Текст книги "Мсье Гурджиев"

Автор книги: Луи Повель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА ИРЕН-КАРОЛЬ РАВЕЛЬОТТИ

1942

Прошло полгода

Суббота, 27 марта

Сегодня побывала у Люка Дитриха, чтобы высказать ему глубокую признательность за книгу «Счастье опечаленных». Он сказал: «Поговорим как друзья. Не старайтесь произвести впечатление, отбросьте все условности. Будьте самой собой». Мне это почти удалось. Он рассказывал об Искусстве, которое должно быть в первую очередь совершенно искренним, а добрым, изящным уже потом. Он говорил о себе, потом обо мне. Убедил продолжить записи. Все это радостно. Мне кажется, что теперь я смогу мыслить уверенней.

Я обязана быть суровой по отношению к себе самой. Взять себя в руки, поставить высшую цель, не удовлетворяться легкодостижимым, обыденным. О, как мне хочется действовать, творить! Я на пороге чего-то нового. Наконец-то я здорова, все пути открыты. Надо только выбрать верный.

РАБОТА

(И пусть ей не будет конца)

Изучать себя значит изучать свою маску.

Я стремлюсь глубоко познать саму себя.

Я буду вглядываться в себя, чтобы сделать выбор: хочу научиться его делать. УМЕТЬ ВЫБИРАТЬ.

Не быть рабыней собственных вкусов, уметь выбрать не что нравится, а что необходимо. Понять свое благо.

Как художник я хотела бы наставлять толпу, а ведь до сих пор я не стремилась обособиться (внутренне) от толпы.

Чтобы научить других понимать себя, владеть собой, надо сперва самой этому научиться.

Главное свойство детства способность к росту. Возврат к детству, но не чтобы насладиться присущими ему наивностью, бестолковостью, детским сюсюканьем, беспричинными всплесками чувствительности. Не впасть в детство, а вернуться в него, то есть продолжить рост.

СХОДИТЬ В ЦИРК

…Посещаю цирк. Цирк это я. Постараюсь быть одновременно и зрителем и самим цирком.

Понаблюдаю различных Ирен: искреннюю, лживую, притворщицу, лакомку, ребенка, или псевдоребенка, щедрую, скупую, нежную, бесчувственную, клеймящую, тщеславную, скованную, равнодушную, пылкую и т. д.

Постоянно ЗА СОБОЙ НАБЛЮДАТЬ.

А значит, всегда помнить о лучшей из своих индивидуальностей, которой и предстоит стать главной. Стараться себя одергивать.

Научиться одновременно и ненавидеть и любить себя, то есть полюбить все истинное, подлинное в себе, а не мелкое, хилое, но так стремящееся разрастись. Ненавидеть, отчаянно ненавидеть все рукотворное: жесть, пластмассу и т. д., всю ложь и тщеславие.

Виши, конец июля 1942 г.

Разум, хладнокровие, исключительная проницательность вот что поможет мне добиться цели.

Я теряю мужество.

Перечитывая свои заметки, начинаю понимать, как сильно я переменилась с тех пор, как сюда приехала.

Между прошлым и настоящим пропасть. Предпочту ли я так же хорошо владеть собой, как раньше, но зато расстаться со своей нынешней мечтой? Я же совершенно переменилась. Все думаю о том «перерождении», о котором рассказывала мне Анетт К. Она права.

За два месяца я стала взрослой.

11 июня 1945 г.

Только бы одолеть свою блаженную дремоту, иначе гибель. Мои мечтания меня погубят, окончательно овладев мозгом всеми тремя центрами.

Боже, как тяжко дается обучение в гурджиевской группе. Все эти люди вызывают омерзение, как и их интересы.

Только его, красавца, я могу вытерпеть. Хочу узнать его даже лучше, чем знает Ланцо дель Васто.

Среда, 20 июня

Бурное объяснение с мадам Д. Надо было, чтобы гнойник прорвался. Мне только на пользу. Люк ненавидит самолюбование.

Если «их» цель меня затравить, возможно, в конце концов «они» (группа Гурджиева) этого добьются.

Даже восхищение лунным светом тоже самообман.

Пусть я машина, но такая, чья задача сочетать слова, машина, для которой все на свете материал для литературы. Потому я и ненавижу свою неискоренимую лень и тщеславие. Вот главнейшие мои недостатки. Я-то чего добьюсь?

Решусь ли я написать книгу? Ведь мне еще нечего сказать, надо самой всему научиться.

Галлюцинация… скажут, что Люк виноват.

Самодовольство губительно, надо быть более требовательной к себе, постоянно себя преодолевать.

Я замечательно умею разглагольствовать. В сущности, я невероятно тщеславна.

С этим скоро будет покончено.

Назначу срок, когда наконец займусь настоящим делом.

Как хорошо, что этим вечером я себя возненавидела.

1 июля

Я становлюсь все отрешенней и отрешенней… вскоре избавлюсь от привязанности к чему-либо и кому-либо, тогда я начну писать.

Увы, не смахивает ли на Идиота из романа Достоевского наперсник моей скуки, которого я вдруг обнаружила?

«Их» (группы Гурджиева) разглагольствования, упражнения, постоянное умничанье все не для меня.

У меня нет желаний, одни чувства.

11 июля

Группа Гурджиева. Ах, какие же ничтожества, ничтожества! Сейчас меня одолевают демоны сомнения. Призываю Бога, и нет ответа, нет, мне страшно. Своей клеветой они стремились оттолкнуть меня от Люка, от Бога. Неужто я действительно мразь, проститутка? Да, я любила. Но смогло бы это животворящее, жгучее наслаждение заменить мне религию? Да, возможно, я не так себя вела. Но ведь и она не лучше.

Почему темно, уже ночь? Меня скрутил приступ, страшней которого не случалось. Тому причина Бог, нет, моя вера в Бога. Страшно. Совершенная пустота. Только зло и лицемерие. О, дождаться бы СВЕТА!

26 июля

Мне кажется, что мое состояние №1, по преимуществу философическое, это состояние полного безразличия ко всему. Вялый внутренний монолог, лишь изредка вспыхивающий искорками истины. Состояние № 2 это когда чувствуешь себя личностью. Его достигаешь, мучительно преодолевая бесплодное умствование.

А в каком, интересно, состоянии приходят ко мне мгновения озарений, когда в порыве восторга и сладкого ужаса так ясно видишь цель пути, а иногда и сам путь? Уверена, что это дополнение к состоянию № 1, нечто вроде бесплатного приложения.

Действительно ли я ужасная эгоистка?

Теперь уже не знаю. Неужели все мои влюбленности, порывы, вспышки гнева, восторга, радости, и даже общение с Богом только проявления упоенного и бесстыдного эгоцентризма?

27 июля

Я крестьянка. Связана с землей. Оттуда вышла, туда вернусь .

О Господи, взывая в пустоту, я все-таки дождусь ответа.

Мое рвение искренне.

Я буду Тебя молить, молить. Как и прежде, всю себя посвящу Тебе, если такова Твоя воля. В первую очередь я принадлежу Тебе, а никому другому, ибо Ты единственный знаешь, кто я такая, что заслужила, и, придет час, воздашь по заслугам.

Как заносчивы эти люди (из группы Гурджиева). Следует говорить не «Я существую», а «Он существует».

Ни единому смертному не доверю руководить моей духовной жизнью. Мое спасение зависит исключительно от моих отношений с Богом.

И ни от чего больше.

Только теперь осознала, что люблю Бога.

Я сплю в сердцевине мира.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Письмо от неизвестного. Обвинительное слово Рене Дазевилля: «Полгода общения с учеником Гурджиева». Чтение Успенского и признания ученика. Вспышка болезни после одиннадцати лет здоровья. «Завершенность» и презрение к морали. «Друзья» обшаривают комнату умершего. Физическая жертва Учения. Человек, рисковавший жизнью, чтобы постичь истину.

КОГДА я уже заканчивал составлять эту книгу, ко мне пришло письмо от неизвестного молодого адвоката, вынужденного много лет прожить в санатории в Сент-Илер-дю-Туве. Женат, только что обзавелся ребенком. В письме он просил меня устроить его литературным сотрудником в какое-нибудь издательство или в отдел критики любого журнала. И тут же он намекал, что знает мою статью, опубликованную в мае 1952 года в еженедельнике «Ар». Она посвящена выходу в свет посмертной книги Рене До-маля «Гора Аналог». Там я вспоминал о Гурджиеве, рассказывал об опасностях и соблазнах, которым подвергается писатель, примкнувший к Учению. Автор письма утверждал, что когда-то дружил с одним из учеников Гурджиева, и был полностью убежден, что причиной смерти его друга послужили занятия в «группе». Мне почудился перст судьбы с самого начала работы над книгой я постоянно получал как бы указания свыше. Мне было важно отразить их в книге все до единого, поэтому я тут же убедил моего корреспондента описать все, что касалось его друга, что он слышал, видел, понял, общаясь с ним, заранее решив опубликовать эти заметки, какими бы они ни оказались глубокими или поверхностными.

ПОЛГОДА РЯДОМ С УЧЕНИКОМ ГУРДЖИЕВА

СЕМЬ лет прозябая в санатории, богачом не станешь. Я это ощутил в начале 1952 года. Дело в том, что в 1951-м вышел перевод даосских текстов, которые я жаждал прочитать. В библиотеке, забитой детективами и творениями лауреатов, такую книгу не сыщешь. А купить не на что.

Как-то я поделился своей бедой с моим приятелем С.А., замечательным малым. Участник последней войны, человек бывалый, храбрец, гусар, он, увы, в даосизме и тому подобных вещах не слишком-то разбирался. Однако через несколько дней он ворвался в мою комнату и с восторгом сообщил, что отыскал «одного чудака», у которого эта книжонка есть, и тот готов дать ее почитать. Принес книгу приятель, владелец же просил извиниться, что не сделал это самолично, поскольку ему, как и мне, выбраться из комнаты это целое событие. Впрочем, пообещал вскоре наведаться.

Конечно, я был отчаянно заинтригован: что за богач такой лечится в недорогой больничке, да еще увлекается изысканными книгами, буквально грезил о нем. И вдруг как-то вечером, в конце февраля начале марта 1952 года, после ужина, является мой гусар с поклонником Лао-цзы. После знакомства завязался довольно пустой поначалу разговор. Тот, кто потом на много месяцев стал главным моим собеседником, оказался мужчиной за тридцать, очень худощавым, чтоб не сказать тощим, с выразительным лицом, несколько богемной повадкой, одетый небрежно, но опрятно. Украшен был пышной, даже чересчур пышной шевелюрой и мягкими висячими усами. Голова торчала на тощей шее: в его отчаянной худобе была, безусловно, повинна болезнь. Длинные, но крепкие пальцы. Разумеется, трудно было не вспомнить Райнера Марию Рильке, того, другого… но, в общем-то, ни на кого он не был похож… только на себя самого.

Мы не расставались до отбоя. В тот же вечер произошла «стычка». И, как ни странно, ее виновником стал наш друг «гусар», всласть побороздивший моря, пока не сел на мель в этом караван-сарае для туберкулезников. Поговорив о книжке, благодаря которой мы познакомились, мы завели беседу о дальневосточных тайных сообществах, потом, двигаясь с востока на запад, обсудили все более или менее экзотические секты, о которых только знали. Вдруг С.А. ляпнул: «Там одни жулики и проходимцы! Моя приятельница ходит в гурджиевскую группу. Это ее слова, она прямо так мне и сказала, или почти так. Но мне кажется, что и ее там успели напичкать всякой дребеденью… и думаете, бесплатно?»

Эти насмешливые слова, произнесенные без желания кого-либо задеть, заметно взволновали моего нового знакомого Л.Н., который в течение всей беседы сохранял полное спокойствие. Он принялся защищать гурджиевские группы с такой горячностью и знанием дела, что стала очевидной его причастность к Учению. Впрочем, он и сам тут же понял, что проговорился, и честно сознался, что занимается в группе.

Забавное совпадение: как раз несколько дней назад ко мне попала книга Успенского «Фрагменты неизвестного Учения». Я-то считал себя большим специалистом по Гурджиеву и его Учению, особенно с тех пор, как прочитал все отзывы на эту книгу, которая уже год как вышла, но то «понаслышке». А тут такая удача я могу лично пообщаться с учеником грузинского наставника. За исключением этой легкой вспышки, беседа была вполне дружелюбной. Наш друг гусар, сущий порох, но малый компанейский, оставил свой насмешливый тон, а я обильно смазывал колесики беседы, чтобы веселей вертелись.

Зима в горах суровая и снежная. Я себя чувствовал еще хуже, чем мои друзья, какая-то усталость, одышка, поэтому Л.Н. по вечерам приходил ко мне, один или с С.А., и часа два мы беседовали. Обычно два или три раза в неделю.

Конечно, я хорошо понимал, что любой прямой вопрос об Учении прозвучит бестактно, поэтому решил составить о нем представление по вольным или невольным обмолвкам Л.Н. К тому же я серьезно изучал книгу Успенского, несколько даже в ущерб даосизму. Заметив, что мне не чужды предметы, составляющие смысл его существования, и я отношусь к ним всерьез, Л.Н. стал менее сдержан в беседах с глазу на глаз. В общем, примерно за месяц мы основательно «расчистили почву» успели обменяться мнениями об эзотеризме, экзотеризме, их взаимодействии и т. д. в прошлом и настоящем. Во многом наши взгляды были сходны, но как раз самых главных вопросов оба мы старались не касаться. Что Л.Н. их обходит, я тогда считал естественным, для подобных людей сдержанность и осторожность закон жизни, ну что ж, их право. Тем более когда речь идет об эзотерической практике аскезы.

Увы, два события прервали наши вошедшие в привычку беседы. Во-первых, отъезд С.А., о котором навсегда сохраню добрую память как о превосходном «товарище по болезни», во-вторых, что еще печальнее, у Л.Н. стало совсем худо с легкими, началось кровохарканье. Если не ошибаюсь, был конец апреля начало мая 1952 года. Конечно, он уже не мог меня посещать постельный режим и совершенный покой. И все же мы остались добрыми друзьями. Несколько раз, когда ему становилось получше, Л.Н. передавал просьбу навестить его, как правило, около девяти, хотя бы на несколько минут. Долго я, конечно, не засиживался, но заходил к нему охотно. Не только из-за интереса к Учению. Я ведь чувствовал, как мой друг, при всем его мужестве и хладнокровии, одинок в этой дешевой больничке. И что он счастлив хоть недолго, но неторопливо и обстоятельно поговорить о самом для него насущном.

Поэтому, как только болезнь чуть отступала, у него являлось желание откровенно высказаться. Именно в эти редкие минуты я услышал от него несколько интересных признаний, относящихся к тому самому «Неизвестному Учению», о котором с тех пор, как вышла книга Успенского, столько шумели.

Вот что я узнал. У Л.Н., выходца из небогатой многодетной семьи, больные легкие были еще в ранней молодости. Два года ему пришлось лечиться, потом он поправился. А значит, целых двенадцать лет был здоровым человеком. Жил он со своей семьей в пригороде Парижа и чувствовал себя достаточно крепким, чтобы зарабатывать на жизнь. Л.Н. сменил несколько профессий, но ни одной не увлекся, влекло его лишь искусство, в первую очередь живопись, которой он немного подучился в свободное время. Судя по последним работам (несколько я получил в подарок), человек он был несомненно одаренный, что признавали и специалисты. То, что он выдерживал такую напряженную жизнь, говорит о вполне крепком здоровье. Вращался он в среде художников и студентов, где впервые и соприкоснулся с учением. Когда «точно не знаю, но знаю, что в Париже, уже после войны. Оно произвело на Л.Н. огромное впечатление; он, как говорится, стал «большим поклонником» Учения. О «теоретических основах» Учения ничего нового, по сравнению с книгой Успенского, он мне не поведал, но вот описание некоторых способов самосовершенствования заставило меня сильно заподозрить, что метод Гурджиева для здоровья вреден. Л.Н., личность «быстро загорающаяся», пристрастился к сложнейшим дыхательным упражнениям. Во время «коллективных занятий» ему иногда приходилось часами выплясывать какие-то символические танцы, бешеный темп которых можно выдержать, только достигнув соответственного состояния духа. «Пот с меня катил градом», постоянно повторял он. Вдобавок к работе, творчеству, денежным затруднениям еще и такое напряжение.

Как я понял, именно тогда новые друзья соблазнили Л.Н. бросить свой пригород со свежим воздухом в придачу и переселиться в Париж.

И конечно… случилось то, чего и следовало ожидать! Удивительно стойкий человек, он до поры выдерживал нагрузку. Однако вскоре после того, как Л.Н. удостоился чести присутствовать при кончине Учителя одиннадцать лет здоровья! с ним случился тяжкий рецидив туберкулеза. Л.Н. пришлось срочно лечь в больницу ему угрожала бронхопневмония. Вышел он оттуда совсем больным, с двусторонним процессом в легких, уже необратимым организм полностью истощен. Вероятно, устроили Л.Н. в наш горный санаторий какие-то его «друзья». Сам-то он не знал, а я вскоре понял, что для официальной медицины он «смертник» и тут уж не помогут ни процедуры, ни антибиотики. При этом серьезность болезни он не преуменьшал. Но ни единого раза я не слышал, чтобы он связал возврат туберкулеза с занятиями у Гурджиева. Разве что, может быть, в самой глубине души шевелились подозрения? Утверждать не могу, вряд ли ведь он считал своих учителей непогрешимыми во всем и всегда. Кстати, кроме вреда для здоровья, Учение приносило и пользу, по крайней мере, Л.Н. Не оттуда ли его прекрасное самообладание, могучая воля, выдающееся физическое и душевное мужество, блестящее умение сосредоточиться? Следовательно, Учение укрепляет дух, но искупает ли это нанесенный вред, судить не берусь.

Мне был симпатичен Л.Н., но при том я смутно чувствовал в нем какую-то завершенность, препятствующую истинному духовному росту. Я догадался, что суть «эзотерической аскезы» целенаправленное воспитание равнодушия к окружающему, а внешняя отрешенность считается признаком душевного покоя. Алхимики отличают «сухой путь» от «влажного». Последний пролегает вдалеке от тропок экзотерического мистицизма, оберегая как от бездумного следования заповедям морали, внушенным лишь религиозным воспитанием, так и от столь же бессознательного «аморализма». Кто способен на все ни на что не способен. Рискну утверждать, что мудрец никогда не совершит дурного поступка. Итак, мой бедный друг, захлестнутый массой «параэзотерических» вопросов, вконец запутался и ступил на путь, который христиане называют «дьяволическим». Лучшее доказательство, что Учение несколько расширяет психические возможности, но вовсе не помогает достигнуть истинного «духовного бытия».

И, несмотря на многочисленные беседы с Л.Н., меня ни разу не посетила мысль приобщиться к Учению так называемого «Мэтра Гурджиева».

Как бы там ни было, в июне-июле 1952 года кровохарканье у Л.Н. прекратилось, но чувствовалось, что поправиться у него шансов мало, так он ослабел. Я не врач, но замечал на его коже признаки плохой свертываемости крови. То там, то здесь по всему телу, особенно на руках и ногах, вдруг появлялись и тут же исчезали розовые пятнышки. Его еще как-то лечили, пичкали лекарствами. Он превратился в скелет, перестал есть. Однако, пребывал в ясном сознании и у него еще доставало сил отвечать на письма «друзьям» (изредка они его навещали), читать, размышлять… да еще со мной поболтать, хотя бы пару минут в день.

Поскольку терять было уже нечего, мы с друзьями Л.Н. попробовали давать ему лекарство, еще не признанное медициной. Нам вроде бы удалось на пару месяцев приостановить развитие болезни, по крайней мере, внешние ее проявления общее состояние оставалось плохим.

Но развязка, разумеется, наступила. Смерть подкралась аки тать в нощи. И была столь неожиданной, что изумила даже обитателей санатория, которые, казалось бы, всего нагляделись. За пару дней до 15 августа 1952 года я ушел от Л.Н. часов в во-семь четверть девятого. Мы спокойно побеседовали, его состояние было не хуже, чем обычно, ничто не предвещало катастрофы. Казалось, мы прощаемся до завтра, а не навек. Ровно в половине одиннадцатого у дежурной медсестры чуть звякнул звоночек. В комнате 207 она застала Л.Н. сидящим на кровати, с немного склоненной набок головой. Из уха текла струйка крови. Пульса не было. Через пять минут срочно вызванному врачу осталось только констатировать смерть от мгновенного кровоизлияния в мозг.

О смерти Л.Н. я узнал на следующее утро. Вообще-то в санатории принято скрывать от больных подобные происшествия, но как их скроешь? Через три дня мы, всего несколько человек, проводили нашего товарища на небольшое кладбище, предназначенное местными властями специально для туберкулезников, коим там предстояло залечь уже навек. Присутствовали невестка и сестра Л.Н. К большому сожалению, похороны были гражданскими, но тут уж ничего не поделаешь.

Поскольку я был единственным постоянным собеседником Л.Н., вскоре меня посетил один из его сотоварищей. ' Очень был озабочен, а в первую очередь тем, чтобы получить записи Л.Н. Помочь, увы, я ничем не мог, поскольку администрация тут же опечатывает все оставшиеся от умерших бумаги и возвращает родственникам.

Еще через несколько дней меня навестила одна девушка и немного порассказала, бедняжка, о жизни Л.Н. до и после его приобщения к Учению. Выходило, что мой друг стал жертвой настоящего колдовства, причем глубоко циничного.

Здесь стоило бы и закончить, но все же полагаю, что предоставленное мне обвинительное слово следует заключить конкретными выводами.

Надо подчеркнуть, что эти строки написаны не из литературного тщеславия, желания «напечататься». С выходом в свет сборника свидетельств Луи Повеля и других «обвинителей» Гурджиева я продолжаю недоумевать, к какому именно выводу авторы хотели нас подвести. Кто-то может меня упрекнуть, что я сужу об Учении как бы «извне». Но если я решился поделиться столь интимными воспоминаниями, зна-чит, на то были очень веские причины.

С одной стороны, я утверждаю, что Учение погубило Л.Н. физически: человеку с залеченным туберкулезом не следовало так изнурять себя упражнениями.

Что же до душевной пользы, то «духовный наставник», сулящий будущим ученикам исключительное «духовное могущество», которого можно достигнуть, лишь избегая любой экзотерической «практики», неважно, религиозной или иной, а также метафизики и теологии, по-моему, просто жулик. Тем более опасный, что его наставления могут быть по-своему и увлекательны и убедительны.

Соблазнительность же Учения возрастает оттого, что оно объявляет оккультизм и всю иную теософию чем-то смехотворным, давным-давно устаревшим.

Закончить хочу добрым словом об этом парне, которого никогда не позабуду. Конечно, в наше время люди мрут как мухи, но кто из них решился бы, отринув страх, посвятить всего себя поиску Совершенной Истины? Как это сделал мой друг. Есть ли цель достойней?

Рене Дазевилль