Текст книги "Я подарю тебе предательство (СИ)"

Автор книги: Лу Берри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Мой юрист уже готовит иск в суд, так что машина будет арестована, а ты – готовься отвечать перед законом. Впрочем, мы можем решить это дело иначе..

25.

Ранее

Куда идёт человек в ситуации, когда ему некуда податься?..

Конечно, туда, где может хоть ненадолго ощутить покой и безопасность, понимание и поддержку.

Даже если наворотил такого, чего сам себе не знаешь, как простить.

Толик побитым псом притащился к порогу матери, в дом своего детства.

Он не слишком любил сюда возвращаться. Этот двор в типовой пятиэтажной хрущевке, разбитые ступени в подъезде, сама квартира, где мало что изменилось – мама не любила расставаться с вещами, даже самыми старыми, больше похожими на хлам – все это нагоняло на него тоску, рождало воспоминания о нищем, не особо радостном детстве.

Толик шагал по знакомым ступеням наверх, на третий этаж, а сам словно восходил на Голгофу. Тяжесть сотворенного невидимыми, но тяжёлыми цепями тащилась за ним следом, а он не мог её скинуть, не мог от неё избавиться.

Толик знал, что мама ни за что его не осудит, не обругает, именно потому искал теперь приюта именно здесь. Но она обязательно спросит, что случилось, а он...

Не знал, как признаться ей в том, что сделал.

Не только в том, что ударил родную дочь. А в том, как вообще поступил с женой и детьми...

Дойдя до родной двери, Толик рухнул на верхнюю ступеньку лестницы, уткнулся локтями в колени, уронил голову на руки...

Вспомнился отец.

Он ушёл из семьи, когда Толику было девять. Ну как – ушёл? Выгнал их с мамой из дома.

Благо, что было куда вернуться, где приткнуться – так они и стали жить здесь, в этой квартире, с бабушкой.

Отец давал деньги на его содержание редко, довольно мало. Этого, конечно же, ни на что не хватало. И потому мама постоянно бегала по соседям, занимала денег, чтобы купить сыну самое необходимо.

О себе почти не думала. Толик часто видел на ней рваные колготки, которые она носила до последнего...

Сглотнув, он понял, что невольно и сам поступал, как отец.

А ведь мог сильно облегчить жизнь женщине, которая стала его женой и посвятила всю себя. Мог давать ей гораздо больше. Да и детям своим – тоже.

Перед глазами встало лицо дочери. Боль в её глазах от понимания, что он поднял на неё руку. Что хотел ударить её маму. В ушах ещё звучал её отчаянный, надрывный крик.

«Ты нас не любишь! Почему?»

Неужели он и в самом деле не любил?...

Кажется, и сам не знал ответа на свой вопрос. Он не слишком занимался детьми, считал это женской заботой, а сам относился к ним как к чему-то неизбежному, необходимому для полноты жизненной картины – продолжение рода и все такое прочее.

Иногда он от них откровенно уставал. Надоедали вопросы сына, раздражали самые обыденные просьбы дочери...

А теперь, когда сознавал, что пути назад нет, дорого бы дал, чтобы просто услышать их голоса. Выходит, любил? По-своему, на расстоянии, даже уродливо – но любил.

С губ сорвался слабый, дрожащий вздох.

Как он до такого докатился?..

Вспомнился день, когда первая созданная им игра неожиданно завирусилась в интернете, что и дало ему такой мощный толчок на будущее. В то утро он проснулся с крупной суммой на счету в магазине приложений и даже не сразу смог поверить, что все это – по-настоящему, а не продолжение сна..

Первым порывом было побежать к жене. Поделиться с ней своей гордостью, своей радостью, своим прорывом. Толик даже вскочил с кровати, натянул штаны и футболку, но на пороге комнаты замер, остановленный мыслью.

Если признается, что его игру хорошо покупают – Поля тут же придумает, как потратить эти деньги. Ей и детям постоянно что-то было надо, эти потребности никогда не заканчивались:

Скажет ей про свой успех и тут же останется без денег.

Не надо ей знать. По крайней мере, пока. Может, покупки его игры прекратятся уже через час. Иссякнут так же стремительно, как начались. И тогда эту сумму, что упала ему на счёт, лучше отложить, приберечь..

Так он оправдывал себя в тот момент.

Но покупки продолжились, они стремительно росли. Воодушевлённый этим, он сделал новую игру, потом ещё одну..

И больше не возвращался к мысли рассказать об этом жене. Суммы на счету увеличивались, множились, превосходя все самые смелые фантазии. Это грело его сердце, и расставаться с деньгами он совсем не хотел...

Пока не встретил Милу.

Толик ощутил жгучее желание вернуть все назад. Не покупать эту машину. Не знать эту женщину.

Внутри у него творился ад. Чувство вины сплеталось со страхом, что он все потерял.

Тем самым страхом, что ощутил в тот момент, когда понял, что Поля обо всем знает.

ЕГО трясло всю дорогу до дома. Мысли метались в голове, пытаясь найти выход, какое-то оправдание, но он знал – Поля его не простит. Она жила с ним, терпела его недостатки, но давно дала понять, что самоуважение ей не чуждо. Он понимал, что совершил роковой промах.

А потом страх перерос в злость. Да почему он должен бояться какую-то чёртову бабу, почему должен перед ней отчитываться за деньги, которые заработал исключительно сам?!

Да какое она имела к ним отношение, какое имела на них право?

Заведенный этими мыслями, он и ворвался в дом. А когда уверился, что жена его ограбила – просто слетел с катушек.

И случилось то, что случилось. Теперь уже – по-настоящему неисправимое..

Он растёр руками лицо. Сидеть на ступеньках стало холодно. Толик поднялся, похлопал себя по карманам и понял, что ключей от маминой квартиры у него с собой нет.

Нажал на звонок.

Послышался шорох у двери. Толик был уверен – мама разглядывает его в глазок.

И дверь наконец открылась.

Он ступил в квартиру, не зная даже, с чего начать, что сказать.

– Привет, мам.

Вот и все, что удалось придумать.

Она выглядела встревоженной. Понимала, очевидно, что он приехал без предупреждения не просто так.

– Случилось что-то, сынок?..

Случилось, мама, – хотелось ему сказать. А слова застряли в горле царапающим комом, трусливым ступором..

– Поругались.. с Полей, – едва сумел из себя выдавить.

– 0х, ну как же так. – выдохнула мама огорченно. – Ну ты проходи, раздевайся.

Покушаешь, потом расскажешь.

Она никогда не лезла в их жизнь. Была рядом, когда нужно. Не навязывалась, когда не просили. Полю она любила. Вероятно, понимала, сколько всего та делает для семьи, мужа, детей. Знала, каково это.

И как он признается ей теперь в том, как поступил? Мама его не поймёт. Мама сама жила с отцом, который держал её в черном теле...

Вместо ответа Толик шагнул к матери. Буквально упал в её хрупкие объятия. Выдохнул.

– Я совсем как папа... я как папа...

В этих нескольких словах сосредоточилась вся его боль. Крик души. Жгучее раскаяние.

Толик внезапно зарыдал. Горько, отчаянно, испуганно.

Искренне, как дитя.

26.

– Подпишите здесь.. и здесь тоже.

Я смотрела, как Мила, сжав зубы от злости, ставит свою подпись на дарственной в кабинете нотариуса, куда мы с Николя Антоновичем препроводили её после встречи на парковке. Её пальцы подрагивали, когда она выводила на листе свои закорючки – то ли от страха, то ли от гнева. В глазах появились пустота и отрешенность.

Знакомые мне чувства. Так рушатся ожидания, погибает надежда на лучшее.

Мила была разочарована тем, что приходится отдать то, что она считала своим. В её мире все было предельно просто – она привыкла зарабатывать на шикарную жизнь натурой. И считала, что это в порядке вещей.

В моем мире я отдавала себя мужу просто так, потому что любила. Когда-то, не теперь. Я отдавала все, что у меня было – время, силы, здоровье, потому что несла ответственность за свою семью, за своих детей.

Такие, как Мила, привыкли брать, не задумываясь. То, что им охотно отдавали любовники. Их не волновало, что ради них мужчина обкрадывает свою семью, своих детей.

Их волновало только одно – чтобы им было хорошо.

Впрочем, я не злилась за это на эту женщину – всю искусственную, сделанную руками пластических хирургов. Она была омерзительна, но не она была мне должна. Не она меня предала. Только он. Недомуж, недоотец.

Я даже удивилась, что она все же согласилась пойти на мировую. Хотя, очевидно, наши с Николя Антоновичем разъяснения о том, что её ждёт, окончательно её сломали.

– Мы можем решить это дело иначе, – сказала я ей чуть более часа тому назад.

Она смотрела на меня с ненавистью. В то время, как я не перекладывала на не перекладывала на неё грехи Толи, она, казалось, решила сосредоточить именно на мне всю свою ненависть.

– Да пошла ты! –огрызнулась она на мои слова.

ЕЁ глаза нервно бегали по сторонам. Мила, похоже, только и мечтала, как удрать отсюда, но была зажата со всех сторон. Не видела выхода.

– Я бы на твоём месте выслушал, – произнес Николя Антонович.

От его тона – нарочито спокойного, но внутри которого чётко ощущалась угроза, Мила сжалась. Она его боялась – это было ясно.

Неясно было другое – как у неё хватило мозгов изменять столь опасному человеку?..

Насколько же ей хотелось залезть Толику в штаны, что она всю свою жизнь пустила под откос?

– Ну?! – гавкнула она коротко в мою сторону.

– Подпишешь дарственную.

– С какой это стати?! Мне это зачем?!

– Для собственного спокойствия, Милочка. Ещё раз говорю – эту машину ты уже не продашь. А вот вызов в суд я тебе обеспечить могу. И это тебе совсем не понравится. Потому что далеко не так приятно, как походы по магазинам и салонам.

Она сглотнула. Я – продолжила давить.

– Как жаль, что тебе достался такой любовник, правда? А ведь мог просто привезти тебя в автосалон и сразу оформить машину на твоё имя.. А в итоге так тебя подставил своими махинациями. Ещё и поиметь с него больше нечего – как досадно, да? Пустил тебе пыль в глаза дорогим подарком, а сам-то и близко не того уровня достатка, к какому ты привыкла.

Не обидно тебе, что перед таким неудачником ноги свои раздвигала?

Я старательно, умело перенаправляла её гнев в сторону Толи. Взращивала в ней, как в бешеной собаке, готовность броситься на того, кто её так разочаровал и подвёл.

– Ты бы последовала совету, – снова раздался голос Николя Антоновича. – В ближайшее время я и так тебе обеспечу интересную жизнь, дорогая. Не усугубляй.

Страх перед мужем стал для неё последней каплей.

И вот теперь она поставила свою подпись на документах. Чтобы исключить малейшие проволочки в будущем – Николя Антонович так же подписал согласие на дарение. Мы сделали все, чтобы к этой дарственной невозможно было подкопаться.

Из офиса нотариуса я вышла с ощущением, что с плеч свалилась огромная гора.

Хотя предстояло ещё уладить дела с регистрацией автомобиля в ГИБДД, техосмотром, номерами и прочим, все это казалось уже сущей мелочью.

Мила выбежала из кабинета нотариуса первой. Никто останавливать её не стал.

Мы с Николя Антоновичем вместе вышли из здания, остановились на крыльце...

– Спасибо, – просто сказала я. – Вы мне очень помогли.

– Ненавижу предателей, – ответил он хмуро. – Так что... сделал, что мог. Налог, уж не обессудьте, но оплатите сами.

Я кивнула. Учитывая стоимость машины, налог за получение её в дар должен был получиться солидный, но у меня, к счастью, были на это деньги – те, что я получила вместо Толи тут как раз очень пригодятся.

Распрощавшись, я пошла к припаркованному неподалёку Порше, ключи от которого мне передала Мила. К счастью, у неё имелся при себе и весь пакет документов на машину – она ведь воображала, будто едет её продавать...

Сев в салон, я выдохнула. А потом завела двигатель и отправилась дальше по делам.

Что самое страшное в насилии?..

Наверно, то, что о нем невозможно забыть. То, что оно рождает страх. Страх, что это снова повторится.

С момента, как Толя бросился на меня, ударив в итоге дочь, а потом сбежал, я не могла ощущать эту квартиру по-прежнему безопасным местом для себя и детей.

Уходя из дома, каждый раз теперь волновалась, что увижу, когда вернусь. Не встретят ли меня вскрытые замки, не окажется ли, что Толя решил вернуться, чтобы продолжить кошмарить меня и детей.

Я даже думала о том, чтобы уехать из квартиры, переждать время до развода и раздела имущества в другом месте. Знала точно, что нашу с детьми долю впоследствии хочу продать. Не желаю иметь с этим человеком больше ничего общего. Даже номинально.

К счастью, сегодняшний день прошёл, в целом, спокойно. Покончив с делами, связанными с машиной, я забрала детей из школы и направилась домой.

Тайком выдохнула, когда поняла, что замки на двери не тронуты. Тщательно заперлась изнутри...

Но потрясение поджидало меня позже.

Дело шло к полуночи, когда за дверью у меня раздался шум – словно что-то упало.

Встревоженная, я осторожно подошла, посмотрела в глазок...

Не успела ничего понять – раньше послышался вскрик. В дверь нервно, требовательно забарабанили. Донёсся голос соседки – истеричный, срывающийся на крик...

– Полина! Полина! Открой скорее!

Испуганная, я распахнула дверь.

Он лежал на пороге. Не человек – настоящее кровавое месиво...

– Помоги, – прохрипел отчаянно, надсадно тот, кого я когда-то называла мужем.

27.

Ранее

Этим утром ему звонил участковый и вежливо, но весьма настойчиво вызвал к себе на беседу.

Но Толика напугало даже не это. А то, что жена дошла до того, что заявила на него. Он и ранее не питал наивных надежд на то, что Поля простит, но теперь окончательно понял – она объявила ему настоящую войну. И он в ней заранее проиграл.

Весь этот день он только и мог, что думать о том, как ему оправдаться. Перед участковым, женой, детьми... перед собой самим.

Он ведь не был жестоким по своей натуре. Жадным – да, эгоистичным – тоже, но только не жестоким.

Он знал, что больше никогда и ни за что не обидит своих детей, не поднимет руку на жену, не повторит совершенных ошибок. Вот только кто ему теперь поверит?..

Уходя из офиса, он думал о том, что пора увольняться. Теперь ему не нужно было это прикрытие – Поля уже знала о его настоящих доходах и деятельности. А значит, он может полностью сосредоточиться на создании игр и приложений, не теряя времени на то, чтобы трудиться на левого дядю.

Может быть, если он покажет Поле, что готов измениться, быть щедрым... она хотя бы позволит ему видеться с детьми?..

Толик и сам не мог понять, почему его так пугает мысль, что прежней жизни пришел конец. Что от него отвернутся дочь и сын.

Казалось бы: нет детей – нет проблем. Полная свобода. Никто не мешается, ничего не требует, не отвлекает от отдыха...

И никто не обнимет. Не скажет, что любит. Не поздравит с праздником нелепой, но трогательной открыткой, намалеванной от руки.

Мысли о будущем не внушали ему ничего, кроме страха и уныния.

С трудом дождавшись конца рабочего дня, он отправился в участок.

Там выслушал лекцию о том, что так нельзя обращаться с женой и детьми, и что в следующий раз меры будут пострашнее, чем просто профилактическая беседа...

На все слова кивал. Обещал, что больше так не будет – совсем, как провинившийся ребёнок...

ЕГО пытались пристыдить, но ему просто не могло стать хуже, чем уже было. Он сам себя ругал, сам себя ненавидел.

Из участка ноги сами привели его к дому, ставшему таким родным.

Толик кружился по двору не один час, не решаясь зайти внутрь, подняться наверх...

Он никак не мог найти подходящих слов. Он вообще никогда не был в этом силен.

Общение с компьютером всегда было для него куда проще, чем с людьми. Понятнее...

Время перевалило за десять, когда он наконец отважился подойти к подъезду. По-прежнему не знал, что станет говорить, не был уверен даже, что его пустят на порог.

Такой неловкий в своём раскаянии. Все, что он в этот момент знал – это что должен сделать хоть что-то, если не хочет остаться за бортом жизней своих детей.

Погруженный в эти мысли, он нырнул в подъезд. Не сразу заметил, что за ним вошли двое, чьи лица были обмотаны шарфами..

Не успел ничего сделать перед тем, как его скрутили и потащили к двери в подвал, что находилась недалеко от входа.

Рот оперативно заткнули чем-то вонючим. От страха у него свело все внутренности.

Стало ясно – его пасли. Напали отнюдь не случайно.

И нетрудно было догадаться, по чьему заказу. Такие люди, как Николай ничего не забывают.

Он практически не сопротивлялся. Было страшно, но он понимал – все это заслужил.

Они били больно, долго, чувствительно. Его лицо быстро превратилось в бесформенную маску. Рот заполнился кровью. Но худшее ещё было впереди...

Ему стали ломать пальцы. Медленно, методично, со вкусом. Очевидно, в наказание за то, что он посмел трогать Милу. Чужую игрушку.

По этой же причине ему отбили все, что было ниже пояса. Толик корчился и умирал от боли, мычал и плакал, зная, что все равно никто его не услышит.

Он даже почти желал умереть. Но понимал – его хотят не убить. Его хотят наказать. А для этого он должен жить и мучиться.

В какой-то момент он просто не выдержал пытки – отключился...

Сколько провалялся вот так – в луже собственной крови, не знал. Боль его вырубила и она же – заставила вновь очнуться.

Сломанные пальцы не слушались. Потеряли всякую чувствительность. Он еле как оперся на локти, отчаянно пополз вверх.

Сумел доползти до лифта. Доехал до нужного этажа...

Буквально по стенке подобрался к родной двери. Но позвонил в соседскую, ожидая, что Поля может даже не открыть, а соседка хотя бы поднимет шум...

И после этого мешком свалился у своего порога...

Я смотрела на того, кто беспомощно лежал у моих ног.

В нем едва узнавались Толины черты. Едва узнавался человек.

Пугало ли меня то, что я видела? Да.

Было ли мне его жаль? Как бы ужасно это ни звучало, но – нет.

Он не жалел ни меня, ни детей. И я теперь отвечала ему взаимностью.

Он сделал слишком много того, чего я никогда не смогу забыть. Лгал, предавал, обкрадывал, готов был даже убить..

Не было ни единой причины, по которой я теперь могла его жалеть. Он получил по заслугам. И от кого – было достаточно очевидно.

Уж конечно, не от Милы, которая полностью осталась без денег. И явно не обладала нужными связями, чтобы натравить на человека таких умельцев...

Было глупо со стороны Толика перейти дорогу такому, как Николя Антонович.

Пока в моей голове пролетали эти мысли, рядом причитала и безостановочно крестилась соседка.

– Кто ж его так?! Что за звери?! Что же делать, Полина, что делать?!

Именно эти звуки заставили меня быстро прийти в себя.

– Зоя, ступай к себе, я разберусь, – проговорила я твёрдо.

Дважды просить не пришлось. Она тут же скрылась за дверью, а я.

Нет, я не собиралась тащить его в дом. Во-первых, это было опасно – перемещение могло только усугубить его состояние. А во-вторых, и это – самое главное.

Мне нужно было думать в первую очередь о своих детях. Они не должны были видеть отца в таком состоянии. Лиза и так до сих пор переживала из-за того скандала и удара, а Паша – пытался смириться с тем, что отец – какой бы он ни был плохой – больше с нами не живёт.

И я не собиралась пугать их ещё сильнее таким зрелищем. Я обязана была их защитить.

Выйдя на площадку, я закрыла за собой дверь квартиры. Достав из кармана телефон, позвонила в скорую.

А следом – свекрови. Этот мерзавец теперь был исключительно её заботой.

Не моей.

28.

– Поля...

ЕГО голос прозвучал тихо, надсадно, надтреснуто. Толик зашевелился, пытаясь зачем-то встать.

Я спешно присела с ним рядом, как можно аккуратнее удержала на месте.

– Не двигайся. Неизвестно, какие у тебя травмы. И силы тратить на разговоры, наверно, тоже не стоит.

Я придерживалась базового правила, известного любому водителю: пострадавшего нельзя перемещать без участия медиков, если нет на то острой необходимости. Не зная, что именно у него повреждено – можно сделать только хуже.

Поэтому я не трогала Толика, а просто стояла рядом, ожидая приезда врачей. И очень надеялась, что детей, которых уже уложила спать, не разбудил шум, и они не попытаются внезапно выскочить на площадку.

Последнее, что им нужно видеть – это отца в таком состоянии.

– Поля... – упрямо заговорил он снова, но хотя бы не пытался больше двигаться. – Поля, прости меня.

Я не успела никак отреагировать прежде, чем он продолжил – спешно, сумбурно.

– Я просто хотел попросить прощения... сказать, как мне жаль. как мне стыдно за все.. как я хочу исправиться. не знаю, смогу ли, но очень хочу..

Казалось, он торопился сказать мне все это, боясь, что другого шанса не будет.

Я верила, что он говорил это искренне – в таком состоянии обычно не лгут. Но я не верила, что он и впрямь способен измениться. Не меняются взрослые люди, как бы ни хотелось в это верить.

И если простить такого человека – первое время он, может, и будет шёлковым, будет искренне стараться, но заложенные в его натуре эгоизм, жадность и склонность к предательству никуда не денутся. Снова возьмут над ним вверх. Это неизбежно – в этом я уже убедилась за те годы, что с ним прожила.

Впрочем, если он по-настоящему захочет наладить отношения с детьми – тут я мешать не стану. Не в моих правах вставать между отцом и детьми. Паша и Лиза сами прекрасно разберутся, нужен он им или нет.

– Скажи. что-нибудь, – взмолился Толик и его рука с изуродованными пальцами беспомощно потянулась к моей.

В груди что-то дрогнуло. Уж чего-чего, а смерти я ему точно не желала. Как и подобных страданий.

– Поговорим потом, когда поправишься, – ответила ровным тоном.

Он закашлялся. Изо рта полетели брызги крови.

Это напомнило мне о том, что я не вызвала полицию.

Вызов срочной медицинской помощи казался куда более важным, чем все остальное, ведь от этого зависела его жизнь. Тем более, что скорая в любом случае сообщила бы в полицию, но, возможно, было критически важно, чтобы полиция выехала немедленно.

Конечно, преступников они уже не поймают – те явно сразу скрылись. Не факт даже, что их вообще найдут – камер у нас во дворе установлено не было. А Толик, возможно, даже не видел их лиц..

И все же это был мой долг – обо всем сообщить в органы.

Несомненно, меня допросят. И что мне тогда говорить? Не хватало ещё, чтобы этот Николя Антонович потом решил отомстить мне и детям.

А впрочем, вряд ли. Я ведь не могла дать против него показаний – просто потому, что ничего не знала. Догадывалась – да, но рядом не находилась во время нападения, ничего не видела. Никаких доказательств у меня не было. А подозрения на Агапова падут и без меня, как на самую очевидную версию, ведь мотив у него был. А вот смогут ли что-то доказать —другой вопрос...

Уж явно он наказал Толика не своими собственными руками.

– Я звоню в полицию, – сообщила Толе, снова хватаясь за телефон.

– Не надо! – простонал он испуганно в ответ.

Похоже, и сам прекрасно понимал, от чьих рук пострадал и за что. Вернее – за кого. И что заявлять на Николя может оказаться себе же дороже.

– Стоила она того? – вырвался сам собой наружу горький вопрос.

Ответом мне был дрожащий выдох. Одно короткое слово.

– Прости.

– Скорая все равно сообщит в полицию, – снова заговорила я. – Нет смысла тянуть.

Совершив ещё один звонок, я теперь могла только ждать.

Ловила взглядом то, как он дышал. Прислушивалась к хрипам, вырывающимся у него изо рта...

Подспудно боялась, что эти звуки, говорящие о том, что он ещё жив, внезапно стихнут.

Радовало одно – он оставался в сознании. Это казалось мне добрым признаком.

Периодически даже порывался что-то сказать...

Сирена скорой помощи, наконец послышавшаяся снаружи, принесла облегчение.

Пока медики суетились рядом, осторожно ощупывая Толю и задавая вопросы, следом подъехала и полиция...

Они пытались задавать ему вопросы, но он молчал. В итоге его погрузили на носилки и повезли в больницу.

Я с ним не поехала. Во-первых, не могла оставить детей дома одних, а они для меня были важнее всего на свете. Во-вторых, не считала себя обязанной это делать. Для того и звонила свекрови, чтобы предупредить о случившемся. Толик теперь был её заботой.

Мне он стал чужим в тот момент, когда променял меня и детей на шлюху. И окончательно поставил на всем крест, когда поднял на меня руку. Он не считал себя обязанным о нас заботиться, не считал нужным вкладываться в семью, не терзался сомнениями, когда бросился на меня и только чудом, благодаря дочке, не избил. Он стал жалеть обо всем только теперь, когда получил от судьбы бумеранг.

И потому я теперь тоже не считала себя что-то ему должной.

Выяснив у бригады скорой, в какую именно больницу его везут, я перезвонила свекрови, чтобы сообщить об этом.

А после ещё давала показания полиции. Не слишком долго, потому что рассказать мне им было особо нечего.

Вернувшись наконец в квартиру, выдохнула. Даже не понимала, какое испытывала напряжение все это время... И теперь оно отдалось дрожью по всему телу – от макушки до самых пят.

Я не знала, смогу ли спокойно спать после всего увиденного.

Утром я позвонила подруге – Лиде, и попросила её посидеть с детьми несколько часов.

Ничего пока говорить сыну и дочери о случившемся не стала, потому что и сама еще ничего не знала. А пугать их заранее не хотелось.

Как несправедливо выходило – залез на чужую бабу именно Толик, не думая о последствиях, а страдали теперь из-за него все вокруг.

Препоручив детей Лиде, я поехала в больницу – была суббота и приёмные часы начинались с утра. Поехала не ради самого Толика, а только ради Паши и Лизы.

Свекровь встретила меня на входе. Судя по её виду – в эту ночь она тоже вряд ли сомкнула глаза. Вот её, Елену Викторовну, мне и было по-настоящему жаль во всей этой истории.

Мы хорошо ладили. Я была ей благодарна за то, что она никогда не вмешивалась в наши с Толей отношения. Она присутствовала в наших жизнях ровно столько, сколько сама хотела. Иногда я просила её посидеть с внуками, но старалась этим не злоупотреблять.

Понимала, что детей рожала прежде всего для себя, не для их бабушек, и сама должна нести за них ответственность. А Елена Викторовна своего ребёнка уже вырастила.

– Спасибо, что приехала, Поля, – произнесла она, когда мы поравнялись.

Я коротко кивнула. Она продолжила...

– Знаю, вы с Толей поссорились...

Я едва не хмыкнула вслух. Поссорились? Как он скромно обозначил перед матерью все то, что натворил!

– Что врачи говорят? – поинтересовалась я, пока мы, идя рядышком, направлялись в палату.

– Эти звери ему пальцы сломали, и там... ну, ты понимаешь... побили хорошенько. Другие органы не повреждены, так что он в сознании, перевели в обычную палату. Суставы пальцев ему вправили, но прогнозов пока не дают – неизвестно, как будет срастаться..

Да, привет от Николя Антоновича читался весьма чётко. Отбили Толику именно те места, которыми он касался чужой жены.

– Я все переживаю – а если много денег понадобится на восстановление... где же вы возьмёте? У вас ведь ипотека и.. я тут подумала – у меня накопления есть, хотела внукам оставить, но если ты не против – я помогу.

Я мягко коснулась её плеча. Свекровь и не подозревала о том, что дорогой сыночек не особо нуждался в её деньгах. Что получал в месяц столько, сколько она не накопила и за всю жизнь.

Я попыталась преподнести все достаточно деликатно.

– Елена Викторовна, не переживайте заранее. У него же есть полис, в него входит в том числе и физиотерапия. А если понадобятся платные процедуры...

Я была абсолютно уверена – Толик не пропадёт. Во-первых, он имел оплачиваемый больничный и скоро ему должна была прийти зарплата с официального места работы. Во-вторых – выплаты за игры будут дальше поступать регулярно. Даже ничего не делая, он будет получать с них пассивный доход.

– У Толика есть дополнительный заработок, – продолжила я отстранённо, без особых эмоций, предоставляя свекрови право самой сделать обо всем выводы. – Весьма шикарный. Такой, что за несколько месяцев он накопил денег на Порше, который подарил своей любовнице.

Свекровь резко побледнела, зажала рукой рот. Значит, сынок и в самом деле не рассказал ей, что крылось в действительности под этим его «поссорились».

Я продолжила...

– Поэтому вы не обижайтесь, Елена Викторовна, но я обратно его не приму. Он скрывал от нас с детьми свои доходы, экономил на всем, а другой женщине дарил такие подарки.

Вдобавок, он поднял на меня руку, не избил только потому, что помешала Лиза. И никакого шанса снова это повторить я ему не дам. И не забуду всего, что он сделал только потому, что его избили. Это никак не отменяет всего плохого, что было. Не делает его святым. И бегать вокруг него, угождая и хлопоча, я не стану. Если вам самой будет сложно за ним ухаживать —наймите сиделку. Деньги на это у него есть.

Потрясенная, свекровь добрела до лавки, стоявшей у палаты, без сил на неё опустилась.

Потрясенная, свекровь добрела до лавки, стоявшей у палаты, без сил на неё опустилась.

– У него отец был такой же... скупой. Я так радовалась, Поля, когда он тебя встретил, была счастлива, что ты терпишь его недостатки... Потому и не лезла никогда к вам, ничего не навязывала. Не хотела мешаться там, где все было, казалось, так хорошо...

Она горестно покачала головой.

– Не могу тебя осуждать за такое решение. И не буду. Но попрошу. если можно.

– Конечно, – коротко отозвалась я.

– Поговори с ним. Он несколько раз про тебя спрашивал.

Я кивнула. И, ободряюще погладив её по спине, направилась в палату.

29.

Палата, куда поместили Толика, была самой обычной, восьмиместной.

Помимо него самого, внутри я заметила ещё двух человек, лежащих на другой стороне.

Коротко поздоровавшись, направилась к Толе. Это была не совсем та обстановка, которая располагала бы к откровениям, но, по большому счету, между нами все и так уже было сказано.

Приблизившись к его койке, я подтащила к себе стул и присела.

Этот лёгкий шум заставил его распахнуть здоровый глаз. Второй был заплывшим из-за побоев.

Но выглядел он уже гораздо лучше, чем накануне. На лице, конечно, было несколько швов и обильно расцвели синяки, все пальцы рук оказались в гипсе, но его вид уже не пугал так сильно, как прежде.

Я подумала, что это довольно суровое наказание – не имея возможности двигать пальцами, он, по большому счету, не мог воспользоваться даже телефоном. Или ноутбуком.

Не мог отвлечься на то, что стало неотъемлемой частью человеческих жизней – зависание в соцсетях, просмотр видео и все остальное, что подарил нам прогресс.

Зато у него теперь было достаточно времени подумать обо всем, что натворил. Может, из этого даже выйдет толк. И он по-настоящему осознает свои ошибки и действительно захочет их исправить – на деле, а не только на словах.

ЕГО взгляд ожил, когда Толик меня увидел. Разбитые губы растянулись в слабой, наверняка болезненной для него улыбке...

– Поля... ты пришла. Спасибо. И что не бросила… спасибо тоже.

Я не была настроена к нему враждебно – ему уже и так досталось по полной, но и строить из себя всепрощающую святую тоже не собиралась.