Текст книги "Литературная Газета 6275 ( № 20 2010)"
Автор книги: Литературка Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Солдатская душа
Литература
Солдатская душа
МИХАИЛ ШОЛОХОВ – 105
Андрей ВОРОНЦОВ
В эти майские дни, вслед за 65-летием Победы, мы отмечаем 105-летие со дня рождения Михаила Александровича Шолохова. Соседство этих дат неслучайно и даже символично, потому что Шолохов – один из самых ярких фронтовых писателей и журналистов.
На второй день войны Михаил Шолохов, полковой комиссар запаса, направил правительству телеграмму с просьбой принять в фонд обороны страны денежную часть своей Сталинской премии и заявил о готовности немедленно встать в ряды Красной армии. Теперь представляется, что в этом не было ничего необычного и что все советские писатели поступали именно так. На самом деле – отнюдь не все. Например, один весьма известный советский прозаик и функционер СП, который учил Шолохова «партийной линии» и препятствовал журнальной публикации третьей книги «Тихого Дона», вплоть до 1 августа сорок первого не предлагал своих услуг воюющей армии. Когда же классику намекнули в ЦК, что хорошо бы ему отправиться на фронт военным корреспондентом, он написал Сталину: «Я глубоко не военный человек… я болен… я работаю в Союзе писателей как Секретарь Правления…» Сталин не счёл возможным торговаться с бывшим любимцем и… немедленно исключил его из партии. С формулировкой – «за трусость».
Тогда, конечно, тональность писем «глубоко не военного человека» Сталину изменилась: «Я трусом никогда не был и не буду…», «экий страх поехать военным корреспондентом, сидеть где-нибудь в ста километрах от фронта»… Между тем в 41-м году, когда танковые клинья гитлеровцев глубоко врезались в нашу территорию, военному корреспонденту и в ста километрах от фронта (весьма порой условного) никто не гарантировал безопасности, что подтверждает, например, судьба друга Шолохова Василия Кудашова, попавшего вместе с редакцией фронтовой газеты в окружение и умершего потом в немецком концлагере.
Пока наш секретарь правления СП, определивший для себя оптимальное расстояние от линии фронта, доказывал Сталину, что он не трус, Шолохов уже вовсю трудился военным корреспондентом Совинформбюро, «Правды» и «Красной звезды» на Западном фронте, публиковал знаменитые статьи и очерки «На Смоленском направлении», «Гнусность», «Военнопленные». В конце августа 1941 года близ Вязьмы немцы разбомбили несколько редакционных машин, прикреплённых к Шолохову, Фадееву, Е. Петрову и другим военкорам. Уцелела только машина Шолохова. «Я вскочил в неё, – рассказывал писатель, – и тут ко мне подошёл Саша (Александр Бусыгин, ростовский литератор. – А.В.) и попросил, чтобы я подвёз его до политотдела дивизии. Мы поехали. Немецкие артиллеристы тут же взяли нас в «вилку». Снаряд разорвался сначала впереди, другой позади, ну, думаю, следующий снаряд наш… Проскочили мы простреливаемое место благополучно, укрылись за бугром». Подобные эпизоды были обычным делом в работе военкора. Кстати, упомянутый Шолоховым редактор фронтовой газеты Александр Бусыгин вскоре, как и Василий Кудашов, попал в окружение вместе со своей редакцией и погиб.
После Западного фронта Шолохов направлен на Южный, под Ростов. Его статьи и очерки конца 1941 года – «На Дону», «В казачьих колхозах», «По пути к фронту», «Первые встречи», «Люди Красной Армии» – написаны человеком, работавшим в максимальном приближении к передовой. В мае 1942 года, после контузии в авиакатастрофе под Куйбышевом, Шолохов создаёт в слободе Николаевка на Волге знаменитый очерк «Наука ненависти». В конце мая он вернулся с семьёй в Вёшенскую. Уже летом линия фронта проходила, в сущности, по Дону, в нескольких сотнях метров от его дома, потому что другой, низкий берег реки захватили немцы, которые отлично знали, чей это дом с мезонином стоит на возвышенности, и стремились его разбомбить. Никакого бомбоубежища в Вёшенской не было. Шолохов и его домашние во время налёта, если успевали, просто выходили во двор и ложились в траву. Увы, 10 июля бомба всё же попала в шолоховскую усадьбу, убила 70-летнюю мать писателя Анастасию Даниловну, пожар уничтожил дом, рукописи «Тихого Дона» и «Поднятой целины»…
О том, какое влияние «Наука ненависти» и другие очерки Шолохова оказывали на фронтовиков, свидетельствовал литератор, а в ту пору лётчик Пётр Лебеденко. Он получил задание вылететь на передовую, в район села Гроховцы, где ожидалось контрнаступление немцев, и забрать оттуда военного корреспондента – Шолохова. Лётчик выполнил приказ, нашёл писателя, и не просто на передовой, а за двадцать метров от командного пункта, «в небольшом окопчике, вырытом впереди основной траншеи». Он разговаривал с двумя бойцами – отцом и сыном. Старший достал кисет с махоркой и спрашивал у Шолохова, не найдётся ли у него газетки на пару закруток. Газеты не было, тогда молодой боец предложил отцу небольшую книжку на газетной бумаге – шолоховскую «Науку ненависти». Отец рассердился: «Ошалел ты, что ль! Такую книжку на закурки. Соображать надо, однако». Потом спросил у Шолохова, который из скромности ему не представился: «Читал? Это, милый, такая наука, что без неё нашему брату никак нельзя», – и принялся травить солдатские байки: что-де лично знаком с автором «Науки ненависти», угощал его махоркой, «заказал» ему роман о Сибири, откуда они с сыном родом – «про наш Енисей, про тайгу нашу матушку», – и Шолохов якобы согласился такой роман написать. Правда, после окончания войны. Михаил Александрович смеялся глазами и подмигивал Лебеденко, чтобы тот молчал. Байки пожилого солдата говорили уже не о его писательской славе, а о том, что он стал народной легендой.
Увы, эта типично шолоховская юмористическая ситуация завершилась по-шолоховски же трагически. Началась немецкая артподготовка, и осколком мины был убит наповал сын пожилого солдата Митька. Незабываема описанная Лебеденко сцена, когда отец, поцеловав мёртвого сына в лоб, пошёл вместе с бойцами своей роты в контратаку, а Шолохов, «посерев лицом», «с мукой в глазах», сидел возле убитого Митьки, держа в ладонях его остывающую руку… Он, кстати, мог погибнуть и сам, потому что не ушёл из окопчика, когда начался обстрел. Вот вам и секретарские «сто километров от фронта»!
Образы Андрея Соколова, героев романа «Они сражались за Родину» были созданы не в тиши кабинета, Шолохов видел сам на передовой, как они дрались, умирали и побеждали. Своё звание полковника, орден Отечественной войны I степени он получил не по «разнарядке». Герой очерка Петра Лебеденко, пожилой солдат, говорил настоящему Шолохову о Шолохове, каким он себе его представлял: «Душа у него солдатская, понимаешь?» Воин-сибиряк не ошибся: Шолохов, человек до 36 лет, в общем-то, далёкий от армии, вырос тем не менее среди потомственных солдат, донских казаков, любил их и понимал их душу. Ведь, за малым исключением, все мужские персонажи «Тихого Дона» – солдаты… Как описаны их мытарства на фронтах Первой мировой войны! Сам Шолохов на той войне не был… Стало быть, отчасти прав советский классик, исключённый Сталиным из партии: не всегда писателю нужно быть на передовой. Действительно, в художественном смысле это не всегда обязательно, а вот в духовном, если хочешь почувствовать, что ты – часть сражающегося народа, пожалуй, необходимо.
Почему Шолохов так близок сердцу русского солдата? Только потому, что учил «науке ненависти» и умел звать на бой? Но это умел делать и Илья Эренбург, военные статьи которого сейчас, в эпоху «политкорректности», даже боятся переиздавать – столько там ненависти не просто к нацистам, а к немцам как таковым.
Боевой дух корреспонденции Эренбурга, надо признать, поднимали, но вот в сердце русского солдата они не запали, после войны о них как-то быстро забыли. А шолоховская «Наука ненависти» осталась, причём как литературное явление. Потому что ненависть у Шолохова иная, чем у Эренбурга с его призывом стереть Германию с лица земли, в ней как бы заново звучит исконное значение слова «ненавидеть»: «Не хочу это видеть!», «Не принимаю!» – ибо это противно природе человеческой.
Шолохов – писатель преимущественно военной темы, но его герой рождён не для войны, он солдат лишь по необходимости.
Это не пацифизм, а глубоко русское чувство, звучащее ещё в «Слове о полку Игореве». Неслучайно эпизод, равный по художественной силе плачу Ярославны, мы найдём в «Тихом Доне».
Григорий Мелехов воюет с белополяками далеко от Дона. Однажды ночью мать его, старая Ильинична, вышла на гумно. «Ильинична долго смотрела в сумеречную степную синь, а потом негромко, как будто он стоял тут же возле неё, позвала: «Гришенька! Родненький мой!» Помолчала и уже другим, низким и глухим голосом сказала: «Кровинушка моя!..»
В жизни Шолохов был человеком несентиментальным, скорее, даже насмешливым. Но он редко мог сдержать слёзы, когда читал вслух финал «Тихого Дона». Он жалел не только своего героя, с которым он давно сроднился, как с живым человеком, а русского человека, русского солдата вообще. «Не потому ли, – писал его земляк и друг писатель Виталий Закруткин, – поникает его голова, и затуманивается взор, и успевает он вовремя отвернуться, услышав горестную песню:
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью…
Это «вовремя отвернулся» заставляет вспомнить финал «Судьбы человека», когда Андрей Соколов и его приёмный сын Ванюшка прощаются с героем-рассказчиком. «И вдруг словно мягкая, но когтистая лапа сжала мне сердце, и я поспешно отвернулся». «Что-то ждёт их впереди?» – спрашивает Шолохов самого себя и нас, читателей.
Он отвечает на этот вопрос так: «И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит, и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет всё вытерпеть, всё преодолеть на своём пути, если к этому позовёт его родина».
Судьба самого Шолохова, его военная биография – яркий тому пример.
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 1 чел. 12345
Комментарии:
«Тихий Дон» и беспомощность критики
Литература
«Тихий Дон» и беспомощность критики
МИХАИЛ ШОЛОХОВ – 105
Юрий ДВОРЯШИН, доктор филологических наук, профессор, лауреат Международной премии имени М.А. Шолохова
В современной отечественной литературе есть загадочная и надрывная ситуация, более многозначительная, чем это может показаться на первый взгляд. Речь идёт о восприятии, осмыслении и оценке судьбы и творчества Михаила Шолохова. Нетрудно заметить, что многие критики сегодня, упоминая об авторе «Тихого Дона», «Поднятой целины» и «Судьбы человека», ограничиваются лишь эмоциональными определениями, в большинстве же случаев вообще обходятся фигурой умолчания. Кажется, они не знают, как быть с Шолоховым. Достаточно обратить внимание на то, что имя Шолохова, как правило, отсутствует в рассуждениях исследователей, пытающихся выстраивать на материале послеоктябрьской русской литературы типологические схемы нового образца. Автор «Тихого Дона» во все эти конструкции не вписывается. Поэтому о нём либо вообще не упоминается, либо его произведения скороговоркой насильно притягиваются к той или иной общности.
Косвенное подтверждение растерянности по отношению к писателю и его творческому наследию можно услышать из уст самих критиков. Так, Н. Иванова недавно призналась: «При всей высокой оценке «Тихого Дона» я предпочитаю о Шолохове … не писать … всерьёз говорить о Шолохове по многим причинам куда сложнее».
Однако внимательному взору подобная ситуация стала заметна задолго до современности. Ещё в начале 40-х годов в разгар предвоенной дискуссии о только что завершённом «Тихом Доне» Б. Емельянов, отчаявшись понять, почему «самые непримиримые критики покорены художественной силой романа, но, придя в себя, обрушиваются на роман», высказал убеждение в том, что это противоречие есть результат «неслыханного банкротства критики» (Лит. критик, 1940. № 11–12). Думаю, что эта оценка вполне обоснованно может быть произнесена и сегодня, только диапазон пространства, к которому её следует отнести, теперь стал неизмеримо шире. Речь следует вести о кризисе уже не только литературной науки, но и современного общественного сознания, утратившего в значительной мере чувство правды жизни. Показательно, что вопреки общеизвестным фактам сегодня утверждается точка зрения, согласно которой такого выдающегося явления, как Шолохов, как бы и не было – не только в художественном развитии XX века, но и в самой его действительности. Как иначе может быть истолковано заявление М. Чудаковой о том, что на самом деле главное создание писателя, его «Тихий Дон», «нимало не заполняло той трещины, которая зияла несколько десятилетий между литературой и российской реальностью»?
Ничего общего с действительностью подобные суждения не имеют, ибо на самом деле творчество Шолохова на протяжении большей части XX века находилось в центре общественного сознания. Вокруг произведений, высказываний да и самого имени писателя десятилетиями кипела ни на миг не затихающая борьба, по преимуществу идеологического характера. Впрочем, неправильным было бы употреблять в данном случае глаголы только в прошедшем времени. Мы и сегодня наблюдаем проявление этих сшибок, которые, конечно, приобрели иные формы, но по сути своей, по методологическим основаниям и даже по требованиям ограничить общение читателей (в первую очередь школьников) с произведениями Шолохова остаются всё теми же.
Нельзя, например, не подивиться тому, сколь похоже оценивались в 30-е годы и трактуются уже в наше время (разумеется, под иными идеологическими знаками) идеи и образы шолоховских произведений. Прежде всего это относится к Григорию Мелехову как центральному герою Шолохова, ибо в его судьбе, в его трагических поисках «правды, под крылом которой мог бы посогреться всякий», заложены ответы на многие вопросы, связанные не только с творчеством писателя, но и с историей нашего народа, с русской трагедией XX века.
Неслучайно сущность образа Григория Мелехова, причины его трагического жизненного пути были предметом наиболее острых, но вместе с тем и наиболее глубоких полемических схваток на протяжении десятилетий – от 30-х до 70-х годов. Эти споры определяли стрежень процесса постижения художественного мира Шолохова вообще.
Центральный образ «Тихого Дона» в предвоенные годы вызывал отчаянное неприятие ревностных защитников идеологических установок того времени, которые были убеждены в том, что такой человек, как Григорий, не имеет права на жизнь в условиях современной действительности. В качестве примера можно привести малоизвестное, но красноречивое высказывание публициста и критика А. Бека. Во время дискуссии, посвящённой четвёртой книге «Тихого Дона», которая состоялась в начале 1941 года, он заявил: «С точки зрения советской власти мало найдётся людей, которые будут утверждать, что это основное произведение («Тихий Дон». – Ю.Д.) социалистического, коммунистического общества. Всякие наши разговоры, что это исключительный человек (Григорий Мелехов. – Ю.Д.), тут прекращаются, это враг, и он должен быть наказан… Мне кажется, что центральная задача нашей литературы именно заключается в том, чтобы с такой же силой или большей создать образы людей, которые мыслят, строят, рубят – в том числе и головы таким людям, как Григорий».
Сколько политически правоверного упоения в этой характерной добавке! Но такие суждения о герое Шолохова не были исключительными. В. Ермилов, например, незадолго до начала Великой Отечественной войны писал: «Нет любви для Григория, его любовь погибает, – нет для него жизни, и потому светит для него чёрное солнце. Мы не знаем более сильного образа опустошения, более жестокой кары художника своему герою. Чёрное солнце страшно, как смерть в пустыне». Нечто подобное можно было прочитать и в книгах и статьях И. Лежнева, В. Гоффеншефера, Л. Якименко и многих других критиков.
Но было бы заблуждением считать, что сегодня ситуация изменилась кардинально. На самом деле это не так. Прежде всего нельзя не заметить, что нынешних исследователей Шолохова образ Григория Мелехова, похоже, мало интересует. В современных библиографических указателях почти отсутствуют сведения о статьях, посвящённых этому персонажу. В большинстве из вышедших в последнее время монографий о Шолохове только изредка можно обнаружить фрагменты, касающиеся Григория. Но ещё более показательно, что в тех немногочисленных работах, авторы которых всё же обращаются к герою «Тихого Дона», высказываются суждения, по своей сути непосредственно перекликающиеся с оценками давно минувших лет.
Вот по-своему замечательная книга Ф. Кузнецова «Тихий Дон»: судьба и правда великого романа» (М., 2005). О финале произведения читаем: «В конечном счёте «Тихий Дон» – роман о гибели Григория Мелехова. И в этом главный смысл романа (здесь и далее подчёркнуто мною. – Ю.Д.)... И за этим – личный трагический опыт Шолохова». И в другом месте: «У Шолохова была своя… мера отношения к Григорию Мелехову – как фигуре глубоко трагической и обречённой на гибель». Мотивируется это заключение не логикой художественного произведения, а трагическими обстоятельствами 20–30-х годов, которые акцентированы в такой степени, что представляются критику заполнившими всё жизненное пространство эпохи. Ф. Кузнецов ссылается на то, что Шолохов «это знал на примере сотен и тысяч казаков, принимавших участие в Вёшенском восстании, но поверивших советской власти». Стремление противопоставить художественной закономерности конкретные исторические события, к тому же однозначно толкуемые, характерно и для некоторых других современных публикаций о Шолохове. Так, в одной из недавно вышедших монографий аналогичное суждение не только поддерживается, но и конкретизируется: «Гибель Григория неизбежна, что знаменует и смерть прежнего, старого тихого Дона… Возвращение Григория Мелехова домой к сыну – это окончательное прощание с героем. Герой приходит домой на смерть. Невозможно представить себе Григория Мелехова, участвующего в строительстве новой колхозной, неказачьей жизни».
Такого рода представления сегодня активно вторгаются и в практику преподавания творчества Шолохова в школе. Например, профессор Пермского педуниверситета Г. Ребель в своих методических рекомендациях по поводу изучения «Тихого Дона» утверждает, что у Григория Мелехова «нет будущего. Финал шолоховской эпопеи открыт в неотвратимую для Григория Мелехова гибель».
Подобные суждения противоречат не только логике развития художественного образа, но и народному восприятию его сущности. Вспомним, как читатели «Тихого Дона» обращались к его автору в 30-е годы с просьбой сохранить герою жизнь, а во время Великой Отечественной войны многие искренне интересовались, где в настоящее время находится Григорий Пантелеевич Мелехов, в каком колхозе работает или в какой части сражается с фашистами.
Известно, что и сам Шолохов, говоря о Григории, подчёркивал, что в его судьбе запечатлены обстоятельства жизни многих из донских казаков, в том числе и тех, кто принял советскую власть и наладил свою жизнь в новых условиях. Так, в 1951 году, находясь в Болгарии, в интервью местным журналистам он заявил, что «советская власть вывела людей типа Григория из тупика, в каком они оказались. Некоторые из них избрали окончательный разрыв с советской действительностью, большинство же сблизились с советской властью».
Разумеется, позиции, разделённые семью десятилетиями, имеют не только общие черты, но и различия. Если прежде считалось, что ответственность за трагический финал жизни Григория Мелехова лежит на самом герое, который якобы по своей воле стал «отщепенцем», то теперь нас убеждают в том, что судьба шолоховского героя – это исключительно трагедия раздавленного жерновами истории человека с выжженной дотла душой, а главный смысл финала эпопеи в том, как «послереволюционная жизнь выталкивала Григория Мелехова за свои пределы – на уничтожение». Как бы там ни было, но и в том и в другом случаях Григорию Мелехову, по убеждению критиков, нет места в послеоктябрьской действительности.
Думается, что и одна и другая точки зрения в одинаковой мере упрощают сущность конфликта «Тихого Дона», примитивизируют смысл судьбы Григория Мелехова. При этом сюжетная ситуация чрезвычайно жёстко привязывается к фактам реальности, что сглаживает общечеловеческий, нравственно-философский смысл эпопеи. Бессмысленными и напрасными оказываются в таких трактовках «блукания» шолоховского героя в поисках всеобщей правды, ибо они в любом случае представляются бессильными и бессмысленными в противоборстве с действительностью.
Как справедливо отметила Н.В. Корниенко, «попытка интерпретировать этот грандиозный финал («Тихого Дона». – Ю.Д.) в категориях и на языке политической истории (равно просоветского и антисоветского текста), оптимистические либо пессимистические иллюзии, проведённые аналогии и документы о судьбах прототипов Мелехова – лишь обнажают неглубину неверующего/верующего интеллектуального сознания и обличают нашу неготовность принять «героический смысл человеческой жизни» (выражение С. Франка)».
История общественного восприятия «Тихого Дона» свидетельствует о том, что на всём протяжении его более чем восьмидесятилетнего существования даже в периоды жёсткого идеологического давления читателям удавалось приблизиться к осознанию глубинного смысла произведения.
Сокровенное чувство жизненной правды в самом искреннем её выражении в той или иной мере переживал читатель шолоховской эпопеи, доверившийся голосу её создателя, даже в предвоенное десятилетие. Странные лишь на первый взгляд метаморфозы происходили с теми критиками, которые не принимали «Тихий Дон» по мотивам идеологического свойства. Эстетическое и эмоциональное воздействие книги Шолохова было столь значительным, что оно способно было сглаживать самые категоричные политические убеждения. Многие испытали это на себе. Характерно, например, недоумение, с которым члены Комитета по Сталинским премиям в 1940 году столкнулись с, казалось бы, неразрешимым противоречием в оценке «Тихого Дона». Так, А. Фадеев сокрушался по поводу того, что «Шолохов поставил… нас в затруднительное положение при оценке… там не показана победа сталинского дела, и это заставляет меня колебаться в выбopе». Но для Фадеева было очевидным и другое – то, что в конечном итоге определило его решение: «Это исключительно талантливое произведение, и как будто двух мнений не может быть, любой человек прочтёт и скажет: «Это произведение, равного которому трудно найти».
Такие чувства по отношению к «Тихому Дону» испытывал убеждённый большевик, один из «неистовых ревнителей» коммунистической идеи, в годы Гражданской войны с оружием в руках отстаивавший её в дальневосточной тайге и на кронштадтском льду. Великий парадокс состоял в том, что в то же время и с тем же душевным трепетом читалась книга Шолохова людьми, которые находились по другую сторону баррикад. Сегодня хорошо известны воспоминания одного из главных руководителей так называемого Вёшенского мятежа, столь ярко изображённого в «Тихом Доне», Павла Кудинова, который после разгрома восстания бежал за границу и проживал, как и многие его односумы, вплоть до своей смерти в Болгарии. Так вот этот человек признавался: «Читал я «Тихий Дон» взахлёб, рыдал-горевал над ним и радовался – до чего же красиво и влюблённо всё описано, и страдал-казнился – до чего же полынно-горька правда о нашем восстании. И знали бы вы, видели бы, как на чужбине казаки-батраки – подёнщики собирались по вечерам у меня в сарае и зачитывались «Тихим Доном» до слёз и пели старинные донские песни».
Шолохов рассказал о кровавой вакханалии Гражданской войны с такой степенью правды, что это приняли сердцем, нередко вопреки идеологическим убеждениям, даже те, кто представлял наиболее непримиримые силы во враждующих лагерях. И в том, что над страницами донской «Илиады» склонили головы, не в силах сдержать рыданий, и белогвардейский офицер, и правоверный большевик, проявилась великая, спасительная для духовного самостояния нации миссия Шолохова. Уже тогда, в предвоенное десятилетие, можно сказать, в самом эпицентре гибельного разлома, ощущение объединяющей силы «Тихого Дона» воспринималось наиболее прозорливыми соотечественниками как дело очевидное. Думается, что именно эту интегративную роль Шолохова имел в виду замечательный русский прозаик И.И. Катаев, когда незадолго до гибели утверждал: «Шолохов – единственный из нас, кто, по-моему, живёт так, как нужно, и иногда мне кажется, что он один работает за всех нас» (Красная новь, 1935. № 5. С. 186).
Сегодня вряд ли кто из писателей отважится на подобную искренность, но становится всё более очевидным, что если мы действительно хотим осмыслить во всей глубине истоки и сущность нашей трагической истории, понять, что с нами произошло и происходит, мы с неизбежностью, как бы ни отвлекали нас от этой центральной задачи авторы всяческих «версий», придём к необходимости постижения смысла великого создания Шолохова. Теперь уже, разумеется, с учётом целостного опыта запечатлённого и предсказанного им русского XX века.
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345
Комментарии:
