Текст книги "Литературная Газета 6349 ( № 48 2011)"
Автор книги: Литературка Литературная Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Место встречи
Место встречи
Центральный Дом литераторов
Малый зал
8 декабря – Союз писателей Москвы. Торжественное открытие ежегодных литературных семинаров, начало в 18.30.
9 декабря – Лидия Григорьева, книга избранного и её «Звёздный сад», начало в 18.30.
11 декабря – Союз писателей Москвы. Вечер закрытия совещания молодых писателей, начало в 18.30.
12 декабря – Клуб книголюбов имени Е.И. Осетрова, вечер памяти поэта и искусствоведа В.М. Василенко (1905-1991), ведущий – Борис Романов, начало в 18.00.
13 декабря – очередное заседание Клуба прозаиков, ведущая – Лариса Румарчук, начало в 18.30.
Классики XXI века
Страстной бульвар, 8
8 декабря – презентация поэтической книги Анны Аркатовой «Прелесть в том» (М.: Воймега, 2011), начало в 19.30.
Российско-немецкий дом, зал «Берлин»
Малая Пироговская, 5
8 декабря – литературный клуб «Мир внутри слова», вечер художественного перевода, ведущая – Елена Зейферт, начало в 19.00.
Литературный салон Андрея Коровина в Булгаковском доме
Б. Садовая, 10
12 декабря – вечер, посвящённый 65-ле[?]тию поэта Леонида Губанова (1946-1983), начало в 20.00.
Вековечные слово и слава
Вековечные слово и слава
ЛИТКАРТА
Нил ГИЛЕВИЧ
Народному поэту Беларуси Нилу Сымоновичу Гилевичу исполнилось 80 лет. Заслуженный деятель науки, лауреат Государственной премии имени Янки Купалы, профессор, он долгое время возглавлял Союз писателей Беларуси. Подготовил 23-томное собрание сочинений. Многие произведения, в том числе роман в стихах «Родные дети», стали белорусской классикой. Автор книг «Песня в дорогу», «Предвеснье идёт по земле», «Большак», «Перезвоны», «Листья подорожника», «Заветное», «Октавы»[?] Его перу принадлежит и легендарная поэма «Сказ про Лысую гору».
ВМЕСТО МОЛИТВЫ
Если есть, судьба, ты надо мною,
Об одном прошу я: не позволь
С ложью и с неправедной душою
Доживать мне век на свете свой.
Душу не отдай в неволю гномам,
А взбунтуй её и распали,
Чтобы в ней и молниям, и громам
Бушевать от неба до земли!
ВЫ ШУМИТЕ, БЕРЁЗЫ
Вы шумите, шумите
Надо мною, берёзы,
Колыхайте, взвивайте
Свой напев вековой.
А я лягу-прилягу
Возле тракта былого,
На душистом прокосе
С недоспелой травой.
А я лягу-прилягу
Возле тракта былого,
Головой на пригорок,
На былинный курган.
А уставшие руки
Вольно вширь я раскину,
А ногами в долину -
Пусть накроет туман[?]
Вы шумите, шумите
Надо мною, берёзы,
Осыпайте, милуйте
Лаской землю свою.
А я лягу-прилягу
Возле тракта былого:
Издорожился что-то -
Я немного посплю.
***
Далёко в поле, на пригорках варновских,
Где шумы всех курортов далеки,
Симфонию времён ещё доварварских
Играют в триста скрипочек сверчки.
За утаённым здесь кустом и кустиком,
На весь простор без меж и без границ,
Озвученная неземной акустикой,
Языческая музыка гремит.
И кажется, весь мир вдруг ею полнится, -
Она и сквозь меня уже поёт
И вопрошает: "А тебе запомнится,
Как в листьях яблонь лунный свет цветёт?"
Вся на земле как будто не вмещается, -
То, пропадая, улетает ввысь,
То вновь из-под луны к нам возвращается -
Ведёт вглубь ночи и куда-то вниз.
Всё дальше, дальше за тропой былинною,
Где ароматом августа пьянит,
Где песнею извечною, старинною
Сама земля болгарская звенит.
Забуду много музыкантов важненьких,
Но и пред смертью я припомню вновь
Далёко в поле, на пригорках варновских,
Языческие скрипочки сверчков.
***
Замирает,
Стихает
Моя золотая дубрава,
Осыпает,
Роняет на дол
Свой печальный убор.
Не звенит и не льётся
Здесь речь, потерявшая право,
Только шорох сухой под ногами,
Как некий укор.
А недавно ж ещё,
Да, в начале недолгого лета, -
Что же делалось здесь! -
Удивляло, ласкало, цвело[?]
Как же всё бушевало
Листвою, травою и светом,
Как здесь всё гомонило
И пело,
Гудело,
Звало!
Сколько радости слышалось
В каждом разбуженном звуке!
Сколько силы вмещалось
И в цокот,
И в стрекот,
И в свист!
Жаждал каждый росточек
Возвыситься кроной в округе,
Каждый листик хотел
Превратиться в огромнейший лист.
Где же делись теперь
Вековечные слово и слава?
Только шорох сухой под ногами,
Как некий укор[?]
Замирает,
Стихает
Моя золотая дубрава,
Осыпает,
Роняет на дол
Свой печальный убор.
***
Там, где учился и пахать, и сеять,
Откуда песню в мир понёс свою,
Я с побелевшей головой стою
И слушаю осин печальный шелест.
И слышу я, как листья зашептались,
да так, что слух куда не знаю деть:
"А стал ли ты счастливей тех, кто здесь
Пахать и сеять всё-таки остались?"
Перевёл с белорусского Изяслав КОТЛЯРОВ
«Полоцкая ветвь» растёт
«Полоцкая ветвь» растёт
И сказочной судьбы Емели,
А корни кровного родства,
Чтоб навести порядок парке,
Лишь только сыплется листва
В моём слегка увядшем парке.
Возникнув в ноябре 1994 года в Полоцке, творческий союз «Полоцкая ветвь» стал, по сути, первым в Республике Беларусь альтернативным писательским сообществом. Застрельщиком идеи был поэт Олег Зайцев. Именно с его подачи и при самом активном его участии были налажены связи с русскоязычными авторами из всех регионов Беларуси.
«Полоцкая ветвь» издаёт газету «Вестник культуры» («Слово писателя»), а с 1994 года – литературно-публицистический журнал «Западная Двина». С 2009 года при творческом объединении действует собственное издательство «Литературный свет». «Полоцкая ветвь» раз в два года проводит уникальный на постсоветском пространстве Межрегиональный литературный конкурс «Поэт-Артист» (проходил уже четырежды).
Олег ЗАЙЦЕВ
Прозаик, литературный критик, автор трёх книг стихов. Награждён литературной премией «Молодая гвардия», дипломами Конгресса литераторов Украины, Российско-итальянской академии Феррони, Беллитсоюза. Живёт в Минске.
***
Когда я вижу девушку в штанах,
То ощущаю всей своею кожей,
Что не мужчина я, а брат-монах,
И раздражение меня безмерно гложет.
Зачем упаковали в брюки вы
Всё естество и прелесть дивных ножек:
Спасаясь от изменчивой молвы
Или от мира глянцевых обложек?
Коленей ускользающий изгиб,
Упругость бёдер, матовую бледность
Всей кожи, чтобы не погиб
Мужчина, вы скрываете, как бедность.
Но эта бедность роскоши сродни,
Орудие, с которым трудно сладить,
Пусть будут ножки ваши век видны,
Пусть не коснутся брюки этой глади.
Вы в юбке восхитительны, и в том
Вины нет вашей, такова природа:
Мужчина в брюках вертится вальтом
У голых ножек дамы, ведь охота[?]
В монахи подаваться – ни за что,
Но раздраженья что же тут причиной?
Наденьте юбку, девушка, а то
Я начинаю путать вас с мужчиной.
***
Подошва, как древесный срез:
По миллиметрам мерю вёсны[?]
Жизнь привязалась – позарез
Ей нужен мой бедлам несносный.
Но в чехарде рутинных дел
И в частоколе разговоров
Нежданно цели разглядел
Судьбы, её лихих узоров.
И, вдруг узрев такой расклад,
Прочувствовав всем нервом спешку,
Я ощутил, что стал крылат,
Что не похож ничуть на пешку.
Хожу не гоголем – ладьёй
Плыву, одолевая мели,
Ища не ключик золотой
И сказочной судьбы Емели,
А корни кровного родства,
Чтоб навести порядок парке,
Лишь только сыплется листва
В моём слегка увядшем парке.
Лишь только дерева шумят,
Как эхо чьих-то ближних судеб[?]
Каблук мой сточен и помят,
За что сапожник не осудит.
Александр РАТКЕВИЧ
Прозаик, литературный критик, автор девяти книг стихов. Лауреат Международной премии «Звезда полей – 2010» имени Н. Рубцова, Международного литературного фестиваля «Славянские традиции – 2010», награждён Комитетом по делам религий и национальностей при Совете Министров Республики Беларусь благодарственным письмом «За приобщение граждан к духовным ценностям[?]» за телепередачу «Религиозные мотивы в поэзии» из цикла «Поэты за круглым столом», который два года вёл на местном телеканале. Живёт в Полоцке.
***
Как писали в начале века,
так же пишем мы и в конце,
так же рыщем по дну сусека,
чтобы рифмы сыскать в грязце.
Как и прежде, струны анафор
мы пытаемся оживить
и ласкающий бриз метафор
необычностью окрылить.
Те же темы владеют нами,
те же чувства сокрыты в нас,
над бессонными голосами
те же – молнией – вспышки фраз.
И такие же ритмов звоны
околдовывают в ночи
слуха нашего перепоны,
лики наши в огне свечи.
Неужели и мы вторичны
в океане добра и зла?
Век закончится феерично,
мы как спички сгорим дотла.
ПОПЫТКА ФАТУМА
Зачем спешить, куда спешить? -
коварно время;
настанет день – не буду жить:
сорвётся стремя.
Вчера, сегодня ли рождён? -
пойми попробуй;
к последней дате пригвождён,
как крышка к гробу.
С гвоздя сорваться мудрено,
а если – всё же,
то упаду не как бревно,
как шрам на коже.
Разгладить прожитого суть?
Пожалуй, это -
как изваяние разуть,
лететь кометой.
А если скорость есть за смерть -
в глазу полено,
то сквозь былую круговерть
день – по колено.
В конце спрошу себя: скажи,
спешил к обедне?
Хватало времени, а жи...
была намедни.
Рита КРУГЛЯКОВА
Печаталась в коллективном сборнике мозырских поэтов «Мой Мазыр – мой Парнас», в районных, областных и республиканских периодических изданиях. Живёт в Мозыре.
МОТЫЛЁК
Скучно, грустно, куда уж хуже?
Я уже умерла почти.
Даже ты мне сейчас не нужен:
Разжимаю кулак – лети
Мотыльком в голубую бездну
Бесконечно пустых небес.
Может, где-то и я воскресну
Так, как ты для другой воскрес.
Как и ты, колокольным звоном
Возвещу: я пришла опять
И на тоненьком льду оконном
Буду профиль твой рисовать,
От безумья ли, от бессилья
Дав пролиться (пустым) слезам,
Отрывать золотые крылья
Пролетающим мотылькам.
***
Кто сказал, что я умру
Этим пикам, этим червам?
Отвергаю тишину
Роком, режущим по нервам.
Отвергаю темноту
Ночи снегом самым белым.
Отвергаю немоту
Губ своих, движеньем тела
Смыв предельную черту
Океаном слёз солёных.
Отвергаю пустоту
Взглядом глаз твоих влюблённых.
***
При аловато-жёлтом первом свете,
Умывшаяся утренней росой,
К тебе, мой ненаглядный, на рассвете
Приду простоволосой и босой,
Вобрав в себя дурман лесной и пену
Стремительных бурлящих русских рек,
Тебе на шею, милый, я надену
Таинственный волшебный оберег
И упорхну в туман, подобно птице,
В полёте не изведавшей преград,
Оставив за собой в твоей светлице
Цветов и трав весенних аромат.
Александр КЛЮЧНИКОВ
Поэт, литературный критик. Автор двух книг стихов. Живёт в Минске.
***
В руке – мечта, на сердце – плесень
отгнивших чувств, и тихо плещет
по венам пульс пустой, зловещий,
как ритм потусторонних песен,
как колокол погоста. Слышишь
упругий крови звук ненужный?
Наружу просится, наружу.
Всё тише просится, всё тише.
Всё глуше пульс души усталой,
всё чище сердце и дыханье.
Стекут в траву воспоминанья,
стечёт мечта по пальцам алым.
***
Льдом
стало правды слово.
В чужом,
но крепком коктейле:
днём
ты считалась феей,
нолём
стала в полшестого.
Дымом
вдохнуло сердце.
Мимо
беззвучных терций,
мимо
анкетных специй
в зиму
открылась дверца.
Пламя
сожжёт все корни.
С нами
случился вторник.
Сами
мы среду стёрли
с ткани
своих историй.
Сами...
Не зверь, не птица -
камень
в окно стучится.
В шрамах
сердца – не лица.
Amen.
Пора...
Алёна ЗАНКОВЕЦ
Прозаик, автор сборника стихов «Такой же свет» (2001). Публиковала стихи и рассказы в газетах «Вестник культуры», «Знамя юности», журналах «Немига литературная», «Женский журнал», альманахе «Интерлит», антологии «Современная русская поэзия Беларуси» и др. Живёт в Минске.
***
И просто быть с тобой.
Стоять к руке рука.
Прищурившись, рассматривать ресницы.
Читать тебя, как чистые страницы,
Ни слова не узнав наверняка.
И просто быть с тобой.
Смотреть в твои глаза.
Под проливным дождём идти куда попало.
Забыть про всё, что я когда-то знала,
И верить в то, что ты мне рассказал.
И просто быть с тобой.
По улицам бродить,
Влюблённостью своей дразня прохожих.
С ума сходить и умирать, но всё же
Дышать, любить и долго-долго жить,
Чтоб просто быть с тобой.
***
О чём говорить? Различаю приметы:
Мне неинтересны сомненья квартета -
Не слушаю музыку в зале концертном.
Слышу тебя.
Колышутся лица прохожих, как знамя.
Я раньше не верила или не знала:
Их нет. Есть тревога пустого вокзала.
Вижу тебя.
Но все ожидания были несхожи.
Теперь в них единственный смысл заложен.
Как мартовский ветер я чувствую кожей -
Жду тебя.
Владимир ДЕМИДОВ
Стихи печатались в коллективных сборниках «Пространство свирели», «Прыстанак душы», «Званы памяцi», журнале «Западная Двина», газетах «ЛiМ», «Вестник культуры», «Борисовские новости». Живёт в Борисове.
ТВОЙ ДЕНЬ
Ломали копья донкихоты
О твёрдые щиты зеркал.
И, как всегда, свою свободу
Ты в долгий ящик запирал.
Ложился рано, сигаретой
Подсвечивая горечь слёз.
Всё ждал кого-то до рассвета,
Всё слушал полустёртых «Дорз».
Привычно тени на обоях
Вращались по оси земной,
Гитару так и не настроив,
Сосед вёл диалог с женой.
Дай Бог им счастья -
Год от года
Ты их всё реже понимал[?]
Пора, мой друг,
Ступаем в воду
Непредсказуемых зеркал!
Пора, пора, -
Подтянем шпоры,
Заломим рыцарский берет[?]
Чтоб полевых цветов букет
Забросить в форточку сеньоры.
ИЗ ТЕНИ
Ночь не спать
И чувствовать, как ложь
Ядовито заползает в память.
Протянуть ладонь -
И сердце ранить
О кухонный позабытый нож.
И, ступив на лунный переплёт,
Лёгший на пол от окна пустого, -
Понимать:
Она давно живёт
Исходя из самого простого.
Лучше не тревожить
Мир теней,
Где влюблённым вторили застолья.
Кто связал двух белых
Лебедей
Шеи
Расторгающею болью?
Звёзды оперы XXI века
Звёзды оперы XXI века
Многие талантливые певцы сотрудничают с Владимиром Спиваковым и его коллективами ещё в начале творческого пути. Руководство НФОР видит в продюсировании молодых талантов (своих будущих партнёров) одну из важнейших сторон своей деятельности. С течением времени недавние дебютанты в партиях «второго плана» получают всё более престижные ангажементы и выходят на высший уровень, становясь премьерами крупнейших оперных компаний. В этом ряду и участники абонемента «Звёзды оперы XXI века» Дмитрий Корчак и Василий Ладюк.
Оба певца – воспитанники Академии хорового искусства имени В.С. Попова, ученики профессора Дмитрия Вдовина, лауреаты молодёжной премии «Триумф» и нескольких престижных международных конкурсов. В их числе такие известные вокальные состязания, как конкурс имени Франсиско Виньяса в Барселоне и Operalia Пласидо Доминго. Дмитрий Корчак – один из лучших молодых исполнителей бельканто, выступающий на престижных оперных подмостках мира (Ла Скала, «Опера де Бастий», Ковент-Гарден, «Метрополитен-опера» и другие). Один из популярных российских молодых баритонов Василий Ладюк, принимая предложения западных компаний, будь то театр «Лисео» в Барселоне или Хьюстонская опера, отдаёт предпочтение работе на родине. Он остаётся верен труппе московского театра «Новая опера» имени Е.В. Колобова, поёт в постановках Большого театра России, Мариинского и Михайловского театров в Санкт-Петербурге.
В программе – арии и дуэты из опер Доницетти, Россини, Беллини, Верди, Бизе
23 декабря, Светлановский зал Дома музыки, 19.00
Чириковский прецедент
Чириковский прецедент
КНИЖНЫЙ
РЯД
Е.Н. Чириков. Отчий дом / Вступительная статья и комментарии М.В. Михайловой . - М.: Эллис Лак, 2010. – 784 с. – 2500 экз.
В начале ХХ века в интеллигентской среде был популярен стишок: «Весь век прожил, чирикая, Заслуга не великая». Пустили в ход стишок тогдашние пиарщики после так называемого чириковского инцидента. 18 февраля 1909 года в петербургской квартире актёра Н. Ходорова «литературная общественность» благоговейно внимала чтению перевода с идиш пьесы Шолома Аша. Пьеса Аша называлась на выбор – «Голубая кровь» или «Белая кость». Обсуждение свелось к безудержным восхвалениям. Сбил температуру Евгений Николаевич Чириков. Это был короткий период его большой славы. Пьесы Чирикова шли в петербургской Александринке, в московских МХАТе и Малом театре, в Киеве, Харькове и на многих сценах русской провинции. Театр Корша в Москве и Новый театр в Петербурге поставили драму Чирикова под названием «Евреи», созданную потрясённым драматургом по следам кишинёвского погрома в 1904 г.
Предисловие к драме написал, между прочим, будущий «вождь украинского народа» Симон Петлюра: «Страдания Нахмана из „Евреев“ Чирикова вызовут глубокое сочувствие у каждого, кто не принадлежит к этому народу, которому по воле исторической судьбы выпало нести тяжкий крест притеснений и насилий». В Тифлисе роль Нахмана играл сам молодой Мейерхольд! В Берлине, Лондоне и Нью-Йорке в этой роли блистал великий Орленев.
Чириков в не бедной именами русской литературе того периода вовсе не «чирикал». Его широко печатали на немецком, английском и французском языках. Его пьесы ставили в Германии, Австро-Венгрии, Швейцарии и США. До революции вышло 17-томное собрание его сочинений. В общем, не чужой был Евгений Николаевич на этом празднике жизни. И в антисемитизме его мог заподозрить только безумный. Но в тот злополучный вечер писателя то ли укусила ядовитая муха, то ли он махнул лишнюю рюмку водки. Во всяком случае, Чириков сделал в присутствии «прогрессивной интеллигенции» то, что в её присутствии делать нельзя ни в коем случае в видах хотя бы самосохранения, – он сказал, что думал и чувствовал.
Что же? «Я вот чего не понимаю, господа, – сказал Чириков. – Вы в один голос хвалите чисто бытовую пьесу, в то время как меня, Евгения Чирикова, регулярно разносите в своих критических статьях за низменное бытописательство. По[?]трудитесь объясниться и проч.» Согласитесь, заявление совершенно невинное и вопросов национальной политики не касающееся. Но известный петербургский критик, почуяв запах крови, немедленно отреагировал, высказавшись в том смысле, что человек, не вполне знакомый с многовековой еврейской традицией, не в состоянии понять, как в обычном быту еврейской семьи отражается высокий трагизм. Чириков, написавший пьесу именно и как раз о «высоком трагизме в быту», закусил удила. «Ах, вот как! – воскликнул он. – Коли мы, русаки, не можем понять еврейского быта, то и вам, евреям, недоступно пониманье быта русских, и поэтому печально, что лишь критики-евреи мне оценивают пьесы». И прочее в том же духе.
На следующий же день в еврейской газете появилось открытое письмо, в котором несчастного Чирикова обвиняли[?] правильно, в антисемитизме! Чириков снова не сдержался и ответил[?] Скандал, раздутый прессой, вышел сродни «делу Бейлиса». За Чирикова публично не заступился никто из коллег. Куприн в знаменитом письме Ф. Батюшкову, из-за которого автор пронзительнейшего «Гамбринуса» до сих пор слывёт если не антисемитом, то сочувствующим, писал: «Чириков[?] в столкновении с Шоломом Ашем он был совсем не прав. Потому, что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать – кусай! А он не укусил, а только послюнил». Не хочется и представлять, что было бы, если бы «укусил». Как говорится, и в шапке дурак, и без шапки дурак. Отмыться до конца от «чириковского инцидента» Чирикову так и не удалось – ни на Родине, ни в эмиграции.
Как ни странно, сторону русского литератора принял идеолог сионизма одессит Владимир (Зеев) Жаботинский: «Когда евреи массами кинулись творить русскую политику, мы предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для русской политики, ни для еврейства[?] Теперь евреи ринулись делать русскую литературу, прессу и театр, и мы с самого начала с математической точностью предсказывали и на этом поприще крах». Но идеолога в антисемитизме не обвинишь.
Нельзя сказать, что литературная судьба Чирикова-эмигранта сложилась горше, чем у многих собратьев по перу. В 1961-м в Москве была издана книга его повестей и рассказов. В 1982 году была защищена диссертация, посвящённая, правда, дореволюционному творчеству Чирикова. В 1988-м некто защитился по его драматургии. В 2000 году в Минске вышел роман «Зверь из бездны», а в Москве – сборник, куда вошли кроме «Зверя» сказки и рассказы. В 2007 году в Доме-музее Марины Цветаевой прошла конференция «Е.Н. Чириков: возвращение к читателю» (Марина Ивановна, всегда шедшая поперёк потока, общалась с изгоем в Чехословакии и нежно его любила).
Но главное детище Чирикова, его, так сказать, «Война и мир», семейная сага «Отчий дом», вышла в издательстве «Эллис Лак» только в прошлом году. В аннотации грандиозное произведение аттестовано «романом в пяти частях, дающим широкий исторический срез российского общества на рубеже XIX и XX столетий». Так оно и есть! Вот только читать его и анализировать этот «чириковский прецедент» критики поостереглись – или поленились. Ведь «Отчий дом» в шорт-лист «Большой книги» не войдёт – всуе и трудиться. Потому и оперативная «ЛГ» запоздала с рецензией, что одолеть 800-страничную эпопею никто не взялся.
Роман, однако, замечательный. Дворянское гнездо Симбирской губернии Никудышевка, принадлежащее к моменту изображения захудалому, а некогда блиставшему роду князей Кудышевых, на глазах превращается в «зверинец». Такую кличку даёт перегрызшимся меж собой родственникам, в том числе и троим собственным сыновьям, старейшина рода – Анна Михайловна. «Дети одной семьи, рождённые на протяжении менее одного десятилетия, братья казались людьми трёх взаимно отрицающих друг друга поколений» – это уже определение автора. Павел, год просидевший в тюрьме за вольнодумство, превращается из революционера-народника в политического интригана. Дмитрий, приживший в ссылке сына от якутки, становится игрушкой в руках провокатора Азефа. Григорий после смятений и блужданий уходит в монастырь.
Кто победит: народники или марксисты? Либералы или почвенники? Христос или Антихрист? Разве что на первый вопрос романа мы знаем ответ, и то не до конца. Конечно, в «Отчем доме» много наивного, ещё больше, как говорил Розанов, «неясного и нерешённого». Чего стоит карикатурный злодей Ленин, изображённый Чириковым! Но всё искупается простым и стремительно забываемым в мутном премиальном потоке счастьем чтения. Как пишет аспирантка МГУ А. Назарова, одна из немногих аналитиков эпопеи: «Чириков на базе семейной хроники создаёт новую жанровую форму – хронику общественно-политической жизни и умонастроений русского общества. [?]следуя традиции исторического романа Серебряного века, писатель создаёт собственный исторический миф, тем самым освобождаясь от созданного критиками образа простого бытописателя, не способного к глубоким философским обобщениям».
Георгий СЕМИКИН
