Текст книги "Мсье Гурджиев"

Автор книги: Луи Повель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

Он не успел сказать всего, что хотел. Ему не хватило на это времени, вернее, он не сумел среди тысяч окружавших его людей отыскать такого, которому мог бы передать свои подлинные тайны. Группы его учеников были весьма многочисленны и активны, но «работа», которой они занимались, давно уже почти не интересовала Гурджиева. Какое недопонимание, какое искажение его идей – а он только пожимал плечами и словно бы даже потешался над всем этим. Сколько было вокруг него драм, смертей, моральных, духовных и физических страданий, сколько случаев помешательства, приступов гордыни у одних и отчаянья у других, сколько буйства, жестокости и потрясающей кротости, сколько дураков круглых, квадратных и кубических, как любил выражаться он сам, поднимая рюмку водки во здравие той или иной категории! Были и серьезные скандалы. Все было. И он копался в этой «куче дерьма», то разражаясь проклятьями, то раздавая кое-кому конфетки, которыми всегда были полны его карманы…

Неподвижно лежа на койке, он обвел взглядом самых верных своих последователей, тех, кому теперь предстояло проповедовать его учение во Франции, в Америке и по всему свету. У них, наверное, появится еще больше «учеников», они будут обладать еще большими материальными возможностями. Что касается денег, тут, слава Богу, все всегда шло наилучшим образом, а пойдет еще лучше. Грех было жаловаться и на интерес публики.

– Ну и вляпались же вы, спокойно сказал умирающий и закрыл глаза.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Свидетельство м-ра Рома Ландау. Дама и фантастический насильник. В спальне Гурджиева. Пример ясновидения. Книга. И еще одна книга. Вопросы, на которые нет ответа. Бог Шива. Интеллидженс Сервис ничего не выясняет. Странный постскриптум. Оккультизм и нацизм

МИСТЕР Ром Ландау выпустил в Англии книгу, завоевавшую некоторый успех. В ней описываются встречи автора с кое-какими людьми, которые считаются «духовными учителями». Это Кайзерлинг, Бо Йен Ра, Стефан Георге, Рудольф Штайпер, Кришнамурти, Джордж Джеффрис, Фрэнк Бухман, Петр Успенский и Георгий Гурджиев.

Мне понравились слова, которыми заканчивается весьма скромное предисловие к этой книге, свидетельствующее о жизни, полностью посвященной поискам слов, способных вернуть смысл нашей жизни в этом мире, где все мы чувствуем себя потерянными:

«Смысл моих усилий – в поисках Бога. Пусть читатель решает сам, могут ли эти поиски быть кощунственными».

КНИГА м-ра Рома Ландау, переведенная на французский г-жой Терезой Обре, вышла в издательстве «Ковчег» под названием «Цель моих исканий – Бог». Приведем отрывок из нее, посвященный Георгию Гурджиеву во время его пребывания в Нью-Йорке в 1930 году.

РАССКАЗ М-РА РОМА ЛАНДАУ, ИЛИ АПОЛОГИЯ СИГАРЕТЫ ДЛЯ НЕКУРЯЩЕГО

МНЕ давно уже хотелось познакомиться с Гурджиевым, и вот однажды, будучи в Нью-Йорке, я получил такую возможность. Я попросил у Ореджа рекомендательное письмо, но, поскольку в тот момент они почти не поддерживали отношений, он решил, что подобная рекомендация только повредит делу. В конце концов мне удалось заручиться поддержкой другого старого друга Гурджиева, который загорелся этой идеей и попросил меня позвонить ему дня через три. Когда я позвал его к телефону, он посоветовал мне связаться с секретаршей Гурджиева. Я спросил, следует ли мне сослаться па него самого.

– Ни в коем случае, – ответил он, – скажите лучше, что вы посоветовались с мистером Л.

– Но я незнаком с мистером Л., – возразил я.

– Тогда просто скажите, что мистер Л. вроде бы должен был сообщить о вас Гурджиеву и устроить вашу встречу с ним.

Я позвонил секретарше. Она, разумеется, ничего не знала о переговорах между мистером Л. и Гурджиевым, но посоветовала мне изложить все мои соображения в письменном виде и переслать ей, чтобы она передала их Гурджиеву. Так я и сделал, а через два дня она сообщила мне по телефону, что Гурджиев может принять меня в половине третьего в своей гостинице.

Накануне интервью я завтракал с видным американским литератором, который, как мне говорили, знал Гурджиева на протяжении многих лет. Я полюбопытствовал, что он думает о нем.

– Честно говоря, – ответил американец, – мне ни разу не довелось с ним беседовать, но я часто присутствовал на его лекциях и должен признаться, что этот человек представляется мне настоящей загадкой.

– Не кажется ли вам, что он подчас пользуется своими сверхъестественными способностями в целях, которые отнюдь нельзя назвать духовными?

– Это утверждение несправедливо. Все, что выходит за рамки нашего понимания, может быть частью духовной системы необычайной глубины и размаха. Не забывайте, что и госпожа Блаватская иной раз добивалась от своих учеников адекватных реакций, осыпая их бранью и всячески унижая. Вполне возможно, что Гурджиев прибегает к подобным методам.

Было время, когда Оредж и другие адепты Гурджиева пытались вовлечь меня в свое движение. Я неизменно отказывался и должен сказать, что правильно делал: у меня нет с ними ничего общего.

– А верно ли, что Гурджиев резко переменился после автокатастрофы?

– Мне кажется, так оно и есть. Он ведь долго находился на волосок от смерти, а столь трагический опыт не может пройти даром. Как вы, наверное, знаете, он только что выпустил свою первую книгу, которая меня просто поразила; ведь автор предстает в ней в новом обличье, более альтруистическом, менее материальном.

– А где можно достать эту книгу?

– Боюсь, что нигде. Издание не предназначено для продажи, Гурджиев рассылает экземпляры только тем, кого считает достойными такого подарка. Я получил от него эту книгу, но, признаться, с трудом осилил ее до конца, настолько чудовищным языком она написана.

– Вам доводилось встречаться с ним в последнее время?

– Да, я видел его этой весной, во время одного из собраний, и в тот день произошел забавный эпизод, о котором я вам сейчас расскажу. За столом рядом со мной сидела моя приятельница, известная романистка. Я указал ей на Гурджиева, занимавшего соседний столик, и спросил, знает ли она его. «Нет, а кто он такой?» – ответила она, покосившись в его сторону. Гурджиев перехватил ее взгляд и тут же принялся особым образом вдыхать и выдыхать воздух. Я давно освоился с фокусами такого рода и отдавал себе отчет, что ему взбрело в голову зачем-то прибегнуть к восточным дыхательным упражнениям. Через несколько мгновений я заметил, что моя приятельница побледнела и готова упасть в обморок. Обычно она великолепно владела собой, так что меня не на шутку встревожила ее реакция. Но тут ей стало лучше, и я не преминул спросить ее о причине внезапного недомогания. «Это черт знает что, – пробормотала она. – Кто бы мог подумать, что он способен на такое». Потом она рассмеялась и продолжала: «Стыдно сказать, но произошло вот что: я посмотрела на вашего «друга», и он перехватил мой взгляд. Перехватил и сам уставился на меня, да так пронзительно, что через какое-то время я ощутила боль в самом чувствительном месте – вы понимаете, о чем идет речь. Это просто гнусность!»

Мой друг в свой черед улыбнулся и добавил после небольшой паузы:

– Так что будьте осторожны. Человек, с которым вам предстоит встретиться, и впрямь наделен странными способностями. Не зря же он столько времени провел в Тибете!

– Слышали мы эти басни про Тибет, – отозвался я. – Но я не очень-то им верю. Все эти пророки и пророчицы, начиная с госпожи Блаватской, только и делают, что бахвалятся знаниями, полученными в Тибете. А вы уверены, что Гурджиев и в самом деле был там?

– У меня есть даже кое-какие доказательства. Несколько лет назад в Нью-Йорке был устроен прием в честь Гурджиева. На нем присутствовало немало знаменитостей, в том числе писатель Ахмед Абдулла, который сообщил мне, что никогда не видел Гурджиева и будет рад с ним познакомиться. Когда Гурджиев вошел в зал, Абдулла обернулся ко мне со словами: «А ведь я ошибся, я уже встречал этого человека. И знаете  ли вы, кто он такой на самом деле? Перед войной он был известен в Лхасе как агент русской секретной службы. В то время я тоже находился в Лхасе и мы некоторым образом противостояли друг другу». Отсюда можно заключить, что Гурджиев проник в самую сердцевину эзотерического знания. Кое-кто утверждает, будто разведывательная деятельность была призвана скрыть истинную цель его пребывания в Лхасе, которая заключалась в том, чтобы овладеть сверхъестественными методами тамошних лам. Другие, напротив, уверены, что все эти эзотерические исследования служили лишь ширмой для его политических махинаций. Как разобраться, кто тут прав, а кто не прав?

ГУРДЖИЕВ остановился в одной из самых фешенебельных гостиниц 57-й авеню. Когда администратор позвонил наверх, чтобы сообщить о моем визите, мне было предложено «подниматься прямо к нему». Постучав, я вошел в небольшую, довольно темную комнату. У дверей меня поджидал рослый молодой человек с сигаретой в зубах.

– Благополучно ли добрались? – осведомился он. – Присядьте, пожалуйста, на минутку, хозяин сейчас подойдет.

Встречающий показался мне вполне приличным и хорошо воспитанным, но вид у него был такой затравленный, что не приведи Господь, хотя, разумеется, я не ручаюсь за свою объективность. Я явился сюда с твердым намерением ничего не драматизировать, а только как следует наблюдать и получить как можно больше информации. История Гурджиева была драматична сама по себе. Что же касается молодого человека, то его вид не оставлял у меня никаких сомнений. Он был бледен, его воспаленные глаза горели лихорадочным огнем, словно ему только что привиделся призрак. Он нервно курил, не сводя глаз со смежной комнаты. В открытый проем была видна кровать и несколько чемоданов. Комната, в которой мы находились, была, как ни странно для отелей такого класса, довольно скудно обставлена: всего-навсего несколько черных, изрядно потертых кресел, столик да камин. Хлопнула дверь, выходящая в коридор, и на пороге появился Гурджиев.

– Как дела? – приветствовал он меня на своем весьма приблизительном английском с сильным восточным акцептом.

Особенно меня поразило то, как он выговаривает звук «h». Это было не легкое английское придыхание, а, скорее, тяжелое грудное «ch», встречающееся в немецком, или даже гортанное «chr» восточных языков. На Гурджиеве был полурасстегнутый жилет, темные брюки па подтяжках и домашние туфли. Пиджака он не носил.

– Прощайте такой вид, – извинился он. – Я мало-мало кончал завтракать.

Затем он ткнул указательным пальцем в мою сторону и, обращаясь к молодому человеку, сказал:

– Очень четкий англичанин.

«Очень пунктуальный», – сообразил я.

– Настоящий англичанин, – продолжал он, не давая мне возможности поправить его, – не как вы все, полутурки. Он обернулся ко мне. – Американцы не есть англичане. Это половина англичане, а половина, половина… – Гурджиев долго подыскивал нужное слово, – половина турки. – Он расхохотался. – Вы извинять мой английский. Совсем плохой. Сильно плохой. Я, знаете, говорить свой английский. Не современный, до Шекспира английский. Сильно плохой, но мои друзья понимать. Я современный английский хорошо понимать, вы – только говорить. А он, – Гурджиев указал на своего ученика, – он переводить мой английский до Шекспира. Он знать.

– Да мне и так все ясно, господин Гурджиев, – вмешался я, – отлично понимаю все, что вы говорите.

– Тогда берите одна сигарета.

– Благодарю вас, я не курю.

– О, эти американцы! Не курить сигарета! Нет, я давать вам настоящий сигарета, волшебный сигарета! Турецкий или русский. Какой вы предпочитывать?

Он протянул мне объемистую коробку с русскими папиросами.

– Еще раз благодарю, но я и в самом деле не балуюсь табаком.

– Вай-вай, а какой хороший сигарета, прима, прима. Но если вы это не курить, тогда я вам давать… как это называть… сигарета для не курить? Как вы это называть?

Он обернулся к своему переводчику, который поспешил пояснить:

– Мистер Гурджиев имеет в виду специальные сигареты для некурящих, не угодно ли попробовать?

Мне стало малость не по себе от такой назойливости, но я пересилил себя и добродушно повторил, нисколько не кривя душой:

– Большущее спасибо, но меня затошнит после первой же затяжки. Я никогда в жизни не курил.

Потом я уселся на диванчике рядом с Гурджиевым, который удобно устроился в огромном кресле. Молодой человек сидел чуть поодаль, у камина, и продолжал боязливо коситься в сторону учителя. Невозможно представить, чтобы он хоть когда-нибудь улыбался или шутил. Его лицо не выражало ничего, кроме ужаса, – или то была маска истерического ожидания чего-то еще более страшного? У Гурджиева было типичное восточное обличье. Смуглая кожа, чуть тронутые сединой черные усы. Темные и очень живые глаза. Но самой, так сказать, восточной чертой его лица был рот с подвижными, никогда не смыкавшимися вплотную губами, за которыми виднелись пожелтевшие от курения зубы. Гурджиев был совершенно лыс и довольно грузен, но чувствовалось, что в юности его можно было назвать красавцем – из тех восточных красавцев, которые так нравятся женщинам. Повадка у него была очень любезная, он без конца улыбался, словно стараясь меня соблазнить. И однако я чувствовал себя не в своей тарелке. Я нелегко поддаюсь «телепатическому воздействию», не принадлежу к числу тех, кого называют «хорошими медиумами». Никому еще не удавалось меня загипнотизировать. Вот и сейчас я весь подобрался, стараясь не поддаться никаким психическим внушениям, какой бы характер они ни носили. Но вопреки всем моим стараниям какая-то странная слабость начала вдруг растекаться по нижней части моего тела, начиная с пупка и переходя на ноги. Это неприятное ощущение с каждым мигом становилось все отчетливей, а секунд через двадцать сделалось столь сильным, что я засомневался, удастся ли мне, при всем моем желании, встать и выйти из номера.

Я изо всех сил старался не смотреть на Гурджиева, не давать ему возможности перехватить мой взгляд. Так продолжалось по крайней мере минуты три. Наконец я обернулся к молодому человеку и сказал ему:

– Если мистер Гурджиев не поймет моих слов, будьте любезны выступить в роли переводчика.

Тот молча кивнул. Я по-прежнему не сводил с него глаз. Гурджиев сидел справа от меня. Но, несмотря ни на что, ощущение слабости все нарастало.

Я был в ясном сознании, полностью отдавал себе отчет во всем, что со мной происходило, внимательно следил за ходом этого необычного и завораживающего опыта. Нервное напряжение все усиливалось, грозя перейти в обморок. Но чувство тошноты не поднималось выше середины живота. Сильно дрожали колени, словно перед экзаменом или в приемной дантиста; я был уверен, что при попытке встать у меня подкосятся ноги и я рухну на пол.

Я нисколько не сомневался, что это странное состояние вызвано чарами Гурджиева, и потому счел за благо собраться с силами и покинуть номер. Сосредоточив все свое внимание на беседе с молодым человеком, я почувствовал, что напряжение мало-помалу спадает и я прихожу в себя. Еще несколько минут – и я вырвался из «магического круга». Этот диковинный опыт можно объяснить по-разному. Он мог быть чем-то вроде гипноза или даже самогипноза, сковавшего нижнюю половину моего тела, но не затронувшего ни сознания, ни эмоциональных центров. А может быть, я столкнулся с той формой флюидической эманации, которой, как уверяют, владел Распутин. Она подчас проявляется помимо воли человека, от которого исходит; ее можно сравнить с запахом, издаваемым некоторыми представителями цветных рас.

Возможно еще одно объяснение. Отдельным ясновидящим удается до такой степени развить свой дар, что при общении с ними могут наблюдаться явления, подобные описанному мною. В качестве примера можно привести Рудольфа Штайнера: его внутреннему зрению был доступен не только физический, но и духовный облик находящегося перед ним человека. Однако Штайнер отчетливо осознавал опасность подобных опытов. «Мысль о том, что человеческая личность может быть низведена до уровня простого объекта исследования, пишет он в одной из своих книг, – должна быть отброшена раз» и навсегда. Вторжение в чужую душу всегда должно сочетаться с безграничным уважением к личному достоинству другого, с признанием святости и самоценности человеческого существа».

Я, разумеется, мог бы противостоять «ясновидческому вторжению». Будь я при встрече с Гурджиевым настроен более благожелательно, менее вызывающе, его проделка, скорее всего, не удалась бы. Никакое «психическое воздействие» не в силах преодолеть дружелюбного и человечного настроя души; есть и другие способы оградить себя от нежелательного «психического» давления…

Когда ощущение нервозности и слабости в ногах прошло, я обернулся к Гурджиеву:

– Я слышал, что у вас только что вышла книга, первое из ваших печатных произведений. До сей поры мне приходилось довольствоваться только пересказом ваших идей из чужих уст. Так вот, не могли бы вы сказать мне, где ее можно приобрести.

Мой хозяин встал, открыл один из черных чемоданов, валявшихся на полу, и вытащил из него тоненькую книжку.

– Вот она, – сказал он, протягивая ее мне. – Эта книга ни за какие деньги не купить. Книга не для всех, книга для избранных. Но я дарю ее вам. Вы находить здесь все, что искать.

Поблагодарив его, я продолжал:

– А еще мне сказали, что вы готовите труд, в котором содержится свод всего вашего учения, отражается весь ваш многолетний опыт.

Он только махнул рукой.

– Я писать девять книг в один время, и все вот такой толщина.

Он растопырил пальцы, показывая невероятный объем своих сочинений.

– Насколько мне известно, рукопись одной из ваших книг находится в Лондоне, у ваших прежних учеников. Это и есть один из девяти томов?

Гурджиев презрительно передернул плечами.

– Пустяки это, ерунда. У них есть все мои видения.

Я бросил недоумевающий взгляд в сторону молодого человека.

– Он хотел сказать – «мои произведения», – пояснил тот.

– Я всегда писать три рода видений, – продолжал Гурджиев. – Только второй род для публикация. Остальные для учеников. У них есть все, они пользоваться ими для свои идеи. У меня повсюду ученики, по вся земля, много-много группы. Только в одна Англия пятнадцать, в пятнадцать разный города. И все пользоваться мои идеи для себя. Но это пустяки, ерунда.

Он презрительно щелкнул пальцами.

– А верно ли, что сейчас вы набираете новую группу учеников, которая должна превратиться в эзотерическую школу, распространяющую ваши идеи по всему свету?

– Вы все находить в этот книга. Все. – Он ткнул пальцем в тощую брошюру. – Здесь есть все. Бесполезно объяснять. Вы меня не знать. Вы читать сперва эта книга, а потом приходить ко мне снова. Тогда мы поговорить. А сейчас вы даже не уметь спрашивать. Сначала читать эта книга, там быть все.

– Считаете ли вы, что учение Успенского оригинально или оно опирается на ваше собственное учение? – спросил я, как бы не замечая его нетерпения. – Полагаете ли вы, что он самый замечательный из ваших прежних учеников?

– Он просто мой ученик. Один из тысяча, из десять тысяча.

Он снова неодобрительно повел плечами. Каждый жест такого рода выдавал его восточное происхождение: сколько уклончивости в ответах, сколько желания произвести эффект на собеседника! Вполне возможно, что все эти ужимки, «трюки» и намеренные перепады настроения были рассчитаны на то, чтобы вызвать определенную реакцию. Мне не хотелось верить, что поиски истины совместимы со столь необычным «прощупыванием почвы». Как может человек, причастный к высшей мудрости, прибегать к столь грубой технике, сотканной из постоянных уверток и нападок? Неужели ему было не под силу заглянуть мне прямо в душу и пронаблюдать за моими «естественными реакциями», не выходя за рамки естественного человеческого общения?

А ведь сколько вполне здравомыслящих людей стали жертвами его колдовских чар! Подчас он обращался с ними как с холопами, а они, несмотря на это, отрекались от своих предыдущих убеждений, чтобы слепо следовать за ним. Его гипнотические способности, его физическая притягательность, его горящий взгляд не могли бы сами по себе способствовать всему этому. Успенский, несомненно, был прав, говоря мне, что следовало бы отделить систему, созданную Гурджиевым, от ее создателя. Теперь, когда я смог рассмотреть его вблизи, мне оставалось только отстраниться от него. Гурджиев-человек вполне отвечал сложившемуся о нем мнению. Я встал, чтобы попрощаться и выйти.

– Вы сперва читать этот книга, – повторил Гурджиев. – Там быть все. И потом приходить снова. Тогда мы будем поговорить.

– А когда бы мы могли с вами увидеться? – спросил я

– Моя контора – Чилдс.

Я уставился на него, ничего не понимая. Молодой человек поспешил объяснить:

– Чилдс – это ресторан на углу Пятой авеню и 58-й стрит.

– Здесь я работать утром, – вмешался Гурджиев. А вечером я в контора. Я всегда в контора между шесть и восемь.

– Спасибо, мистер Гурджиев, я обязательно повидаю вас после того, как прочту вашу книгу.

Я двинулся прямиком к себе в гостиницу и, едва оказавшись в номере, почувствовал, что мне хочется как следует вымыть руки. Я долго мылил их и тер в горячей воде. Лишь покончив с этой процедурой, я собрался с духом, чтобы сесть за стол и описать все случившееся.

Обложка книги, подаренной мне Гурджиевым, оказалась изготовленной из такой грубой, шероховатой бумаги, что ее неприятно было взять в руки. Я понял, что это сделано намеренно. На обложке значилось:

Г. ГУРДЖИЕВ

ПРОВОЗВЕСТНИК ГРЯДУЩЕГО БЛАГА

Первый призыв к современному человечеству

Цена от 8 до 108 фр. франков

Париж, 1933

На первой странице был проставлен номер экземпляра и содержалось нечто вроде анкеты, куда надлежало вписать, была ли эта книга куплена «случайно» или «по чьему-либо совету», указать уплаченную сумму, фамилию и адрес покупателя. Поскольку я получил свой экземпляр в подарок, все эти формальности меня не касались.

Брошюрка была чем-то вроде проспекта того, что Гурджиев без ложной скромности называл «грядущим благом», под коим подразумевалась серия книг, намеченная к выходу в ближайшем будущем. Брошюрка, надо сказать, сногсшибательная. Местами она производила впечатление опуса, сочиненного душевнобольным, в котором невозможно отличить общие заявления от самовосхвалений в духе обитателей сумасшедшего дома. Гурджиев сулил поделиться с читателем всей совокупностью своих знаний, раскрыть перед ним «бесчисленные эзотерические тайны». Предполагалось издание трех серий под общим заголовком «Всё и вся». Первая из них должна была называться «Объективная и беспристрастная критика человеческой жизни»; вот некоторые из ее тем: «Происхождение и развитие луны», «Относительность понятия о времени», «Гипнотизм». Вторая должна была называться «Встречи с замечательными людьми», третья – «Жизнь истинна лишь в том случае, если «я» существует». Читателя ставили в известность, что оригинал был написан «на русском и армянском», что первый том первой серии находится в печати и выйдет в свет «на русском, французском, английском и немецком» и что «закончены переводы на испанский, турецкий и шведский». Только три первых тома первой серии поступят в свободную продажу. Материал, содержащийся во второй, «будет распространяться в виде лекций, доступных для тех, кто уже достаточно овладел первой серией. Доступ к третьей серии возможен только тем, кто целиком подчиняется указаниям, изложенным в предыдущих произведениях».

Сам стиль этой брошюры был проникнут той же странностью, граничащей с сумасбродством, что и ее содержание. Читать «провозвестника» не легче, чем катить тачку по россыпи булыжников. Фразы подчас неимоверно длинны, в первой содержится не меньше двухсот восьмидесяти слов.

Лично меня заинтересовал не столько фантастический проспект следующих томов, сколько некоторые откровения личного порядка. Кое-какие факты из таинственной биографии Гурджиева были здесь изложены впервые, хотя и не совсем внятным образом. Автор сообщает, что провел часть жизни в некоем восточном монастыре с целью приобретения оккультных знаний. «Однажды я решил, – пишет он, – бросить все и какое-то время побыть в полном одиночестве, постаравшись посредством активной медитации проложить новые пути моих плодотворных поисков. Скитаясь по Центральной Азии, я случайно встретился с одним бородачом, который помог мне проникнуть в одну монастырскую общину, хорошо известную среди мусульман». Далее Гурджиев сообщает, что он посвятил себя изучению «сверхъестественных наук», а также попутно овладел обычными факирскими трюками и гипнотизерскими пассами. «Я начал собирать всевозможную информацию, как устную, так и письменную, которая еще сохранилась среди народов Азии и связана с весьма развитой в древности отраслью науки, называемой «мехкенесс», или «уклонение от всякой ответственности»; ничтожная часть этих знаний, известная современной науке, именуется «гипнотизмом». Собрав все, что мог, я удалился в дервишеский монастырь в Центральной Азии, где принялся обрабатывать накопленный материал. После двух лет теоретической подготовки я приступил к практическому применению своих знаний в качестве «целителя». Последующие пять лет были целиком посвящены этому занятию, в котором я добился беспрецедентных в наше время успехов».

Гурджиев признается, что как по натуре, так и по воспитанию он был предрасположен к изучению сверхъестественного. «Великая природа, – пишет он напыщенно, – соблаговолила даровать всей моей семье, а мне в особенности, редкостную среди людей способность постижения тайны». Начиная с самого раннего детства, утверждает Гурджиев, он получил доступ к знаниям, непостижимым для простых смертных, чем объясняется, быть может, его вера в собственную непогрешимость.

«Я имел возможность, – пишет он, – проникнуть в святая святых почти всех герметических организаций религиозного, философского, оккультного или мистического характера, которые недоступны обычному человеку. Я прочел почти все, имеющее отношение к данному вопросу».

Говоря о прошлом, Гурджиев утверждает, что он сумел сколотить огромное состояние. Не упоминая о том, как это ему удалось, он заявляет: «Я начал сворачивать свои предприятия, рассеянные по различным странам Азии, и собирать воедино сокровища, накопленные за долгую жизнь». Эта относящаяся к 1912 году ссылка на «долгую жизнь» заставляет нас задуматься над вопросом о возрасте Гурджиева. В другом месте он говорит о каких-то исследованиях, законченных к 1892 году. Эти факты указывают, что в 1933 году, когда вышла его книга, ему было по меньшей мере семьдесят лет. А ведь человеку, с которым я только что встретился в гостинице, можно было от силы дать всего пятьдесят. Выражение лица, голос, осанка – все говорило именно об этом возрасте.

Хотя у Гурджиева было немало учеников во Франции и в Англии, но все же именно в Америке он обрел самых горячих своих приверженцев. Я поразился количеству людей, ходивших на его лекции, смотревших поставленные им танцы. Когда я, будучи в обществе, произносил имя Гурджиева, ко мне тут же подходил кто-либо из его воспитанников и принимался рассказывать очередную драматическую историю, свидетелем которой ему довелось быть. Эти истории освещались по-разному, в зависимости от личности рассказчика. Одни клялись именем Гурджиева, другие проклинали его; одни полностью ему доверяли, другие называли шарлатаном и буйнопомешанным, но все единодушно утверждали, что ему присущи некие сверхъестественные способности. Мне говорили, что кое-кто завещал Гурджиеву все свое состояние, чтобы помочь ему в его работе, что иные из его учеников были не в силах вырваться из-под его влияния и чувствовали себя счастливыми в его присутствии, даже если он оскорблял их. Часто его называли «одержимым» – довольно необычный эпитет для духовного наставника. И однако не может быть никакого сомнения, что человек, оказавший столь сильное влияние на своих учеников, успел утратить изрядную долю своей прежней притягательности. Противоречия, всевозможные увертки и фокусы, бывшие вначале лишь элементами сложной системы, стали теперь чертами его характера, частью его натуры. Когда мать Гурджиева скончалась в 1925 году в Фонтенбло, он поставил на ее могиле громадный камень с нижеследующей фантастической надписью:

Здесь покоится

мать того,

кто был подвигнут

этой смертью

на создание книги

«Курильщики опиума».

Госпоже Гурджиевой шел в то время девятый десяток. Ее кончина не была неожиданной и не могла понастоящему потрясти сына. Книга, на которую якобы его «подвигла» эта смерть, так и не была написана, о ней ничего никому не известно. Я неожиданно заметил, что среди учеников Гурджиева не осталось ни одного из тех, кто входил в его русскую довоенную группу. Это показалось мне тем более странным, что прежние почитатели не испытывали к нему ничего, кроме восторга, тогда как мнение теперешних было по меньшей мере противоречивым. С людьми, знавшими Гурджиева, я сталкивался не только в Нью-Йорке, но и во многих небольших городках, особенно в Калифорнии, где так легко приживаются любые метафизические теории. Там действовали группы, организованные Альфредом Ореджем и пытавшиеся теперь вникнуть в хаотическое учение Гурджиева. Даже потеряв всякий контакт с учителем, они загорались при одном звуке его имени. Его неукротимая натура завораживала тех, кто давно с ним расстался.

Мне было ясно, что Гурджиев и не думал толком отвечать на мои вопросы, полагая, что я обращусь к нему снова. А я не представлял себе сколько-нибудь серьезного разговора в шумной атмосфере ресторана на Пятой авеню. Да и возможное присутствие незнакомых мне учеников Гурджиева не способствовало успеху моего предприятия. Тем не менее однажды вечером я решился. Грек сидел у столика неподалеку от входа. Одетый в темный костюм, он выглядел куда банальней, чем во время первой встречи. Покуривая сигарету, он что-то черкал в записной книжке. Слова, как я пригляделся, были английскими, почерк – крупным и довольно корявым. Другая страница была покрыта экзотическими письменами – уж не армянскими ли? С первого взгляда Гурджиев не узнал меня, и мне пришлось объяснить, кто я такой. Он пригласил меня присесть к столику, за которым пристроился один из его учеников.

Я попытался напрямик задать ему несколько вопросов относительно его учения. Такой подход сберег бы время, не дав ему возможности ограничиться общими словами. Но едва я кончил говорить, как он встал и направился к какой-то даме, которая давно уже так и пожирала его взглядом. Выражение ее лица было точь-в-точь как у того молодого человека в гостинице. Когда он вернулся к нашему столику, я снова попытался с ним заговорить. В этот момент к нам подсел человек средних лет, еще один ученик Гурджиева. Мы пожали друг другу руки и представились. Гурджиев тем временем заказал кофе с лимоном. Мне такое сочетание показалось несколько странным, но официантка не выразила ни малейшего удивления и тут же вернулась с подносом. Гурджиев выжал сок в чашку и бросил туда выжатый лимон. Минут через десять появилось еще несколько учеников, они подвинули к нашему еще три или четыре столика, за которыми разместилась вся компания. Гурджиев то и дело вставал и направлялся к двери, чтобы поздороваться со вновь прибывшими. О любой серьезной беседе следовало забыть. И тем не менее в этот раз он мне поправился куда больше, чем в первый. Он выглядел не таким взвинченным, не таким агрессивным. Что-то человеческое проглядывало в нем, даже его английский звучал куда более грамотно, и я подумал, уж не нарочно ли он так коверкал слова в прошлый раз. И уж не составляло ли это кривлянье часть его метода, способного вызвать у собеседника «аутентичные реакции»?