрай оказались в тепле, пройдя сквозь портал.

В тепле усадьбы лёд начал стремительно таять, и уже спустя пару минут Петя, забыв о собственных злоключениях, взирал на Эсрай. Скулы у той заострились, а на теле стали видны подобия порезов, будто кто-то или что-то едва ли не рассекло её жерновами. Что было ещё страшнее, так это наличие разрезов в структуре энергоканалов.

Я пытался быстро сообразить, чем помочь супруге, и на ум приходило всего два варианта, один из которых мог осуществить я, другой – если повезёт – Пётр.

– Петь, серебро в доме есть? Я всё возмещу.

Тот задумался, после кивнул:

– Сейчас принесу.

И пока Пётр выгребал из ящиков деревянных резных комодов всё имеющееся у Усольцевых серебро, включая ложки, вилки, всевозможные кубки, подносы, чаши, я решил проверить свой способ, уже однажды опробованный на умирающих Инари и Леонтьеве, находившихся в плену у Светлова.

Я попытался плеснуть на жену благословением магии Рассвета, но то ли полночь ослабила магию, то ли природа супруги, отличная от человеческой, сыграла со мной злую шутку, но ожидаемого действия, где на Эсрай затянутся раны и она, бодрая и свежая, очнётся, не произошло. И тогда я запел, вспоминая недавний гимн на всенощной литургии, повторяемый за Альбом. Кажется, орденцы пели не просто так, а помогая концентрировать силу в определённом эгрегоре для выполнения нужных им задач.

Спустя пять минут вокруг Эсрай лежали груды серебряной посуды, а я саднящим горлом надрывался, проливая сквозь пение конструкт восстановления из арсенала магии Рассвета. Всё вместе сработало: серебро на наших глазах плавилось, растекаясь ручейками и, словно живыми змеями, вливалось в тело Эсрай, постепенно залатывая раны. Я же по большей части работал с энергетической структурой и там, где виднелись разрывы, восстанавливал их с помощью пения. Получалось, признаться, плохо, но хотя бы как-то получалось, и на том я был благодарен.

Спустя полчаса от столового серебра Усольцевых не осталось и следа, зато Эсрай стала выглядеть не бледной копией себя, а просто уснувшей и чрезмерно растратившей свой энергетический ресурс магичкой.

– Петь, клянусь, верну всё, – тихо пробормотал я, удерживая супругу на руках и осознавая, что это могло быть фамильное серебро рода, собиравшееся не одну сотню лет, и как просто Усольцев с ним расстался.

– Не обижай меня, Угаров, а? – тихо отозвался Петя. – Вы вообще-то мои проблемы приехали решать. И пока единственные во всей империи, у кого это получается, и кто максимально приблизился к разгадке. Так что, выбирая между нормальной жизнью и столовым серебром, я выберу жизнь. А что стряслось-то?

– Если бы я знал, Петя. Если бы я знал.

Я создал несколько шуб и плотнее обернул в них супругу, ведь по температуре тела она не сильно отличалась от льдов Байкала, из-под которых мы её едва вытянули.

– Смысла нет лежать на мокром полу в столовой, – видимо, переняв от Павла привычку к рациональности проговорил Пётр. – Поднимись в ваши покои. Я могу прислать кого-то из слуг, чтобы понаблюдали за Эсрай, пока ты поспишь. Всё, что могли, мы сделали. Может, вам просто нужно отдохнуть и выспаться. Утро вечера мудренее.

– Не нужно слуг, – покачал я головой. – Я сам посторожу.

Взяв супругу на руки, я отправился на второй этаж по широкой резной деревянной лестнице.

* * *

Тоскана, палаццо Питти,

резиденция герцога Лотарингии

Декабрьские сумерки опустились на Флоренцию быстро и бесшумно, затянув небо над Арно тяжелыми сизыми тучами. В кабинете Франца-Стефана, герцога Лотарингского и по совместительству иерарха ордена в Тоскане, было тепло и тихо: в камине, сложенном из серого тосканского камня, потрескивали дрова, отбрасывая на стены, обитые тёмно-красным шёлком, пляшущие отблески пламени. Воздух был пропитан едва уловимым запахом лимонного масла, которым слуги натирали мебель. За высокими окнами, выходившими в сад, чернели голые кипарисы, и ветер гнал по мраморным плитам террасы редкие капли начинающегося дождя. Герцог сидел за массивным столом орехового дерева и в который раз перечитывал письмо от Триарха Секундуса, полученное утром.

Триарх просил отобрать десятку перспективных братьев из числа верных и преданных делу Ордена людей и троих, которые, по мнению Франца-Стефана, заслужили продвижение по внутренней церковной иерархии на ступень иерарха. Причина была очевидна: Австро-Венгрия быстро теряла сильнейших своих иерархов и боевые соединения из-за налётов русских.

После неудачного призыва ледяного элементаля и убийства брата Астерия структура Ордена в Австро-Венгрии стала трещать по швам. Брат Бризе оказался тем ещё злопамятным сукиным сыном и мстил всему крылу Ордена, выбивая сильнейших его представителей одного за другим.

Закономерным было, что Орден уже готовил симметричный по силе и сокрушительности ответ, дабы смести не только русских орденцев, но и вдруг взявшегося им помогать исподволь юного феникса. Однако же, боевая операция и кадровые вопросы шли рука об руку. Освобождавшиеся места в иерархии нужно было заполнять. Встал вопрос: кем?

У иерарха Тосканы имелась папка с личными делами своих братьев, в которой числился десяток имён наиболее талантливых, верных, перспективных. Фаворитом среди этого десятка всегда был брат Секстус, его личный поверенный, умудрявшийся выполнять поручения любой сложности – разве что, кроме последнего, в Каракумах. Даже вспылив и приказав брату Секстусу сгинуть с глаз долой, Франц-Стефан продолжал исподволь наблюдать, как себя поведёт его слуга. Тот же выполнял собственные обязанности с тем же рвением, что и до того, чем вызывал молчаливое удовлетворение своего патрона.

Несомненно, брат Секстус, как никто иной, заслуживал продвижения и развития. Но иерарху Тосканы не хотелось терять подобный результативный инструмент. И если с позиции одного из руководителей в структуре Ордена он должен был отбирать лучших из лучших, то как аристократ и человек при власти не желал делиться собственными активами. Ведь переведи брата Секстуса на ступень выше – и выполнять поручения герцога он уже не сможет. А что уж греха таить, сам герцог, благодаря исполнительности брата Секстуса, неплохо продвинулся по церковной лестнице.

Поэтому, ещё раз взглянув на личное дело собственного поверенного, иерарх решил схитрить. Он взял папку с личным делом брата Секстуса, вынул оттуда реальное досье всех успешных деяний своего поверенного и заменил его на менее результативный аналог, где отображена была от силы треть реального послужного списка. Полюбовавшись на дело рук своих, Франс-Стефан аккуратно переложил папку с первого места на последнее, десятое, продвинув к вершине других братьев. Так вроде бы и рекомендации Ордена Патриарха выполнил, и себя не лишил инструмента. Герцог откинулся на спинку кресла, удовлетворённо побарабанил пальцами по столешнице и потянулся к серебряному колокольчику, чтобы вызвать секретаря.

* * *

Я не спал всю ночь, сидя на жёстком стуле с высокой резной спинкой, придвинутом вплотную к нашей кровати. В комнате, выделенной нам в особняке Усольцевых, было тепло и тихо: за окном занимался серый декабрьский рассвет, и морозные узоры на стёклах казались нацарапанными чьей-то невидимой рукой. В печи, сложенной из глазурованных изразцов, ещё теплились угли, и по комнате разливалось сухое, почти домашнее тепло. Пахло смолистой хвоей, от которой у меня, кажется, начала кружится голова.

– Спать надо больше! – пожурил меня Войд. – И голова кругом идти не будет.

– В следующей жизни отосплюсь, – устало ответил я.