355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Людмила Матвеева » Мы в пятом классе » Текст книги (страница 1)
Мы в пятом классе
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 10:09

Текст книги "Мы в пятом классе"


Автор книги: Людмила Матвеева


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Людмила Григорьевна Матвеева
Мы в пятом классе

Красная стрела

На вокзале всегда много народу, а мне-то что? Вот у меня билет в самый удобный спальный вагон. И поезда ждать не надо – он уже стоит у перрона, подходи и садись, никаких забот. Все заботы дома остаются, а я уезжаю. Прощайте, заботы.

Я люблю этот поезд Москва – Ленинград. И название у него такое красивое – «Красная стрела». Только вслушайтесь в само сочетание этих слов – красная стрела. Прекрасно, правда?

Великан поднял свой великанский огромный лук, натянул толстую тетиву с такой великой силой, с какой может только великан. А потом – раз! – резко отпустил. Густо, басовито зазвенела тетива, задрожала. И вылетела, понеслась вперёд ярко-красная стрела. Мчится, свистит, пронзает тёмную ночь, а великан хохочет гулко. Только мы его не слышим, мы сидим себе в своём купе, я и моя попутчица. Она, конечно, ничего не знает про великана. Зачем я ей буду рассказывать? Мало ли какая фантазия взбредёт в голову, всего не расскажешь. У неё, у попутчицы, может быть, свои выдумки, она мне их не скажет. У неё – свои, а у меня – свои. Мы вообще чужие люди, только дорога свела нас на одну эту ночь. Вечером мы в Москве, а утром будет Ленинград. Совсем другой город, похожий на стихи…

А в купе до чего славно – светло, жёлтая шторка колышется на окне. А на стенах большие зеркала, зеркало отражается в зеркале, и купе кажется просторным. Да оно и так не тесное, наше купе, тёплая квадратная комнатка. Всего нас здесь двое, а не четверо, как в других вагонах. Такой уж особенный это вагон поезда «Красная стрела».

Крепкий чай в прозрачном стакане. Проводница светлоглазая, бледная, вежливая – настоящая ленинградка.

Моя соседка отдувается, ставит чемоданчик под полку, вешает плащ на вешалку.

– Ох и тяжёлый город Москва. У себя я директор, ателье знамя получило, человеком себя чувствую. А здесь тебя в главке толкут, в магазинах из тебя душу вынимают, а мне браслет нужен позарез. Вы домой или из дома?

– Из дома, – с удовольствием отвечаю я. – Наконец то удалось вырваться в Ленинград.

– Сочувствую. В гостях, говорят, хорошо, а дома лучше.

Она сняла тёплую кофту, в купе запахло французскими духами.

– Всё-таки мне везёт. С женщиной в купе попала. Не уютно ехать с этими мужчинами, ещё и курят.

У неё толстые добрые щёки, высокая причёска клумбой и шарфик с иностранными городами.

Поезд медленно, вежливо трогается. «Стрела» не сразу набирает скорость, да и не похож поезд на стрелу, это его за скорость так назвали и за то, что без остановок едет.

Белоснежные постели, мохнатые зелёные одеяла. И если вдруг ночью станет прохладно, можно взять запасное одеяло, вон они лежат наверху, на антресолях над дверью. Только, скорее всего, не понадобится второе одеяло, в куне тепло.

– Хотите яблоко? – спрашивает попутчица.

Я отказалась и тут же пожалела об этом. Яркое яблоко, она так вкусно хрустит своим яблоком, стараюсь не смотреть.

– Вот и поехали, – говорит соседка, – буду укладываться, ноги гудят после вашей Москвы – и туда надо, и сюда надо, а расстояния – убийственные. Тяжёлый город. Как вы в нём живёте? И всё бегом, бегом.

В коридоре за дверью громкий бас спрашивает:

– В преферанс есть желающие?

Вот не спится человеку. А нам-то что? Мы в своём купе, к нам никто не заглянет, нас никто не потревожит. Есть покой в закрытом маленьком пространстве, надёжность.

– В преферанс есть желающие? – Это он уже у соседнего купе, но и там, видимо, нет желающих в преферанс, а есть желающие спать до самого Ленинграда – никто ему не отвечает.

Соседка спрашивает:

– Как думаете, запасное одеяло брать?

Я не успела ответить. Машинально посмотрела вверх, на одеяла, и чуть не упала от неожиданности. Из-за одеял, лежащих стопкой, сверху на меня смотрел круглый глаз. Он смотрел испуганно и внимательно, не моргая. Потом глаз увидел, что я его заметила, и сразу скрылся. Но я знала, что мне не показалось. Я совершенно ясно видела его, секунду назад он глядел на меня сверху. Да, я иногда для собственного удовольствия придумываю разные сказки, истории, но галлюцинаций у меня не бывает. Я видела этот глаз, а глаз видел меня и видел, что я его вижу. Кто-то прячется наверху, и, значит, тот, чей это глаз, понимает, что теперь он обнаружен. Понимает, что я могу поднять шум. Почему он прячется, этот человек? Жулик? Разбойник? И мы здесь, две женщины. Срочно позвать проводника, милицию. А бывает в поезде милиция?

– Нет, – говорит соседка, – будет жарко под двумя одеялами. Я и дома жарко не укрываюсь.

С её полки не видно того, что видно с моей. Я сейчас выйду в коридор, позову проводницу, соседей из других купе. Им хорошо там спать, а здесь на антресолях кто-то прячется, и у меня от страха трясутся руки.

А вдруг всё-таки показалось? Глупость какая. Переутомляюсь часто, вот в чём беда.

Соседка берёт полотенце и уходит умываться.

Я остаюсь в купе одна. Одна? А может быть, не одна, а с преступником, который прячется там, наверху? Я этого не знаю. А руки трясутся, и в коленях противная прохладная слабость. Что же всё-таки делать? Полезть наверх? А вдруг зарежет? Преступники всякие бывают, я иногда смотрю передачу «Человек и закон», таких типов показывают – лучше с ними в жизни не встречаться.

– Слезай сейчас же! – говорю я в потолок. – Сию минуту, слышишь? Или хуже будет! Людей позову!

А вдруг там нет никого и я разоряюсь одна в пустом купе? А вдруг всё-таки сидит и слышит?

– Считаю до трёх! – на всякий случай продолжаю я. – Раз! Два!

Соседка возвращается.

– Что это вы пересчитываете? – удивлённо спрашивает она.

– Два с половиной! – выкрикиваю я с разгона. Смотрю вверх. Соседка смотрит, куда это я смотрю, и тоже начинает смотреть вверх. Мы видим только стопочку зелёных пушистых одеял.

Она, конечно, думает, что я странная. Но что я могу ей объяснить? Сообщить, что наверху кто-то прячется? Она перепугается, начнёт кричать, все сбегутся. А вдруг там никого нет и мне почудилось? Да и как попадёт в поезд чужой человек, когда проводник у входа проверяет у всех билеты? А вдруг проник под видом провожающего?

– Мысли разные, – бормочу я, – не обращайте внимания.

– Бывает, – вздыхает она и начинает взбивать подушку.

А я украдкой смотрю вверх. Сначала там только одеяла. Но я смотрю долго, минуты три. И тогда появляется круглый глаз, блестящий и даже не очень испуганный. Потом появляется чёлка светлая, небольшой нос, щека – всё лицо. Лицо девочки лет одиннадцати. Палец прижат к губам, и теперь уже оба глаза смотрят на меня не то сердито, не то упрямо. Молчи, пожалуйста. Неужели тебе, взрослой тёте, не стыдно орать?

Вот так преступник! Бандит и жулик! Я молчу. Я раздумываю – что предпринять? Но в эту минуту соседка поднимает голову.

– Ой! Там кто-то есть!

Она тычет пальцем вверх, рука дрожит. Другой рукой она держится за сердце.

– Вы видели? Нет, вы видели? Что творится! В «Стреле» и то покоя нет! Ну-ка слезай, кому я сказала?

Она не так сильно перепугалась, она увидела девчонку, а не глаз неизвестного преступника.

Наверху тихо. Потом раздаётся сопение, свешиваются ноги в кедах и в чёрных брюках, потом появляется худенькая спина в свитере, светлый затылок.

Стоит перед нами девочка и смотрит в пол, в малиновый коврик.

А поезд «Красная стрела» мчится по прямой к Ленинграду. И во всех купе уже спят, очень тихо в вагоне, только колёса стучат и стучат. Я так люблю стук колёс, но сейчас мне не до него.

– Долго будем в молчанку играть? – Как только попутчица перестала бояться, она сразу же стала сердиться. С людьми это часто бывает. – Кто ты такая? Отвечай немедленно! Как ты сюда попала? Отвечай немедленно.

А девочка молчит. Она молчит и вертит носком кеда по коврику, как будто выход для неё в том, чтобы провертеть дырку в коврике. Продолговатое светлокожее лицо, острый подбородок, румяные щёки. Обычная девочка. Но нет, не очень-то обычная. Одна, без взрослых, без места, без билета она садится в ночной поезд, забирается наверх, прячется. За этим скрывается что-то такое, чего сразу не поймёшь. А может быть, и вообще не поймёшь. Но надо попытаться.

Оттого, что попутчица наседает на неё, а я не наседаю, девочка незаметным шажком подвигается ко мне поближе. А я-то не пристаю не потому, что я такая хорошая и тактичная. Просто не придумала, о чём её спрашивать. Кто такая? И так видно, что девочка одиннадцати лет, ну, может быть, двенадцати. Как попала сюда? Ясно как – пробралась, когда пассажиры со своими билетами входили в вагон, сделала вид, что кого-то провожает. А потом спряталась наверху. К чему задавать пустые вопросы? А непустые в голову не приходят, их так вот сразу не задашь.

Она стоит здесь, в своих синих кедах и с не совсем ровной, низко отросшей чёлочкой, в этом роскошном вагоне. Она в полной нашей власти. Мы – взрослые люди. Куда хотим, туда едем. И места занимаем свои по праву, и вопросы задаём по праву. А решим – милицию вызовем. Нажмём вот эту блестящую кнопку у двери – сразу придёт вежливая проводница, а уж она в два счёта позовёт милиционера. Проводники ненавидят безбилетников. Наверняка на длинный поезд «Красная стрела» есть хоть один милиционер, чтобы был строгий порядок.

– Садись, – говорю я и подвигаюсь на своём пушистом одеяле.

Она садится на самый край полки, её ноги аккуратненько стоят на коврике.

Я чувствую – если бы она могла сейчас убежать, она бы убежала. Но куда побежишь? Поезд несётся, купе закрыто, да и вагон заперт. И она сидит смирно, сложила ладошки лодочкой и сунула эту лодочку в коленки. Сгорбила спину, как будто старается меньше места занимать. Или хочет нам показать, какая она тихая, скромненькая.

– Знаете что? – вдруг говорит она таким тоном, как будто ничего особенного не происходит. – Мне очень нужно в Ленинград. Ну просто вот так надо. – Она проводит ладошкой по горлу. Вы ложитесь и спите себе. А я буду тихо сидеть и мешать вам не буду. А? Или опять наверх залезу, там очень хорошо, наверху. А?

Последняя попытка не пустить чужих в свой мир, в свои дела. Кто она такая? Может быть, просто от нечего делать ищет приключений? Приспичило ей, видите ли, в Ленинград, несёт её из своего дома в чужой город. Валяет дурака – и больше ничего. А вдруг у неё беда? Трагедия? Разве их не бывает в жизни? В её возрасте люди чутки и ранимы, я это знаю: такая уж у меня работа – знать этот возраст.

– Ишь какая умная! Спите! Да я и не засну теперь! Такие вещи вытворяет! Нет, это подумать страшно – одна, в ночь, в чужое купе! В чужой город! Ну и детки нынешние! А родители, может, и не знают, с ума сходят!

И тут девочка закрывает лицо ладонями и начинает плакать. Трясутся плечи, худенькие плечики. Сквозь пальцы текут слёзы, крупные, прозрачные, частые.

– Ни папы, ни мамы… Альпинистская катастрофа… Обвал в горах… Лавина… Пропасть…

И плачет, плачет.

Вот она какая, эта девочка. У неё беда, хуже не бывает. А она не скисла, приняла решение, пустилась в дорогу. У неё характер, у этой девочки. Её можно уважать, такую девочку.

Сердце сжимается от жалости.

Попутчица распускает щёки, губы, всхлипывает.

– Господи, а мы-то её жучим. А она-то. Это же надо малышка совсем.

Только что сердилась, теперь готова к груди прижать. С людьми часто и такое бывает.

– Ну не плачь, не плачь, деточка. Всякому горю есть предел. На́ вот яблоко. Ко мне поедем, у меня дочка есть, как ты. Подружитесь.

Попутчица сморкается, утирает слёзы.

Девочка перестаёт плакать, но прижимает ладони к глазам и трясёт головой.

– Нет, я к вам не поеду. У нас в Ленинграде друзья, почти родные. Я к ним пойду. Мне бы только доехать.

Почему-то я вдруг почувствовала, что девчонка врёт. На этом самом месте несколько маленьких сомнений сложились в одну твёрдую уверенность: всё неправда.

Почему друзья, почти родные, не поехали за ней? Не прислали, наконец, денег на дорогу? Разве бывают такие друзья, которые предоставляют человека самому себе в тяжёлые дни? Враньё. Не только логика подсказывает мне это, логика может ошибаться. Интуиция. Она часто помогает людям отличить правду от неправды. Что-то здесь не то. Катастрофа в горах вдруг представляется выдумкой. Почему? В ту минуту мне самой стало не по себе: разве можно не верить человеку, когда он произносит такие трагические слова, да ещё сотрясается от рыданий. И разве способна девочка одиннадцати лет, обычная, худенькая, со светлой чёлочкой, выдумать такую чудовищную ложь? И эти слёзы, слёзы…

Я смотрю на неё. Мне так важно понять её, эту девочку. Так важно, что словами не передать. И кажется, посмотри подольше, повнимательнее, вглядись поглубже – и всё разгадаешь. Я всматриваюсь и вижу вдруг, как она сквозь пальцы, мокрые от слёз, смотрит на меня внимательно и цепко.

Мне надо понять её, а ей – меня.

Солнечный зайчик

Таня сидит в кухне и смотрит в окно.

Вот вышла во двор Света в голубом сарафане, потому что сегодня стало совсем тепло. Лена подбежала сразу и стала разглядывать сарафан. Света охотно даёт себя рассмотреть в новом сарафане – поворачивается то спиной, то боком. А на скамейке Димка, он пускает круглым зеркальцем зайчика прямо Свете в лицо. Яркий горячий зайчик прыгает по Светиным глазам, а она не отворачивается, и Димка крутит своё зеркало без всякого толка.

Таня смотрит и думает, что в Лену Димка зайчиков не пускает, и никому не придёт в голову пускать зайчиков в Лену. Лена Светина подруга, и больше никто. А Света – это Света. Мальчишки могут расшибиться, а Света не обращает на них ровно никакого внимания.

«Ноль внимания, кило презрения», – говорит Света. Может быть, потому Димка и лишился покоя на всю свою жизнь.

Тане не нравится Лена, ей хотелось бы стать такой, как Света. Но Таня знает, что никогда не сумеет стать такой, как Света, самая первая девочка из их класса, самая прекрасная девочка и самая главная девочка. Света Королёва – Таня про себя называет её королевой. Света-королева.

А сама Таня?

Сама Таня совсем другая. Если бы ей в глаза пустили солнечного зайчика, она бы наверняка стала вертеть головой, зажмуриваться, говорить Димке: «Отстань». А если бы зайчик попал в нос, она бы не удержалась – чихнула бы. Но самая большая беда не в этом. А в том, что никто никогда не пускает зайчиков в её сторону ни летом, ни весной. Ни один человек на свете. И это очень грустно.

Таня смотрит в окно. Димка всё ещё мучается со своими солнечными зайчиками, они прыгают прямо Свете в лицо. Терпеливый человек Димка. Таня думает: а может быть, теперь уже скоро отыщется на большом белом свете такой человек, который захочет ей, Тане, пустить солнечного зайчика прямо в самые глаза или кинуть ластик за шиворот, свистнуть над самым ухом. Нельзя жить без надежды, вот Таня и надеется. Она смотрит на своё отражение в оконном стекле. Светлые глаза, круглое лицо, шея тоненькая торчит из кофточки. Глаза немного грустные, но это зависит от настроения. Сегодня, например, грустные, а завтра возьмут и станут весёлыми. Разве так не бывает?

Чувства – сложная вещь…

– Таня, мой руки, ужин почти готов.

Мама перестала разламывать над большой кастрюлей длинные сухие макароны, они кипят, и пар тянется к открытой форточке. Теперь в кухне пахнет не весной, а макаронами.

– Я не хочу есть, папу подожду, – говорит Таня.

Громко хлопает дверь, это пришёл с работы папа.

– Добрый вечер, – сказал он и шагнул прямо в кухню, даже пальто не снял. Он положил на стол голубую бумажку. – Вот! Трёхкомнатная с двумя лоджиями. И большая кухня. Всё, как ты хотела.

Таня видела папино сияющее лицо, и мама засияла ему навстречу, перестала мешать ложкой в кастрюле с макаронами.

– С двумя лоджиями! – повторил папа гордо.

– Ты у меня мужчина с характером, – сказала мама и обняла его за шею, не выпуская из руки ложки.

Из ванной вышла бабушка.

– Большая кухня – очень удобно. Это уже не кухня, а ещё одна комната, там будет столовая.

– И две лоджии, – ещё раз повторил папа.

– А в лоджиях я посажу настурции, – воодушевилась бабушка, – самых разных оттенков: от тёмно-оранжевых до бледно-жёлтых. Семена можно купить на рынке.

Никто не обращал внимания на Таню. У всех была радость: как же не радость – новая квартира. А у Тани? Тане кажется, что старая квартира совсем неплохая. Маленькая. Ну и что? Даже уютнее. И кому нужны две лоджии с настурциями, если у человека из-за этого должна перемениться вся его жизнь.

Таня опять посмотрела в окно.

В мае наступило лето, и смотреть в окно – самое подходящее занятие, когда о тебе все забыли. Солнце садится за тополь, на тополе листья ещё не совсем зелёные – светленькие, блестящие. И лучи нагрели пыльное стекло. Окна мыть не стали – всё равно скоро переезжать.

А Светы и Лены во дворе уже нет, и Димка тоже ушёл.

Все школы одинаковые

Папа ест макароны с мясом, а мама заботливо говорит:

– Масла добавь.

Про Таню мама забыла. Конечно, новая квартира всё заслонила от мамы. А Таня тихо сидит в уголке и смотрит в окно. Во дворе стемнело, и в стекле хорошо видно отражение папиного лица и маминого лица. Они улыбаются друг другу, мама гладит папину щёку и повторяет:

– Две лоджии. Всё-таки ты человек с характером.

Таня не может понять, какая связь между лоджиями и характером.

Сейчас мама будет мыть посуду, папа пойдёт в комнату, включит телевизор и ляжет на диван. Мама будет тихонько напевать. Мамино пение, плеск воды в ванной – там бабушка полощет бельё, бормотание телевизора – всё это вместе и есть звуки дома, уюта. И тёмный тополь за окном. А там будет тополь за окном? И качели, и скамейка. А за углом Танина школа.

Мама говорит:

– Переедем и сразу в отпуск. Проси Крым, на Кавказе жарко.

Папа допивает чай.

– Смотри, как удачно получилось, – говорит он, – ордер дали в мае, как раз у Тани кончается учебный год. А пятый класс она начнёт в новой школе.

Наконец-то вспомнили про Таню.

Тогда Таня отрывается от окна и говорит:

– Я хочу остаться в своей школе. Подумаешь, полтора часа в один конец. Что такое полтора часа? Зато можно все устные в метро выучить. А, мам?

– Я тебя умоляю, – мама трёт щёткой мясорубку, – не говори глупостей.

Таня обращается к папе:

– А, пап? Я хочу остаться в старой школе. Подумаешь, полтора часа. Что такое в конце концов полтора часа? Час и ещё полчасика.

Но папа всегда заодно с мамой. У других детей родители ссорятся, а у Тани – никогда.

– Не выдумывай, – отвечает папа, и мама кивает.

– Все школы одинаковые, – говорит мама.

– И дети везде одинаковые, – добавляет папа, – а всё остальное от тебя, Таня, зависит.

В ванной громко шумит вода. Когда бабушка волнуется, она стирает. Пока решались дела с новой квартирой, бабушка стирала каждый день.

Вдруг бабушка высунулась из двери и сказала:

– А можно анютины глазки, тоже очень эффектно.

За дверью замяукала кошка

За дверью вдруг замяукала кошка, и Серёжа перестал решать пример. Он стал прислушиваться, а она всё мяукала. Кошка очень громко и внятно выговаривала: «Мяв! Мяв! Мяв!» Из-за этой внятности Серёжа сомневался – открывать дверь или нет. Он бы давно посмотрел, что там случилось с кошкой. Но вдруг это вовсе не кошка, а Вовка? Очень уж по-человечески звучало это «мяв». Вовка умеет мяукать лучше всех в классе. Вот он сейчас стоит там на лестнице и орёт по-кошачьи. А откроет Серёжа дверь, выглянет – загогочет Вовка на всю лестницу или водой обольёт из мягкой бутылки. Когда приходит такая мода, у всех в классе появляются такие бутылки из-под разной бытовой химии. А то и просто изо рта обрызгает, очень даже просто. Стоит Вовка за дверью, держит воду за щеками, а высунешься – как фыркнет. И окажется Серёжа доверчивым дурачком. Да, но если у Вовки во рту вода, как же он мяукает? Вот такая неразрешимая задача. Наверное, не такой уж доверчивый дурачок Серёжа, если он до этого додумался. Бутылка у Вовки из мягкой пластмассы, это ясно. Ну и пусть помяукает на лестнице, хоть целый час. Серёжа всё про Вовку знает, потому что Вовка его лучший Друг.

Громко топая тапками, чтобы за дверью было слышно, Серёжа ушёл из прихожей в комнату и включил проигрыватель. «То ли ещё будет, то ли ещё будет…», – пела пластинка. А Серёжа подпевал, особенно громко он выкрикивал: «Ой-ой-ой!» Вчера в классе девчонки говорили, что у певицы Аллы Пугачёвой есть дочь. Интересно, сколько ей лет. И ещё интересно – как чувствует себя человек, у которого мать – известная певица и к тому же красавица.

Пластинка кончилась. Стало очень тихо. И в этой тишине продолжала мяукать кошка. Всё-таки, наверное, это кошка. Ни у кого, даже самого упорного человека, не хватит терпения так долго стоять в пустом скучном подъезде перед запертой дверью и вопить кошачьим голосом.

На цыпочках, совсем неслышно, Серёжа подкрался к двери и тихо повернул ручку замка. Он приоткрыл дверь совсем чуть-чуть, чтобы, в случае чего, сразу же захлопнуть. Серёжа выглянул, никакого Вовки на лестнице не было. А сидела, прижавшись к стене, худая длинная кошка песочного цвета. Она прижала уши, закрыла глаза и орала. Увидев Серёжу, она подняла свою острую мордочку и вопросительно на него смотрела. Тогда он приоткрыл дверь ещё чуть-чуть. Кошка сразу поняла – она вошла в квартиру. Даже не вошла, а как-то вскользнула в неё.

Только после этого у Серёжи мелькнула мысль: «А мама?» Думать об этом было так неприятно, что Серёжа решил пока не думать. «Там будет видно», – сказал он себе.

Кошка сидела посреди кухни. Жёлтая спина, тёмная мордочка, чёрный хвост. Сиамская кошка. Глаза у неё светло-голубые. Таких глаз Серёжа не видел ни у одной кошки. Это была необыкновенная кошка с голубыми глазами.

Он налил в блюдце молока, кошка стала быстро лакать, розовый язык двигался со скоростью света, а Серёжа сидел на корточках и смотрел, как она лакает. Он думал: «Ну вот, теперь у меня, наконец-то, есть своя кошка». Оказывается, это так прекрасно, когда у тебя есть своя кошка. Вовка, правда, говорил, что собака гораздо лучше. Может быть, и лучше. Но собаки у Серёжи нет, а кошка вот она, уже есть. Жёлтая спинка, чёрный хвост, тёмная мордочка и чёрные усы, с одной стороны пять усиков, а с другой – четыре. Она пьёт молоко из блюдца. Ещё вчера её здесь не было, а сегодня вот она, кошка. Допила молоко, отошла к батарее, стала умываться: полижет подушечки на лапе и проведёт по уху, потом по носу, потом по усам. А глаза у неё голубые-голубые.

– Хочешь сосиску?

Она понюхала сосиску и отвернулась. Вежливо отвернулась, как будто хотела сказать: «Спасибо, я сыта». Неужели такая необыкновенная кошка может не понравиться маме? Пусть она понравится маме.

И тут пришла мама.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю