Текст книги "Невеста для Маршала (СИ)"

Автор книги: Лия Валери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 28. Бой

(Маршал Шеп)

Первые лучи бейросского солнца ещё не коснулись горизонта, когда я открываю глаза. Тело, закалённое годами службы, просыпается раньше сознания – мышцы напряжены, слух обострён, пальцы уже ищут оружие под подушкой. Но сегодня... сегодня всё иначе. Первое утро на Бейросе в постели с женой.

Теплота рядом заставляет замедлить привычный утренний ритуал. Саша. Она спит, свернувшись калачиком, будто пытаясь занять как можно меньше места в нашей постели. Тёмные волосы растрепались по подушке, губы слегка приоткрыты. В этом мягком свете предрассветных сумерек она выглядит беззащитной – совсем не той строптивой девчонкой, которая днём готова спорить со мной по каждому поводу.

Моя жена – так странно звучит. До сих пор не могу привыкнуть.

Горькая усмешка кривит губы. Вынужденное сожительство из-за результатов теста…я никогда их не воспринимал всерьёз. И всё же... моя ладонь сама тянется поправить прядь, упавшую ей на лицо, но я останавливаюсь в сантиметре. Нельзя. Я итак слишком прикипел к ней. Каждый раз приходится насильно заставлять себя грубить ей. Поэтому и притащил её с собой. Пусть увидит жизнь военного, пусть увидит и решит, что я ей не подхожу.

Одеваюсь бесшумно. Каждый звук кажется мне громоподобным в этой тишине. Кожаные доспехи, нейроплеть за поясом, фазер на бедре – всё проверено ещё вчера, но привычка заставляет проверить ещё раз.

На пороге оборачиваюсь. Она перевернулась на спину, и теперь свет скользит по её шее, очерчивая хрупкие ключицы. Что-то сжимается в груди. Хочется подойти поцеловать. Почувствовать, как она просыпается, как это было в первое наше совместное утро, когда она ещё доверяла мне. И снова одёргиваю себя. Нельзя. Единственное, что позволяю пообещать ей, что со мной ничего не случится.

– Вернусь, – шепчу в пустоту, хотя знаю – она всё равно не услышит.

Пост «Дельта» встречает нас предрассветной прохладой. Мои бойцы – двадцать проверенных ребят в облегчённых доспехах – уже построились. Рядом воины Тал'ури. Наши союзники. Высокие, с кожей цвета тёмной меди, они вооружены традиционными клинками и нейроплетями. Их раскрашенные синей охрой тела сливаются с зеленовато-бирюзовыми стволами деревьев.

– Готовы к прогулке, сэр? – Лейтенант Гари бросает мне зарядник для фазера.

– Как никогда, – отвечаю и ловлю одной рукой, проверяю заряд. – Сегодня мы возвращаем то, что наше по праву.

Джунгли Бейроса – это не просто лес. Это живой, дышащий организм. Прекрасный и смертельный. Каждый шаг – риск: лианы шевелятся, цветы плюются ядом, а под ногами копошатся рои насекомых, способных прожечь плоть до кости за секунды. Двигаемся быстро, но осторожно.

Фиолетовые лианы шевелятся, когда мы пробираемся сквозь заросли, будто пробуя на вкус наши доспехи. Под ногами хлюпает кроваво-красный мох, выпускающий облачка ядовитых спор. Приходится идти в респираторах.

– Слева! – кто-то кричит, и я вижу, как цветок размером с голову человека поворачивается к нам, раскрываясь веером ядовитых игл.

Выстрел фазера. Цветок взрывается, разбрызгивая кислотный сок. Мгновенная реакция здесь – необходимость, если хочешь остаться в живых.

Лагерь предстал перед нами как призрак: полуразрушенные купола, дымящиеся траншеи. И повсюду – они. Кел'тари.

Двухметровые гиганты с кожей, покрытой светящимися в темноте татуировками. Их нейроплети свистят в воздухе, оставляя после себя запах озона и ожоги на камнях.

– Щиты! – мой голос режет тишину. – Группа Альфа – фланг! Браво – прикрытие!

Всё происходит как в замедленной съёмке.

Первый выстрел. Воин кел'тари падает, его плеть взвивается в воздух, бьёт током по своим же.

Я иду вперёд, стреляя на ходу. Один. Два. Трое. Мои люди смыкают ряды.

Но они слишком быстры.

– Маршал! Сзади!

– Огонь! – отдаю приказ.

Мои бойцы открывают шквальный огонь. Фазеры режут воздух синими всполохами, оставляя после себя запах озона. Первые ряды Кел’тари падают, их тела корчатся от разрядов. Но они не отступают.

– Вперёд! Прижать их к руинам!

Тал’ури бросаются врукопашную, их клинки сверкают в кровавом свете бейросского солнца. Я иду сквозь хаос, фазер в одной руке, нейроплеть в другой.

Кел’тари отступают. Их ряды дрогнули. Один из них бросается на меня – огромный, с горящими жёлтыми глазами. Я уклоняюсь от удара плети, чувствуя, как ток проносится в сантиметре от лица.

– Сдохни, землянская тварь! – рычит он.

Мой выстрел попадает ему прямо в горло. Он хрипит, падает.

Ещё двое. Ещё выстрелы.

– Прорыв! – кричит Гари.

Мы врываемся в центр лагеря. Кел’тари мечутся, их дисциплина рушится. Они отступают к джунглям, оставляя раненых.

– Очистить сектор! – командую я, перезаряжая фазер.

Мои люди занимают позиции. Тал’ури добивают последних сопротивляющихся. Кажется, всё кончено.

Но я знаю – надо гнать их как можно дальше. Иначе они затаятся и ночью опять нападут. Иду вслед за противником, чтобы не останавливались.

– Маршал! Сзади!

Голос Гари режет слух. Я оборачиваюсь – и мир замедляется.

Из дыма выходит вождь Кел’тари. Его голова украшена костями, и я прекрасно знаю, что это кости совсем не животных. Отчего ненавижу кел’тари ещё больше.

Вскидывает фазер, его плеть взмывает в воздух. Я пытаюсь уклониться, но слишком поздно.

Удар.

Раскалённая тонкие концы нейроплети обвивают моё запястье. Боль – острая, жгучая, как тысяча игл под кожей. Тело сводит судорогой, пальцы разжимаются, фазер падает в грязь.

– Землянин, – рычит он на ломаном языке колонистов. – Ты умрёшь здесь.

Я падаю на колени. Вижу, как он поднимает руку. На запястье – биожало, капающее ядом.

– За моих предков и мою семью, – шипит он.

Жало вонзается мне в шею.

Говорят, перед смертью проносится вся жизнь. Я умирал несколько раз, но ни разу она не просилась. Вот и в этот раз перед глазами только темнота, которая обволакивает меня. И светлый силуэт девушки.

Саша...

Она наверно будет переживать. А может, обрадуется моей смерти.

Мысли путаются.

Я слышу как фазеры взрываются чередой залпов, но мне сейчас становится всё равно. Только одна мысль проскальзывает в затухающем сознании.

Если бы я мог прожить ещё одну жизнь, я бы прожил её с Сашей.

Глава 29. Остаётся только ждать

Я стою на веранде, обхватив себя за плечи. Третий день. Третий чёртов день без вестей.

Бейросский закат разливается по небу кроваво-оранжевыми красками, окрашивая джунгли в пурпурные тона. Ветер играет полотняными занавесками, принося запах океана и чего-то горького, древесного.

Где ты, Кир?

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он даже не попрощался. Просто ушёл на рассвете, оставив на подушке едва уловимый след своего запаха.

Марика говорит, что так всегда. Что он никогда не прощается.

Но мне от этого не легче.

Я закрываю глаза, и передо мной встаёт его образ: жёсткие черты лица, шрамы на смуглой коже, холодные глаза, которые лишь иногда – очень редко – теплели, когда он смотрел на меня.

Чёрт.

Я скучаю по нему. Знаю, что не надо, знаю, что не должна, знаю, что это безумие. Даже зная, что между нами ничего не должно быть и не будет. Я всё равно скучаю по нему. По его силе и защите, по тому чувству, которое я ощущаю, когда он рядом.

Где-то в джунглях кричит ночная птица – пронзительно, почти по-человечески. Я вздрагиваю, но тут же замираю, услышав другой звук.

Гул двигателей.

Сердце бешено колотится, когда я бросаюсь к перилам. В небе, окрашенном закатом, появляется чёрная точка. Она быстро растёт, превращаясь в военный аэролёт с опознавательными знаками Земного Альянса.

– Марика! – кричу я, уже сбегая с лестницы.

Песок летит из-под моих босых ног, когда я мчусь к посадочной площадке. Аэролёт уже приземлился, его двигатели остывают с шипением.

И тут я вижу их.

Медбратья в униформе выносят носилки. На них – Кир.

Бледный. Без сознания. С повязкой на шее, сквозь которую проступает кровь.

Мир сужается до одной точки.

– Что с ним? – мой голос звучит чужим, сдавленным.

Один из медиков – молодой парень с усталыми глазами – качает головой:

– Нейротоксин кел'тари. Доза была смертельной, но... – он бросает взгляд на носилки, – он крепкий. Выжил. Мы сделали всё, что смогли. Поставили антидот и укрепляющее.

– А теперь?

– Теперь ждём.

– Так может его в госпиталь лучше отвезти? – спрашиваю я, внутренне борюсь с паникой.

Медбрат же смотрит на меня как на умалишённую.

– На Бейросе нет госпиталя, только передвижной медицинский корабль для экстренной помощи.

Я киваю, не в силах оторвать взгляд от Кира. Его лицо кажется таким беззащитным без привычной жёсткости. Губы слегка приоткрыты, веки подрагивают, будто он борется даже во сне.

– Несите его в дом – командую я, уже протягивая руку к Киру, чтобы ощупать его лоб. Он горячий.

Мы идём медленно, осторожно. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к его дыханию, боясь пропустить малейшее изменение.

Носилки опускают, четыре мужчины с трудом перекладывают Кира на нашу кровать. Я тут же опускаюсь рядом с ним, поправляя подушку под его головой.

– Сколько... – начинаю я, но голос предательски дрожит.

– Часы? Дни? – медик пожимает плечами. – Трудно сказать. Его организм уже борется. Нейротоксин очень ядовитый. Радуйтесь, что он вообще жив. На восстановление уйдёт не меньше месяца.

Они уходят, оставив меня одну с ним.

Тихо.

Только его дыхание и крики ночных существ за окном.

Я осторожно касаюсь его руки, сжимаю пальцы.

– Ты обещал вернуться, – шепчу. – Так что просыпайся, маршал.

И, словно в ответ, его пальцы слабо шевелятся под моими.

Всего на миг, но мне хватает, чтобы понять, что он меня чувствует, а может, и слышит.

Тени уже сгущаются в углах комнаты, когда я замечаю, как мои пальцы сами собой сжимают его руку. Его кожа горячая, почти обжигающая, а подушечки пальцев ощущают слабый, но ровный пульс.

Главное жив. Главное дышит. Значит, борется.

Я повторяю это как мантру, пока глажу его ладонь большим пальцем. Его руки – такие грубые, покрытые шрамами и мозолями – сейчас безвольно лежат вдоль тела. Я перебираю каждый палец, будто пытаясь передать ему свою силу, своё тепло.

Проснись. Пожалуйста.

Дверь скрипит.

– Дитя, тебе нужно отдохнуть, – голос Марики звучит мягко, но настойчиво.

Я даже не оборачиваюсь, только качаю головой:

– Не могу.

Она вздыхает и подходит ближе. В её руках – деревянное блюдо с дымящейся коричневой жидкостью. Запах резкий, горький, с нотками кореньев и чего-то цветочного.

– Тогда помоги мне, – говорит она, опускаясь на колени у кровати.

Я отодвигаюсь, давая ей место.

Марика аккуратно опускает в жидкость странные листья – тёмно-фиолетовые, с серебристыми прожилками. Они тут же темнеют, впитывая влагу.

– Что это? – спрашиваю я, наблюдая, как она бережно прикладывает их к его запястьям, где пульс прощупывается лучше всего.

– Трава предков, – её пальцы двигаются уверенно, будто она делала это сотни раз. – Она вытягивает яд.

Листья прилипают к его коже, словно живые. Марика закрывает глаза и начинает напевать что-то на языке, который я не понимаю. Её голос – низкий, хрипловатый – заполняет комнату, переплетаясь с шумом джунглей за окном.

Я сижу, затаив дыхание, не решаясь прервать ритуал.

– Держи, – вдруг говорит Марика, протягивая мне оставшиеся листья. – На лоб.

Я киваю и осторожно прикладываю влажную массу к его горячему лбу. Кир морщится, его дыхание на секунду сбивается.

– Это нормально? – тревожно спрашиваю я.

– Значит, работает, – Марика продолжает напевать, а её пальцы рисуют странные знаки в воздухе над его грудью.

Я сжимаю его руку сильнее, шепчу:

– Держись...

Листья на его лбу темнеют на глазах, будто впитывая не только пот, но и саму болезнь. Через несколько минут Марика замолкает и открывает глаза.

– Теперь ждём, – говорит она просто.

– И... это поможет?

– Помогает, но не всем, – её тёмные глаза становятся непроницаемыми. – Но Кир сильный. Он справится.

Я замираю, понимая, что передо мной – не просто экономка.

– Ты... хорошо его знаешь?

Марика улыбается, и в этой улыбке – целая жизнь, которую я не могу даже представить.

– Я знаю всех маршалов этого дома, дитя.

Она встаёт, оставляя меня с Киром и этими словами.

А я остаюсь. Сжимаю его руку. Слежу, как листья постепенно чернеют.

И жду.

Глава 30. Прогулка

Пятый день.

Я просыпаюсь от собственного кашля – горло пересохло, будто надышалась пеплом. Голова тяжёлая, тело ломит от неудобной позы – я снова заснула в кресле у его кровати.

Кир лежит неподвижно, как и вчера. Только дыхание стало ровнее, а лоб уже не пышет жаром.

– Доброе утро, маршал, – шепчу я, протирая глаза.

Мои пальцы автоматически тянутся к тазу с водой. Тряпка, отжим, лёгкие движения по его лицу. Я уже научилась делать это почти профессионально – знаю, как обойти шрам на скуле, как не задеть порез на подбородке.

Дверь открывается без стука – это Марика с чашкой какого-то отвратительно пахнущего отвара.

– Опять не спала? – бросает она мне взгляд, полный упрёка.

– Спала, – вру я, принимая от неё чашку.

– Враньё. У тебя под глазами синяки.

Я пожимаю плечами и осторожно приподнимаю голову Кира, чтобы напоить его. Он глотает рефлекторно – маленькая победа, которую мы с Марикой праздновали три дня назад, когда он впервые перестал давиться.

– Сегодня Вайс придёт, – говорит Марика, принимая пустую чашку. – Надо будет перевернуть его, обработать спину.

Я киваю. Пролежни – новая угроза, с которой мы боремся, как можем.

Вайс появляется ближе к полудню – высокий, гибкий, с кожей цвета тёплой бронзы. Его улыбка слишком белая на фоне загара, а глаза – почти золотые, как у всех бейросцев.

– Привет, землянка, – хлопает он меня по плечу, как старого друга.

За эти пять дней я успела привыкнуть к его фамильярности.

– Он сегодня шевелился? – Вайс подходит к кровати, оценивающе осматривая Кира.

– Нет, – вздыхаю я.

– Ничего, очнётся. Маршалы крепкие, как скалы.

Мы с ним синхронно берёмся за плечи Кира, а Марика поддерживает ноги. Переворот – сложная операция, требующая слаженности.

– Раз-два-три!

Его тело тяжёлое, мёртвенно-неподвижное. Когда мы укладываем его на живот, я сразу замечаю новые красные пятна на пояснице – первые признаки пролежней.

– Чёрт, – бормочу я, хватаясь за баночку с мазью.

Вайс тем временем начинает массировать Киру плечи – долгие, уверенные движения, которые должны разогнать кровь.

– Ты знаешь, он когда-то...

– Вайс, – резко обрывает его Марика.

Я замираю с мазью в руках:

– Что «когда-то»?

Мать и сын переглядываются. Вайс пожимает плечами:

– Когда-то он вытащил меня из джунглей. Кел'тари уже готовили котёл – думали, из землянского полукровки суп получится.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются на баночке.

– Он... что, один пришёл?

Вайс усмехается:

– С двумя ножами и гранатой в зубах. Вынес полплемени, пока нёс меня на спине.

Я смотрю на Кирову спину – на эти шрамы, которые теперь обретают новые смыслы.

– Почему ты мне раньше не рассказывал?

– Потому что маршалы не любят, когда разбрасываются их подвигами, – вступает Марика, протягивая мне свежие бинты.

Я молча киваю и возвращаюсь к обработке пролежней. Мои пальцы скользят по его коже – теперь уже не только с заботой, но и с новым, странным чувством...

Уважения?

Благодарности?

Чего-то ещё?

– Эй, смотри! – вдруг восклицает Вайс.

Я поднимаю глаза – и замираю.

Пальцы Кира.

Они дёргаются.

Сначала слабо, потом сильнее.

– Кир? – моё сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Но это всего лишь мышцы сокращаются. В себя он так и не приходит. И я в очередной раз с сожалением глубоко выдыхаю. Как бы я на него ни злилась он не заслуживает смерти или того, чтобы всю оставшуюся жизнь провести как овощ или в инвалидном кресле. А больше всего меня бесит, что правительство и Земной Альянс ничего даже не пытаются сделать для Кира, а ведь он маршал. Всю жизнь прослужил в космическом флоте, а теперь лежит беспомощный посреди бейросских джунглей, и никто даже не пытается его забрать на корабль, чтобы восстановить. Больно за него. И в очередной раз подтверждает отношение правительства Земли к своим гражданам. Они просто расходный материал.

После помывки выхожу во двор и опускаюсь в плетёное кресло. В руках слабость, даже стакан сжимаю с трудом, пальцы от напряжения трясутся.

Сказывается постоянный недосып, я очень боялась первые дни, что кир просто перестанет дышать. Он и не ест ничего, и тает, можно сказать, на глазах. Отпиваю глоток коктейля.

– Чего грустишь, Маниша? – рядом появляется Вайс, как всегда, с улыбкой.

– Отдыхаю. Не грущу, – отвечаю ему, уже даже не поправляю своё имя. Хотя столько раз говорила ему, что я Саша, он всё равно зовёт меня Маниша.

– Грустишь. По глазам вижу. Пойдём прогуляемся. Тебе надо развеяться, а то ты так скоро с маршалом рядом ляжешь.

– Вайс, – одариваю его долгим взглядом. – У меня нет никакого желания куда-то идти. Я лучше посижу.

– Ну же, Маниша. Не упрямься, идём.

Он тянет меня за собой упрямо, как будто я – непослушный щенок на поводке.

– Вайс, я серьёзно, – пытаюсь вырваться, но он только смеётся.

– Ты пять дней не выходила из дома, Маниша. Ты пахнешь лекарствами и отчаянием.

Я хочу возразить, но... Чёрт, он прав.

– Ладно, – сдаюсь я. – Но ненадолго.

Джунгли встречают нас влажным, густым воздухом. Солнце пробивается сквозь листву, рисуя на земле золотые узоры. Вайс идёт впереди, раздвигая лианы, его бронзовая кожа блестит от пота.

– Так рассказывай, – он оборачивается ко мне, идя задом наперёд. – Какая она, Земля?

– А ты разве не знаешь?

– Нет, я ни разу там не был. Мама меня здесь родила от одного из местных. Его убили, когда мне было пять лет. Вот так и живём с мамой.

Я молчу, поражённая таким откровением. Хотя я догадывалась, что он не просто человек, но то, что его отца убили, не знала.

– Марика мне ничего не рассказывала.

– И не расскажет. Метисов не любят. Она оберегает меня.

Теперь мне становится понятно, почему у него жёлтые глаза.

– Ну так что? Расскажешь, какая Земля?

Пожимаю плечами. Мне ведь и нечего ему рассказать. То, что знаю про неё ему не понравится.

– Я её почти не знаю, – отвечаю коротко.

– Как так?

– Потому что я из прошлого, Вайс. Из двадцать первого века.

Он останавливается так резко, что я чуть не врезаюсь в него.

– Правда? – его золотые глаза расширяются. – То есть ты... древняя?

– Спасибо за комплимент, – фыркаю я.

Он смеётся и снова трогается в путь, но теперь его вопросы сыплются как горох:

– А там были динозавры?

– Вайс.

– Ну ладно, ладно. А какая она была, твоя Земля?

Я закрываю глаза, позволяя воспоминаниям нахлынуть:

– Родная, уютная. Люди добрее, жизнь проще. Сейчас всё как-то сложнее.

– Это тебе, наверно, кажется, просто не привыкла, – не верит Вайс.

– Нет. Не кажется. Здесь на Бейроссе даже проще. Свободнее, нет правил.

– А родные у тебя остались там?

– Нет. Мама умерла давно. А муж…

– Муж? Ты была замужем? – присвистывает Вайс.

– Да, недолго. Мы прожили вместе год, потом развелись.

– О, дорхи! Вы ещё и развелись! Что за дурак, твой муж был? Такую девушку отпустил.

– Это был фиктивный брак. На бумаге. Он... оказался не совсем мужчиной. То есть мужчиной, но который не любит женщин, – пытаюсь объяснить немного сбивчиво.

– А я понял. У нас за такое из племени выгоняют.

– Ну вот. А я просто на развод подала. Я хотела настоящую семью, чтобы я любила, меня любили. Детей хотела.

– Здорово! – Вайс хлопает меня по плечу. – Твоя мечта исполнилась.

Я моргаю:

– Какая?

– Ты же хотела настоящей любви? Ну вот, нашла.

Сердце замирает.

– Что?

– Маршала. – Вайс ухмыляется. – Это же очевидно.

– Это не... мы не... – слова путаются на языке.

– Маниша, – он внезапно становится серьёзным. – Ни одна женщина не стала бы сидеть у кровати человека, к которому безразлична.

Я открываю рот, чтобы возразить, но...

Но что я могу сказать?

Что делала это из чувства долга? Из жалости?

Глава 31. Пришёл в себя

(Кир)

Тьма.

Сначала только она – густая, бездонная, как космос между звёздами. Потом – первые проблески сознания. Глухой звон в ушах, будто я нахожусь под водой.

Где я?

Память возвращается обрывками, как кадры разорванной голограммы: лиловые джунгли, пропитанные запахом гниющих плодов, крики моих бойцов, смешавшиеся с воем кел'тари, вождь с костяными украшениями, его рука с биожало, жгучая боль, расползающаяся по шее.

Я должен был умереть.

Но лёгкие наполняются воздухом. Сердце бьётся.

Значит, жив.

Сознание цепляется за этот факт, как за спасательный трос.

Я заставляю себя открыть глаза.

Свет.

Резкий, беспощадный, режущий мозг на части. Комната плывёт передо мной, очертания мебели двоятся. Знакомый потолок с деревянными балками.

Мой дом. На Бейросе.

Как...

Из открытого окна доносится смех.

Женский.

Узнаю в нём голос Саши.

Её смех звучит так... непривычно. Лёгкий, беззаботный, родной. В памяти всплывает этот голос. Он успокаивал и обещал, что всё будет хорошо. Сон или правда?

Стиснув зубы, пытаюсь приподняться. Тело не слушается – каждая мышца кричит болью и слабостью.

Вставай, маршал. Это приказ, – твердит мой внутренний голос, не признающий поражения и слабости.

Сначала – перекат на бок. Потом – на живот. Руки дрожат, когда упираюсь в матрас. Один рывок – и я на ногах.

Мир кружится, тёмные пятна пляшут перед глазами. Но я держусь.

Шаг. Ещё шаг. Окно.

Хватаюсь за подоконник, пальцы впиваются в дерево.

За окном вечер, солнце садится, окрашивая всё оранжевые и лиловые оттенки.

И Сашу, она лёгком летнем платье, которое прилипает к мокрой коже, и Вайса, который держит садовый шланг, обливая мою жену. Брызги воды блестят на её плечах. Она смеётся, отбегает, но поскальзывается на мокром песке.

Идиот.

Руки дёргаются, я едва не падаю от рывка, челюсть сжимается так сильно, что зубы скрипят.

Вайс наклоняется, помогает ей подняться. Его руки – слишком долго на её талии.

Слишком.

Долго.

Что-то горячее и едкое подкатывает к горлу. А я ещё спас его, а он теперь к Саше подкатывает. Внутри поднимается волна злости. Только тело слушается с трудом. Чувствую себя беспомощным ребёнком.

Ревность?

Нелепо.

Я не имею на неё прав. Но это не останавливает ярость, которая разливается по жилам, жжёт изнутри.

Вайс поднимает голову – и замечает меня.

Его улыбка гаснет. Он резко отпускает Сашу.

А она...

Она оборачивается. Наши взгляды встречаются через стекло.

Её глаза – такие живые – расширяются.

– Кир! – слышу, как она кричит моё имя. Срывается и бежит в дом.

Я отступаю от окна, но слишком поздно.

Дверь распахивается с такой силой, что она ударяется о стену.

Саша врывается внутрь, запыхавшаяся:

– Ты... ты встал! – её голос дрожит, но не от страха. От чего-то другого.

Она протягивает руку, чтобы помочь.

Я отшатываюсь:

– Я справлюсь сам.

– Не говори глупостей! – её голос звенит, как клинок. – Ты едва на ногах стоишь.

Она не уходит. Подходит ближе. Мокрая, прохладная, свежая. Я бы хотел выпить её всю без остатка. Присвоить, сделать своей навсегда. Но…всегда есть это ненавистное «но».

Нет.

Она подходит ко мне. Смело. С вызовом в глазах.

– Сколько дней я за тобой ухаживала, а ты... Неблагодарный. Неужели ты даже «спасибо» сказать не можешь?

Я замираю.

Её ладонь – горячая, влажная от воды – обжигает мою кожу.

– Я не просил...

– Заткнись, – она перебивает меня, зло сверкая глазами. – Просто заткнись и позволь мне помочь.

И что-то во мне...Сдаётся.

Я позволяю ей подвести меня к кровати. Она поправляет мои подушки.

– Ложись, – приказывает она.

И я...

Повинуюсь.

Впервые в жизни.

Саша наклоняется, её волосы пахнут солнцем и речной водой.

– Дурак, ты же мог убиться, – шепчет она, но в её голосе нет злости. Только забота.

Я хочу ответить. Хочу сказать что-то резкое, чтобы оттолкнуть её.

Но вместо этого моя рука сама тянется к её лицу.

Палец проводит по мокрой щеке, смахивая каплю воды.

– Ты... – мой голос звучит хрипло. – Ты не должна была сидеть со мной. Надо было улетать. Если бы я умер, ты была бы свободна.

Её брови взлетают вверх.

– Ты совсем головой тронулся? – фыркает она.

Я молчу.

Саша вдруг улыбается – той самой улыбкой, что сводит меня с ума:

– Как же я могла улететь, ты же мне богатство обещал, если тебя не станет.

Я отворачиваюсь к стене.

– Почему тогда не придушила?

Но она берёт моё лицо в ладони и заставляет посмотреть на себя.

– Слушай внимательно, – её голос тихий, но твёрдый. – Я никогда не смогу причинить вред ни тебе, ни кому-то ещё. И я никогда не желала тебе смерти. Так что хватит нести чушь. А теперь спи, тебе надо набираться сил ,а то тебя твои люди узнавать перестанут. Скажут, что это за тряпочка по двору гуляет. Есть будешь?

Я не понимаю, что творится внутри меня. Нежность затапливает меня. Похоже, я действительно превратился в тряпочку.

– Нет. Не хочу, – ворчу и отворачиваюсь набок, только чтобы скрыть это накатившее чувство, от которого горят глаза и жжёт в груди.

– Кир, надо поесть, – просит Саша, прижимаясь щекой к моему плечу. – Пожалуйста.

– Хорошо, – ворчу в ответ. – Но немного.

«Хорошо. Но немного.»

Чёрт. Я ведь никогда не сдаюсь. Никогда не иду на уступки. Но перед её «пожалуйста» я бессилен, как новобранец на первом построении.

Саша улыбается – эта её хитрая улыбка, когда она знает, что победила – и выходит, оставив меня одного с мыслями, которые путаются хуже, чем лианы в бейросских джунглях.

Я закрываю глаза, но вижу её.

Капли воды на ресницах. Этот взгляд – зелёный, яростный, живой. Мокрое платье, прилипшее к телу. Твёрдые соски, проступающие сквозь ткань. Я бы не дал ей так ходить по двору, чтобы этот мелкий прохвост пялился на мою Сашу.

Моя.

Мысль приходит сама собой, незваная, наглая.

Я резко открываю глаза.

Не твоя. Никогда не будет твоей.

Но тело помнит, как её губы касались моих. Мягкие, тёплые, чуть сладкие.

Дверь открывается.

– Вот, – Саша ставит на тумбочку тарелку с чем-то, напоминающим суп. – Ешь.

Я приподнимаюсь на локтях:

– Что это?

– Местное что-то. Марика говорит, что это поможет тебе быстрее восстановиться.

Запах... странный. Сладковатый, с горьковатым оттенком.

– Выглядит отвратительно.

– А ты попробуй, – она садится на край кровати, поправляет платье и оттягивает лиф, чтобы ткань не прилипала, но она снова приклеивается к коже. А я даже дотронуться до неё не могу самостоятельно, сил нет.

Я беру ложку, но пальцы дрожат. Чёрт, я не могу даже ложку удержать.

Саша замечает это.

– Дай я, – она берёт ложку из моих рук.

– Нет, я...

– Заткнись, – говорит она ласково, поднося ложку к моим губам. – Открывай.

Я открываю.

На вкус... не так плохо, как пахнет.

– Ну как? – она смотрит на меня, как мать на капризного ребёнка.

– Съедобно.

– Вот видишь, – она кормит меня ещё одной ложкой. – Ты просто нытик.

Я хочу огрызнуться, но в этот момент её палец касается моего подбородка, смахивая каплю супа.

Прикосновение – лёгкое, мимолётное – обжигает, как нейроплеть.

Мы замолкаем.

Она смотрит на меня. Я – на неё.

В комнате так тихо, что слышно, как жужжит муха за окном.

– Почему? – вырывается у меня.

– Почему что?

– Почему ты осталась?

Она откладывает ложку, задумывается.

– Потому что... – её голос тихий, будто она боится сказать это вслух. – Потому что когда ты уходил, я поняла, что не хочу, чтобы это был наш последний разговор.

Я замираю.

– Ты...

– Ещё супу? – она резко перебивает, снова беря ложку.

Я понимаю намёк. Разговор окончен.

Но когда она уходит и уносит грязную посуду, я ловлю себя на том, что принюхиваюсь к воздуху – к её запаху, который остался в комнате после неё.

Цветы. Солёный ветер. И что-то ещё – тёплое, родное, Саша.

Я закрываю глаза. Меня клонит в сон.

И впервые за долгое время я улыбаюсь.