Текст книги "Мсье Гурджиев"
Автор книги: Луи Повель
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ЗАМЕТКИ О НЕИЗВЕСТНОЙ КНИГЕ
Грядущий вестник Добра. Г-н Гурджиев заметает следы. Тысячи страниц музыки. Объективное и субъективное искусство. Музыка, которая убивает, крушит стены, завораживает змей и людей. Неимоверный труд. Тот, кто знает и говорит. Сеансы чтения вслух. Мнение некоторых о великой, но пока еще неизвестной книге Гурджиева.
РОМ Ландау рассказал нам, что ему удалось полистать маленькую книжку Гурджиева под названием «Грядущий вестник Добра». Эта работа была опубликована на средства автора и некоторых его учеников в 1933 году. Гурджиев постоянно стремился замести свои следы. Он скупил и сжег, в частности, все программы, выпущенные в связи с сеансами музыки и танца, которые давались в театре Эберто. Эти программы начинались с подробного и очень нетвердого описания «Института гармоничного развития Человека»[5]5
О нем говорится во второй части этой книги.
[Закрыть]. Вполне возможно, что единственный тираж книги «Грядущий вестник Добра» («неумелая книжонка», если верить Рому Ландау), был уничтожен сразу же после выхода. Мне не удалось, несмотря на многочисленные поиски, найти хотя бы один экземпляр этой книги.
Обосновавшись в Париже в 1934 году, Гурджиев начал писать. Он заполнил тысячи страниц музыкальными записями, поскольку считал музыку, а точнее, определенную восточную музыку с эзотерической шифровкой, одной из наиболее эффективных дисциплин, помогающих как внутренней жизни человека, так и познанию космогонических законов.
«Объективная музыка[6]6
«Все, с чем вы сталкиваетесь, все, что вы называете искусством, это субъективное искусство, которое я, со своей стороны, не назвал бы искусством, поскольку оставляю это название за объективным искусст вом. Разница между объективным и субъективным искусством в том, что в первом случае художник действительно творит, делает то, что намеревается сделать, вкладывает в свое творчество те идеи и чувства, которые желает вложить. И влияние его творчества на людей вполне определенно; они воспримут (разумеется, каждый на своем уровне) те самые мысли и чувства., которые им хотел передать художник. Когда речь идет об объективном искусстве, надо иметь в виду, что в нем не может быть ничего случайного: ни в самом акте творчества, ни в тех впечатлениях, которые оно производит».
[Закрыть], говорил он, может дать точные результаты не только на психологическом, но и на физическом уровне. Существует музыка, способная убивать людей на месте. История разрушения стен Иерихона с помощью музыки это легенда об объективной музыке. Никогда обычная музыка, какой бы она ни была, не могла бы разрушить толстые стены, но объективная музыка и в самом деле способна на это. И она может не только разрушать, но и созидать. Легенда об Орфее соткана из подобных воспоминаний об объективной музыке, ибо Орфей использовал ее как средство обучения. Музыка восточного заклинателя змей близка к объективной музыке, но в очень примитивном ее варианте. Часто речь идет только об одной ноте, едва модулируемой и тянущейся бесконечно: в этой простой ноте развиваются, однако, «внутренние октавы», а в них мелодии, которые неуловимы для слуха, но могут быть восприняты эмоциональным центром. И змея слышит эту музыку или, точнее, чувствует ее и подчиняется ей. Музыка подобного рода, только несколько более сложная, может заставить слушаться и людей. Таким образом, искусство это не только язык, но и нечто неизмеримо большее… Наше механическое общество может иметь лишь субъективное искусство. Объективное искусство требует по крайней мере проблесков объективного сознания. В нем необходимы огромная внутренняя цельность и твердый самоконтроль»[7]7
Цитируется П.Д. Успенским в его «Фрагментах неизвестного Учения».
[Закрыть].
Бесчисленные страницы с записью подобной музыки никогда, разумеется, не будут опубликованы. Они остаются исключительным достоянием эзотерических «групп».
Гурджиев-художник был одновременно музыкантом и хореографом. Кроме того, он интересовался ковроткачеством в той мере, в какой это традиционное искусство (следы его сохранились в Персии) является отражением священных ритмов и мелодий. Писательство само по себе никогда его не привлекало. Тем не менее с тех пор, как ему пришлось отказаться от активного участия в работе «Института гармоничного развития Человека», он усердно писал на греческом, армянском, русском, плохом английском и ломаном французском, писал огромную фантастическую эпопею, в которой пытался изложить весь свой громадный мистический опыт и знания, полученные во время пребывания в монастырях Тибета и Малой Азии. «Знающий не говорит, говорящий не знает», сказал некогда Лао-цзы. Тем не менее Гурджиев, который слыл знающим, решается заговорить. Все заставляет думать, что он говорил лишь для того, чтобы затруднить доступ к этому знанию, усилить его тайну.
Листки этой книги, причудливой и во всех отношениях великой, были перепечатаны на машинке молчаливыми ученицами Гурджиева и покоились в шкафу квартиры на улице Колонель-Ренар. Одна американка не пожалела тысячи долларов, чтобы получить возможность прочесть двадцать страниц этого труда. Она была не единственной просительницей. К концу жизни, то ли от усталости, то ли от отвращения к окружающим, Гурджиев перестал преподавать. Он собирал у себя только самых преданных учеников, собирал на обед или чтобы прочесть им вслух фрагменты своей рукописи. Сидя на диванчике, он покуривал и выпивал, начиная хохотать в том месте, где аудитория не усматривала ничего смешного, и тогда какой-нибудь из его учеников пытался, запинаясь, вслух расшифровать текст, насыщенный непереводимой на французский игрой слов, грубыми шутками, учеными размышлениями, мудростью, чудачествами и гениальными озарениями. Ученик кое-как бормотал этот текст перед группой в двадцать-тридцать человек, сидящих в позе лотоса. Совершенно особая сила и характер внимания этой публики, эмоциональность лектора, выбираемого лично Гурджиевым, присутствие последнего, сама обстановка в комнате все это придавало фразам богатство, глубину, отзвук того, чего, может быть, в них и не было заключено. Разве что написаны они были как раз для того, чтобы во время подобных сеансов от них исходило множество волнующих обертонов[8]8
Описание подобных сеансов, сделанное Пьером Шеффером, см. в третьей части книги.
[Закрыть].
Однако после смерти Гурджиева часть этой книги была пересказана на английском и вышла под заглавием «Всё и вся». Книга распространялась среди англоязычных «учеников» в 1950 году. Эта сильная книга, безобразно переведенная да английский, попала в руки нескольким людям, которые, не будучи учениками Гурджиева, с усердием принялись за трудное чтение. Мне кажется полезным привести здесь их заметки. За исключением м-ра Кеннета Уокера, авторы этих заметок не следовали учению Гурджиева и не находились в длительном контакте с ним. Но я полагаю, что их суждения будут небезынтересны для читателя.
Книга «Всё и вся», которую не так уж легко найти в Лондоне и Нью-Йорке, пока еще ждет читабельного перевода на французский. Если, как полагает м-р Горэм Мансон, «можно предсказать, что эта книга выдержит проверку временем, привлечет внимание все большего числа публики и вызовет многочисленные толкования», нам кажется полезным, чтобы читатели нашей книги ознакомились с первыми высказываниями, произнесенными по поводу книги «Всё и вся».
Таким образом, здесь мы найдем:
1) Отрывок из рассказа м-ра Кеннета Уокера, озаглавленный «Venture with Ideas» и опубликованный в Нью-Йорке издательством Пеллегрини и Кадахи.
2) Исследование, которое Дени Сора любезно согласился написать для нас.
3) Статью, написанную м-ром Горэмом Мансоном в октябре 1950 года для американского журнала «Туморроу».
4) Эссе м-ра М.Л. Треверса, появившееся в «Уорлд ревю» в Лондоне в июле 1950 года. Текст этот, на наш взгляд замеча тельный, сравнивает сочинения Гурджиева с заброшенным ныне садом «Волшебных сказок». Я осмелюсь пригласить вас взло мать ржавую калитку этого сада, если в вас еще осталось, не смотря на вашу взрослость, что-то от великой неповторимости детства.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
РАССКАЗ М-РА КЕННЕТА УОКЕРА
Человек, который владеет собой. Гурджиев и музыка. Гурджиев и дети. Рассказы о Вельзевуле. Обязанности стариков. Что нужно, чтобы спасти жителей Земли. Мораль хамелеона. Что говорил Гамлет о своем отце.
ВСЕ, что я могу сделать, это передать впечатление, произведенное на меня Гурджиевым. Для меня он был воплощением завершенной «работы». Он достиг сознания самодисциплины и целостности большей, чем другие люди. Конечно, чужое сознание не может быть до конца объективно оценено, но чем оно выше, тем могущественнее его власть над различными проявлениями своей личности. Все, что делал Гурджиев, казалось, имело истоки в нем самом. Когда он гневался как это с ним иногда случалось, его гнев выглядел намеренным и прекращался всякий раз, когда достигал своей цели. Тогда его черные глаза начинали лукаво поблескивать, строгое оливковое лицо расслаблялось, и разговор возобновлялся с того места, где перед тем неожиданно прервался. Ни его замыслы, ни его поступки никогда не были неосознанными. Они всегда преследовали какую-то цель и осуществлялись с максимальной экономией усилий, как у кошки. Его невероятная работоспособность объяснялась этим умением никогда не растрачивать энергию попусту. Было абсолютно ясно, что он превосходно владеет своим телом.
Иногда мы приходили послушать музыку. Тогда Гурджиев приносил свой инструмент довольно необычный вид аккордеона. Покачивая его у себя на коленях, он извлекал из него какой-то судорожный стон, отстукивая одновременно левой рукой такт снизу вверх. Его правая рука лежала на клавишах, и он то импровизировал, то играл вспоминавшиеся ему мелодии, но для меня это всегда было что-то незнакомое. Эти минорные мелодии напоминали мне то песни мусульманских портовых рабочих в Суэце, то мрачную музыку моря, проникающего в узкую пасть грота. Гурджиев очень мало рассказывал нам о мелодиях, собранных им во время путешествий, но было ясно, что их источники различны. Некоторые мелодии явно исполнялись людьми, связанными с определенным физическим трудом (например, песни, напеваемые крестьянами, занятыми своим делом), или традиционные песни старых торговцев коврами в Центральной Азии, когда они, сидя на корточках в огромном сарае, расчесывали, пряли, красили и ткали шерсть. Гурджиев рассказывал о том, как в зимние вечера в этой работе могла участвовать вся деревня, у каждого было свое занятие и соответственно свое музыкальное сопровождение.
Другим источником его вдохновения была священная музыка, услышанная им в различных монастырях православных греческих, ессейских или суфистских. Я плохо разбираюсь в музыке и потому могу сказать лишь две вещи: во-первых, музыка эта была очень древняя, во-вторых, она оказывала очень сильное воздействие на слушающих.
Чем больше я узнавал Гурджиева, тем больше убеждался в том, что человек он исключительный. Он обладал качествами, которых я никогда не встречал ни у кого другого: глубочайшие познания, необыкновенная жизненная сила, полное отсутствие страха. Будучи уже старым, он по-прежнему был способен работать за четверых. Мало кто знал, как он был занят в интервале между нашими встречами. Он должен был не только направлять работу своих французских учеников, но также кормить у себя большое число русских беженцев. Очень многие приходили к нему за помощью или советом, т. к. Гурджиева хорошо знали завсегдатаи окрестных кафе.
Одной из самых ярких особенностей наших последних собраний было множество детей, толпившихся у стола, особенно после возвращения Гурджиева из Америки. Те из учеников, у кого были дети, словно почувствовали, что пришел момент их к нему привести. Разумеется, считали они, дети мало что поймут, но в дальнейшем будут вспоминать, что встретили в Париже удивительного человека, некоего мсье Гурджиева. Он же встречал их очень тепло и с большим вниманием, всегда старался как-то развлечь. С простотой великого человека он радовался, видя их у себя за столом, одаривал гостинцами и даже вводил в замешательство родителей, пичкая их отпрысков огромным количеством сластей. Некоторые дети робели, но большинство чувствовало себя хорошо, они смеялись его шуткам и живо отвечали на вопросы. На детей Гурджиев возлагал особые надежды: они были представителями, еще не испорченного поколения; правильное воспитание и образование еще могли, с его точки зрения, их спасти. Я люблю вспоминать эти детские сборища, ибо в них Гурджиев предстает в «свой роли роли доброго дедушки, веселящего и раздающего гостинцы.
Ключом к пониманию всего того, что было плохо понято в самом Гурджиеве, безусловно является его книга «Рассказы Вельзевула своему внуку», опубликованная на английском языке под заглавием «Всё и вся». Первые романы, как правило, являются автобиографическими, и хотя «Всё и вся» не роман, а аллегория, это произведение многое проясняет в ее авторе. Главный герой этой аллегории, Вельзевул, появился на свет на далекой планете Каратас, в облике, сильно отличном от нашего. У него есть копыта, хвост и рога, впрочем, последних он лишился в результате понесенного наказания. Однако по мере прочтения книга образ Вельзевула постепенно стирается, несмотря на все попытки его запечатлеть, и на его месте возникает образ человеческого существа с огромной головой, длинными усами и черными глазищами. За путешествиями Вельзевула скрыты скитания самого Гурджиева. Это Гурджиева мы видим сидящим в чайной, попивающим маленькими глотками чай из пиалы и беседующим с каким-нибудь случайным знакомым о странности человеческих судеб. Это Гурджиев в эпоху Вавилонской цивилизации спускается на землю, чтобы участвовать в споре великих эрудитов того времени по поводу бытия и не-бытия человеческой души. Автор слишком явно виден за персонажами, он сам говорит за них, а потом удаляет их прочь со сцепы. Так, когда Вельзевул отвечает на вопрос о Добре и Зле, который ему задает его внук, то вещает здесь, разумеется, не Вельзевул, а сам Гурджиев.
«Что человеческие существа считают хорошим, а что плохим?» спрашивает Хассейн. Дед отвечает ему, что на земле существуют два различных понимания Добра и Зла. «Первое, говорит он, формулируется следующим образом: «Любой поступок объективно хорош, если человек совершает его согласно со своей совестью, и плох, если он испытывает от это-го угрызения совести». Потом Вельзевул объясняет внуку, что на земле существует и другое понимание Добра и Зла, которое, через поколения обычных людей, постепенно распространилось почти по всей планете под названием морали. Сам Вельзевул эту мораль ни во что не ставит, считая характерной чертой такой морали то, что «она принадлежит существу, которое называют хамелеоном».
Гурджиев всегда ставил акцент на сознании. Существовало два слова, которые он постоянно употреблял: «долг» и «ответственность». Он говорил, что, достигнув определенного возраста, человек накапливает долги, за которые должен нести ответственность. Он должен оправдать свое существование, служа ближнему и Творцу. Ребенок свободен от долгов и ответственности, но когда он становится взрослым, то должен добросовестно выполнять оба эти обязательства. В одной из глав «Всё и вся» рассказывается о том, как юный Хассейн удручен чувством долга по отношению к тем, кто в мучительных усилиях создал для него условия жизни, которыми он, придя в этот мир, может пользоваться.
Дед отвечает, что пока ему не нужно оплачивать этот долг:
«Время, которым ты в твоем возрасте располагаешь, дано тебе не для того, чтобы ты расплачивался за свое существование, но чтобы подготовить тебя к будущим обязанностям, которые налагаются на все ответственные трехмозговые существа. Так что пока живи как живется, но не забывай одного: в твоем возрасте совершенно необходимо каждый день при восходе солнца, любуясь его величием, устанавливать контакт между твоим сознанием и различными бессознательными частицами твоего «я». Попытайся продлить это состояние и убедить бессознательные частицы (но не так, как если бы они были сознательными), что, если они будут мешать твоему бытию, они не только не смогут, когда ты станешь взрослым, служить тому благу, для которого были созданы, но и все твое существо в целом, частью которого они являются, будет неспособно хорошо служить нашему Общему и Вечному Творцу, а следовательно, должно будет расплатиться за твое рождение и твое бытие».
Гурджиев в своих трудах настаивал не только на важности обязанностей, которые должен неукоснительно выполнять взрослый человек. Я отлично помню вечер, когда он спросил, сколько мне лет. Узнав, что я самый старший из присутствующих, он повернулся к остальным и сказал: «Вы могли заметить, что я не со всеми обращаюсь одинаково. Я с почтением отношусь к старости, и так же должны относиться и вы». Потом, обращаясь ко мне, добавил: «А вы со своей стороны должны взять на себя обязанности пожилого человека. Когда к вам взывают, вы должны дать то, чего от вас ждут, так как вам тоже есть за что заплатить. Не забывайте, что у каждого возраста свои обязанности». И действительно, это было основным принципом работы группы чем старше был ее участник, тем больше от него требовалось. Ему не прощалась ошибка, которую простили бы кому-нибудь другому. Усилие, которое для другого было бы признало достаточным, для пего таковым не признавалось. Любые проявления индивидуальности и честолюбия отметались с особым презрением.
Ибо Гурджиев всегда боролся именно с проявлениями индивидуальности, той индивидуальности, которая мешала человеку войти в контакт с самыми истинными и глубинными частицами его существа. С этой ремарки начинается его книга «Всё и вся», и ею же она кончается.
В последней главе он рассказывает о том, как Вельзевул, завершив свою миссию, с триумфом возвращается. Когда межпланетный корабль приближается к месту назначения, Хассейн задает последний вопрос: «Что бы вы ответили, спрашивает он деда, если бы Бог призвал вас к себе и спросил, каким образом можно спасти жителей Земли?» Вельзевул на это отвечает: «Им следовало бы привить новый орган, позволяющий этим несчастным на протяжении всей их жизни постоянно ощущать неизбежность собственной смерти и смерти всех тех, к кому обращаются их взгляды и внимание. Только ощущение и знание этого порядка смогли бы теперь разрушить тот черствый эгоизм, который поглотил все их существо. Порожденная им ненависть к ближнему и является главной причиной всех аномалий этих трехмозговых существ, пагубных как для людей, так и для мира в целом».
Я убежден, что. Гурджнев внимал голосу собственной совести и что если он и грешил, то лишь против морали, «свойственной существу под названием хамелеон». Если он оскорблял привычную мораль, то делал это открыто, ибо никто никогда не заботился о своей репутации меньше, чем он. Когда ему сообщали, что кто-то его критиковал, он только смеялся в ответ и говорил, что это ерунда по сравнению с некоторыми другими мнениями о нем.
Глядя на него в последний раз и думая обо всем том, что он осуществил в течение своей долгой жизни, обо всем том, чем я был ему обязан, я забывал странности его поведения, которые в прошлом меня удивляли и даже смущали. Какая это ерунда по сравнению с человеком в целом. То, что Гамлет говорил о своем отце, покойном короле Дании, я воистину мог бы сказать о Гурджиеве:
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ЭССЕ ДЕНИ СОРА
Ключ к пониманию взаимоотношений Гурджиева с учениками. Познание чисто умственное и познание-реальное. Поведение руководствуется юмором. Опасности для читателя. Как взяться за эту книгу. Интерес и трудности данного исследования. Короткое резюме. Основные идеи и мифы. Критика европейского способа мышления. Проникновение буддизма. Был ли Гурджиев переодетым буддистом? Отношение к Гурджиеву.
МНЕ кажется, что Гурджиева следует воспринимать не как Учителя, ставящего цель преподнести некую готовую доктрину своим ученикам, но скорее как воспитателя, пытающегося сформировать ум и характер небольшого числа избранных и относящегося к ним скорее как к детям, за которых он отвечает. Так, детям совсем не обязательно говорить всю правду. Им додается лишь определенная часть этой правды, причем под определенным соусом, так, чтобы способствовать формированию их души. В некоторых случаях придумываются специальные персонажи, вроде Деда Мороза, которые способствуют детскому самовыражению и развитию. В книге «Всё и вся» он говорит о выдающемся мудреце, живущем на Земле.
«Я имел право сказать ему правду о себе, ибо он был одним из тех жителей этой планеты, кому высшие силы не запрещают говорить правду.
Но в тот момент я не мог сказать ему правду, ибо при этом присутствовал дервиш Хаджи-Богга-Эддин, который был лишь обычным землянином, одним из тех, кому (нам) с давних пор было запрещено высшими силами говорить правду о чем бы то ни было и при любых обстоятельствах. Этот запрет, налагаемый на существа, подобные нам, был оправдан, ибо людям вашей планеты прежде следовало обрести реальное знание о вещах.
Любая информация, даже если она достоверна, дает любым существам только умственное познание, а оно мешает постичь истинную природу вещей. И потому существам, подобным нам, был дан приказ никогда не говорить всей правды несчастным земным созданиям».
Этот отрывок, запрятанный на странице, до которой доходит мало кто из читателей, дает нам ключ к пониманию взаимоотношений Гурджиева с учениками. Его цель состояла в том, чтобы ученики сами пришли к постижению истины, ибо, по мнению Гурджиева, подлинную ценность имеет лишь та истина, которую открываешь сам. Сущность этой теории уже была многократно изложена кардиналом Ньюменом, когда он проводил свое знаменитое различие между абстрактным и реальным одобрением. Человек может абстрактно одобрить что-то, что его ум понимает и принимает, но он почти никогда не поступает в соответствии с этим одобрением, которое остается только в сфере сознания. Реальное одобрение, напротив, идет не от интеллекта, а от живого контакта с человеком, и оно включает в себя не только ум, но также желание, волю и действие, Ньюмен не сказал бы, как Гурджиев, что абстрактное одобрение губительно для реального знания, но по сути своей мысль Гурджиева недалека от мысли Ньюмена, а также многих поэтов, в том числе Китса, который говорит в своей «Оде соловью»: «Ум запаздывает и мешает», ибо именно ум мешает ему воспринимать красоту пения соловья.
Впрочем, в христианских учениях о благодати есть подобная идея. Путь к вере лежит не через интеллект, напротив, интеллект уничтожает веру. Вера это прямое общение с Богом, и приходит оно через благодать.
У Гурджиева это относится не только к Богу, о котором он почти не говорит, но и ко всему окружающему миру. Чтобы познать окружающий мир, нужно самому осмыслить его, а то, что нам о нем говорят другие, является лишь завесой между нами и этим миром.
Гурджиев свободно и охотно выражает свое чувство юмора. В описаниях вещей Гурджиев прежде всего юморист. Я не хочу сказать, что он только юморист, напротив, это человек высокоразвитого ума. Но то, как он излагает свою теорию, то, как он относится к своим ученикам, свидетельствует о его высокоразвитом чувстве юмора. Это становится очевидным с первых же страниц его книги.
Первая глава озаглавлена: «Пробуждение мысли». И уже в начале второй страницы он пишет: «Во всяком случае, я начал именно так, а что касается того, как будет идти остальное, я пока могу сказать лишь то, что однажды сказал знаменитый слепой: «посмотрим».
Разумеется, эта прекрасная теория и прекрасная практика никогда не говорить правды выше человеческих сил; Гурджиев иногда и даже довольно часто говорит то, что считает истиной. Его огромная книга это поразительная смесь юмористических сказок, невероятных вымыслов, представленных самым серьезным образом, и идей, в которых Гурджиев глубоко убежден. Потому-то читатель и продвигается в чтении его книги с большим трудом и должен был бы быть умнее Гурджиева, чтобы разрушить его дьявольский метод и разделить те три геологических среза, которые Гурджиев стремится во что бы то ни стало перемешать.
Но, с другой стороны, можно себе представить, какое огромное удовольствие, не только интеллектуальное, но и моральное и даже духовное, можно испытать, решившись ринуться в эту авантюру. Лучше всего, как мне кажется, с самого начала отнестись к идеям Гурджиева с предубеждением и принять, подобно Декарту, твердое решение ни к чему не относиться до конца всерьез.
Позволю себе добавить, что, судя по моему общению с Гурджиевым (оно, должен признаться, свелось к послеполуденному разговору через переводчика, и с тех пор прошло уже тридцать лет) и судя по моим наблюдениям над его многочисленными учениками, метод, предлагаемый мной для чтения его книги, был бы полностью одобрен им самим. Гурджиев вовсе не гордился своими учениками и прилагал немало усилий, чтобы обнаружить среди них хоть кого-то, внушающего надежду. Напротив, очень трогательно видеть, какую преданность и уважение сохранили к нему ученики, весьма возможно, что в целом Гурджиев их недооценивал. Вспомним, наконец, что Гурджиев все-таки был восточным человеком. Он никогда до конца не понимал ни европейской цивилизации, ни европейской формы мышления. Он очень хорошо видел наши недостатки и, возможно, именно этим может быть нам полезен.
«Всё и вся» это критика не только нашей цивилизации, но и нашего способа мышления, и будет очень ценно для нас, если нам удастся понять эту книгу. Но здесь и таится главная трудность. Чувство юмора у Гурджиева не западноевропейское, и потому мы часто не можем определить, где он смеется, а где говорит серьезно. Юмор это опасная игра ума, им нужно пользоваться с осторожностью, ибо не существует двух людей, обладающих одинаковым чувством юмора. Из-за этого происходит много недоразумений, не только между народами, но и между отдельными людьми, особенно между мужчиной и женщиной. Поэтому Гурджиев так труден для понимания, даже когда то, что он говорит, ему самому кажется абсолютно ясным.
Но все это только внешняя сторона дела, я коснулся лишь интеллектуальных трудностей, мешающих пониманию этой книги. Кроме того, следует признать, что Гурджиев человек необыкновенно высокого уровня духовности. Он знает то, что неведомо обычному образованному человеку. У него совершенно особое и удивительное представление о строении духовного мира. Можно, конечно, принимать лишь некоторые фрагменты подобного видения, но и они имеют для нас огромную ценность. Всем, кто интересуется философией и духовностью, следует прочитать Гурджиева особенно внимательно. Я, в частности, имею в виду тех, кто читает христианских мистиков, кто хорошо знаком с учениями Отцов Церкви, а также тех, кто занимается новомодными психологическими дисциплинами, все они найдут в этой огромной книге, на первый взгляд кажущейся сумбуром, много интересных мыслей, а возможно, и новых фактов.
Я здесь могу лишь попытаться представить предельно сжатое резюме главной линии этой книги. Оказывается, мир, в котором мы живем, наша Солнечная система частично обязаны своим существованием некой ошибке. Персонаж, стоящий на высокой ступени иерархической лестницы живых существ, во время сотворения миров совершил недопустимую оплошность. В создании нашей системы не было ничего предопределенного, она возникла лишь из-за случайной оплошности очень умного существа, в результате которой разразилась катастрофа. Первым результатом несчастного случая стало то, что две Луны, которые вращались вокруг Земли, начали удаляться от нее, и если бы это удаление не было приостановлено, беспорядочное движение спутников могло бы вызвать волнения и бедствия во всей Солнечной системе. А высшие существа, управляющие физическим миром, повели себя в этом отношении с отменным эгоизмом. Не желая, чтобы верховное существо заметило их ошибку, они решили принести в жертву людей. Они привили людям специальный орган, который способствовал восприятию реальности шиворот-навыворот и вызывал удовольствие от предметов в принципе нейтральных. Однако под воздействием жизненной энергии человека этот орган стал посылать в космос вибрации, которые действовали как тормоз на хаотичное движение спутников. Через некоторое время обе Луны, таким образом, остановились на своих отныне постоянных орбитах. Можно было наконец освободить людей от этого злосчастного органа. Но вот беда: даже после исчезновения самого органа люди, уже привыкшие думать под влиянием этой пагубной силы, продолжают видеть вещи наизнанку, что и приводит к политическим и моральным ошибкам, в том числе и к войнам. Так происходят вещи, которых Бог не желал, не предвидел и исчезновению которых он лично ничем не может помочь. Этот Бог, разумеется, не Всевышний, он правит лишь малой частью вселенной, но, к несчастью для нас, как раз той, где мы находимся. Он пытается, как может, нам помочь и всякий раз, когда позволяют обстоятельства, посылает высшие существа, которые являются в образе пророков, чтобы открыть нам несколько последних истин. Естественно, что эти пророки всякий раз терпят крах: обычно люди убивают посланцев, ибо те пытаются убедить их изменить дурной образ мыслей и действий. И все же иногда наблюдается некоторый прогресс. Эта довольно плачевная история рассказана одним из высших существ, которого зовут Вельзевул, своему малолетнему внуку, и вся книга в принципе приспособлена к восприятию этого юного существа.
Одним из важнейших заблуждений, которые следует развеять, является то, что у всех людей есть душа. На самом деле существует очень мало людей, чья душа бессмертна. Конечно, все люди нужны, и те, кто прилагает особые усилия, чтобы достичь добродетели, или стремится развить свой ум, могут получить душу, которая станет более или менее бессмертной, но основная масса людей мало чем отличается от животных. И теория эволюции, и теория перевоплощения содержат в большей или меньшей степени ошибки в прогнозах. Христианская религия немного ближе к истине. Действительно, Всевышний имеет три ипостаси: Бог-Отец. Бог-Сын и Святой Дух. Но даже Всевышний не всемогущ. Кажется, что за Святой Троицей скрыто нечто, что можно было бы назвать абсолютным солнцем, которое излучает законы, может быть посредством Святого Духа. Бог-Сын и Святой Дух совместно восстанавливают в пространстве потерю, которую терпит Абсолютное Солнце из-за своей созидательной деятельности. Огромная часть этой энергии рассеивается среди людей, и задача Святого Духа отчасти состоит в том, чтобы максимально восстановить ту субстанцию или божественную силу, которая теряется среди нас. Но этому мешают наши пороки, и в первую очередь наше сексуальное поведение. Человечество все больше деградирует, а дух терпит унижения из-за абортов и противозачаточных средств. Даже животные, ведущие себя согласно своей природе, имеют больше души, чем деградировавшие люди. «Природа», такая, какой она существует на земле, это божество куда более низкого уровня, но и оно тем не менее наделено способностью предвидеть и строить будущее, и обращается оно с нынешним человечеством так, как люди обращаются со свиньями, которых они откармливают, а затем убивают и съедают. В конце концов, это как раз то, на что годятся обычные люди.
После смерти изменившийся человек проходит через особого рода Чистилище. Рай и Ад это заблуждения, вызванные древним человеческим органом, функции которого на самом деле были связаны с Луной. Но идея Чистилища идея абсолютно правильная. Даже лучшие души, которым удалось развиться на Земле, нуждаются в длительных испытаниях после своей земной жизни, чтобы достичь подлинной духовности.
