Текст книги "Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал (СИ)"

Автор книги: Лилия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Бери, – сказал Рык грубо. – Не ломай госпожу.

Руми протянул руку.

Ильма вдруг перехватила его пальцы. Молча. Не запрещая, а спрашивая взглядом.

Мальчик замер. Потом убрал руку и спрятал её за спину.

– У меня есть Клык, – сказал он.

Эвена улыбнулась.

– Клык не согреет руки.

– Зато не попросит потом долг, – сказал Нэйт.

Вот теперь её лицо изменилось. На миг. Достаточно, чтобы я увидела настоящую Эвену под гладкой кожей будущей хозяйки. Женщину, которую раздражало не сопротивление само по себе, а то, что его видели другие.

Она выпрямилась.

– С такими детьми трудно работать. Теперь я лучше понимаю тревогу Совета.

– Это не тревога, – сказала я. – Это страх потерять удобную жестокость.

Эвена подошла ко мне вплотную. Для двора мы, наверное, просто стояли рядом. Но её голос стал таким низким, что услышать могла только я.

– Уберите себя отсюда сами, Ливия.

Я не отвела взгляда.

– Иначе?

Её губы едва шевельнулись в улыбке.

– Иначе я покажу Астору, почему этих детей нельзя оставлять живым сердцем стаи.

Глава 6. Женщины, которые молчали

Эвена сказала это так спокойно, что со стороны её слова могли показаться обычным предупреждением.

Она стояла совсем близко, в чистом дорожном плаще, с лицом будущей хозяйки стаи, которая приехала раздать детям тёплые рукавицы и сладости, а заодно напомнить всем, кто здесь имеет право называться милосердной. На её губах ещё держалась лёгкая улыбка, но глаза уже не улыбались. В них была не ревность и не обида женщины, чьё красивое представление испортили у всех на виду. Там была холодная, расчётливая уверенность человека, привыкшего, что чужие жизни можно двигать, как фигурки на доске.

– Вы правда думаете, что я испугаюсь? – спросила я.

– Нет, Ливия. Я думаю, что вы пока не понимаете, чего именно надо бояться.

Её голос не поднялся, но в нём исчезла вся прежняя мягкость. Она больше не играла для двора, потому что эту фразу предназначала только мне. За моей спиной дети всё ещё стояли у барака. Руми прижимал к себе Клыка, Нэйт смотрел на Эвену с ненавистью, Ильма держалась так неподвижно, словно любое движение могло выдать её страх. Я чувствовала их присутствие кожей. Если я отступлю сейчас, они увидят не осторожность. Они увидят подтверждение тому, что взрослые уходят, когда становится опасно.

– Я видела, чего надо бояться, – сказала я. – Прошлой ночью. И это было не детское упрямство.

Эвена чуть наклонила голову, будто пожалела меня.

– Вы провели на заставе одну ночь и уже решили, что знаете границу лучше тех, кто удерживает её годами?

– Нет. Я решила, что знаю достаточно, чтобы не принимать ваши подарки за доброту.

Её взгляд скользнул к сундуку, где яркие вещи лежали нетронутыми. После того как Нэйт бросил деревянного волка в грязь, никто из детей больше не потянулся к подаркам. Даже самые младшие смотрели на рукавицы, ленты и сладости с тем же выражением, с каким смотрят на блестящий капкан: красиво, желанно, но лучше не подходить.

Астор сделал шаг к нам.

– Что здесь происходит?

Эвена повернулась к нему первой. На её лице снова появилась та безупречная сдержанность, которую она умела надевать быстрее плаща.

– Я лишь посоветовала Ливии не превращать своё временное пребывание здесь в новый повод для раздора. После ночного нападения заставе нужна тишина, а не женская борьба за влияние.

Женская борьба.

Как ловко она это сказала. Вся боль детей, списки с серыми метками, документы с подписями, изменённый отчёт, старый лаз, ночь новолуния – и всё это можно было свести к тому, что две женщины не поделили место возле альфы. Так проще. Так удобнее. Стая всегда легче верит в женскую зависть, чем в собственную жестокость.

– Если вы называете правду борьбой за влияние, – сказала я, – значит, боитесь не меня. Вы боитесь, что её услышит кто-то ещё.

Астор посмотрел на меня. В его лице читалась усталость после дороги, ночи, двора, архива и наших бесконечных столкновений. Но теперь, кроме усталости, там было напряжённое внимание. Он уже видел подпись под усиленным законом. Слышал от Варра о первом отчёте. Видел, как дети отказались от подарков Эвены. Прежний порядок ещё держал его, но трещины шли всё глубже.

– Эвена, – сказал он, не отводя взгляда от меня, – ты вернёшься в крепость.

Она замерла лишь на мгновение. Другой бы не заметил, но я стояла рядом и увидела, как её пальцы сжались на застёжке плаща.

– Сейчас?

– Сейчас.

– После того, как бывшая жена при всех оскорбила меня и поставила под сомнение решения Совета?

– После того, как я сказал, что люди рода Роут покинут двор заставы.

Эвена улыбнулась. Не мне – ему.

– Ты уверен, что хочешь решать это при детях?

– Именно при них, – ответил Астор. – Здесь слишком долго решали без них.

Воздух возле нас изменился. Нэйт перестал смотреть на Эвену и перевёл взгляд на Астора. Недоверие никуда не ушло, но в нём впервые появилась настороженная попытка понять, что именно происходит. Варр у колодца не двигался. Рык стоял у навеса с таким лицом, словно хотел вмешаться, но не знал, на чьей стороне безопаснее быть.

Эвена это тоже почувствовала.

– Хорошо, – сказала она. – Я уеду. Но не думай, Астор, что крепость примет происходящее здесь как твой личный каприз. Совет спросит, почему серым детям позволили диктовать волю альфе, а бывшей жене – поднимать старые бумаги.

– Пусть спрашивает.

– Спросит не только Совет.

Её взгляд на миг задел меня. В нём было обещание. Не громкое, не яркое, но достаточно ясное: она уезжает не потому, что проиграла. Она уезжает, чтобы ударить из места, где у неё больше власти.

Люди рода Роут закрыли сундук. Никто не стал поднимать из грязи деревянного волка, которого Нэйт бросил в лужу. Руми всё ещё смотрел на него, и я поняла, что мальчику больно не за Эвену и не за подарок, а за саму игрушку. В его мире сломанные вещи имели душу, потому что целых почти не было.

Когда повозка Эвены покатила к воротам, Руми осторожно подошёл к луже. Он посмотрел на Нэйта, будто спрашивал разрешения. Тот скривился, но кивнул. Мальчик поднял испачканного деревянного волка двумя пальцами и отнёс к крыльцу кухни.

– Зачем? – спросил Нэйт.

– Он не виноват, что она его принесла, – пробормотал Руми.

Я отвернулась к стене, чтобы не смотреть на ребёнка слишком пристально. Иногда сердце ломается не от больших речей, а от того, как маленький мальчик жалеет игрушку, подаренную женщиной, которая только что угрожала ему и его друзьям.

Астор подошёл ко мне, когда ворота закрылись за повозкой.

– Что она тебе сказала?

Я посмотрела на него и вдруг поняла, как легко было бы сейчас переложить всё на него. Рассказать, потребовать защиты, заставить выбирать вслух. Но это было бы слишком просто и слишком похоже на старую меня, которая несла тревогу мужу и ждала, что он решит, как правильно.

– Сказала, чтобы я убрала себя отсюда сама, – ответила я. – Иначе покажет тебе, почему этих детей нельзя оставлять живым сердцем стаи.

Астор не стал делать вид, что не понял угрозы.

– Живым сердцем, – повторил он.

– Да.

Он повернулся к детям у барака. Те тут же насторожились. Даже Руми, стоявший у кухни с грязной игрушкой в руках, спрятал её за спину.

– Она знает о них больше, чем должна, – сказал Астор.

– Она спросила о документах слишком быстро. Значит, знала, что они есть, или боялась, что я их найду.

– Документы Совета проходят через много рук.

– Но подарки детям она привезла не от имени Совета. От себя.

Он промолчал, и я увидела: он тоже складывает эти куски. Не так быстро, как мне хотелось бы. Не с той решимостью, которую я хотела бы видеть. Но уже складывает.

– Мне нужно вернуться в крепость, – сказал он.

Я встретила его взгляд.

– Конечно.

Он понял, что я услышала не просто сообщение, а уход.

– Не так, как ты думаешь.

– А как?

– Я должен проверить, кто получил запросы с заставы, кто изменил отчёт Лодара и почему Эвена знала о бумагах.

– И пока ты будешь проверять в крепости, здесь останется Рык, который приказал Нэйту молчать, Варр, который привык выбирать меньшее зло, дети, которые боятся новолуния, и я с семью днями, которые Совет постарается сократить.

Астор провёл ладонью по ремню у пояса. Жест был сдержанным, но знакомым. Когда он так делал, значит, приказ уже созрел, но он ещё решал, насколько жёстко его произнести.

– Я оставлю двух своих воинов.

– Для защиты или надзора?

– И того, и другого.

– Честно.

– Ты просила правды.

– Я просила её семь лет.

Он принял это молча. Не отвёл глаз, не попытался оправдаться, не сказал, что сейчас не время вспоминать наш брак. И именно поэтому старая боль вдруг поднялась снова, глухо и тяжело. Было бы легче, если бы он оставался только холодным. Холодного мужчину проще ненавидеть. Сложнее смотреть, как в нём поздно, медленно и неровно просыпается совесть.

– Ливия, – сказал он, – если Эвена решит ударить, она ударит не по мне. По тебе. Или по ним.

– Я знаю.

– Ты не знаешь рода Роут.

– Зато я знаю женщин, которые улыбаются перед залом и режут словами так, чтобы не осталось следов.

Его лицо дрогнуло. Наверное, он вспомнил наш развод. Эвену возле его плеча. Её “сочувствие”. Мою подпись под расторжением.

– Я вернусь до ночи, – сказал он.

– Не обещай того, что зависит не только от тебя.

– Тогда скажу иначе. Я сделаю всё, чтобы вернуться.

Раньше я бы сохранила эти слова, как когда-то сохранила его “ты ждала”. Перебирала бы их в памяти, искала тепло, приписывала ему чувства, которых он не произнёс. Теперь я только кивнула.

– Делай.

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом позвал двух воинов и отдал короткие распоряжения. Один должен был остаться у ворот, второй – при архиве. Варру он велел не допускать исчезновения ни одной бумаги. Рыку – временно отстраниться от работы с младшими до проверки. На этом месте двор дрогнул. Рык побагровел.

– Альфа, – сказал он, – вы отстраняете наставника по словам бывшей жены и серого щенка?

– Я отстраняю тебя до выяснения, почему в первом отчёте Лодара есть сведения, которых нет в документе Совета.

Рык открыл рот, но Варр шагнул рядом с ним.

– Выполни.

В глазах Рыка мелькнуло такое зло, что я невольно посмотрела на Нэйта. Мальчик тоже видел. И, кажется, был не удивлён.

Астор уехал через полчаса.

Его отряд поднял с двора влажную пыль, копыта стучали по камням, пока не исчезли за воротами. Я стояла у сторожки и смотрела ему вслед, не позволяя себе думать о том, вернётся ли он. На заставе оставались дела, которые не могли ждать мужского раскаяния.

Первой ко мне пришла женщина в тёмном платке.

Я увидела её у ворот через час после отъезда Астора. Она стояла рядом с возом, на котором лежали мешки с крупой и связки сухих кореньев для кухни. Невысокая, сутулая, с руками, испещрёнными следами работы. Варр говорил с ней у караульной будки, и по тому, как она всё время оглядывалась на двор, я поняла: она приехала не только с поставкой.

Когда я подошла, она прижала ладонь к груди.

– Ливия Сорн?

– Да.

Она посмотрела на Варра. Тот стоял рядом, не вмешиваясь.

– Мне сказали… – женщина запнулась. – На нижнем тракте сказали, что вы спрашиваете о серых.

– Кто сказал?

– У дорог языки длинные. Ещё сказали, что вы бывшая жена альфы и что вас за это скоро уберут.

Варр поморщился.

– Милада.

– Что? – она резко повернулась к нему. – Я сорок лет молчала, наставник. Дайте хоть раз договорить, пока меня опять не отправили считать мешки.

Имя подошло ей: Милада. В нём было что-то мягкое, но сама женщина выглядела обтёсанной жизнью до твёрдого края.

– Говорите, – сказала я.

Она долго не решалась. Потом развязала узелок у груди и достала маленькую деревянную пуговицу. Простую, детскую, с вырезанной кривой звездой.

– Моего сына звали Олли. Его отправили сюда пять лет назад. На сезон, так сказали. Потом на второй. Потом пришла бумага, что он переведён на дальний рубеж. Я попросила показать место, куда перевели. Мне сказали, что женщинам без родовой защиты туда нельзя.

Она протянула пуговицу мне.

Я не взяла сразу.

– Откуда она у вас?

– С его куртки. Вернули с вещами через год. Сказали, что он не вернулся после дозора. Даже тела не показали. Простите… – Она сжала пуговицу так крепко, что костяшки пальцев побелели. – Я не знаю, зачем пришла. Наверное, услышала, что кто-то наконец спросил вслух, и ноги сами понесли.

За моей спиной кто-то остановился. Я обернулась. Нэйт стоял возле колодца с пустым ведром. Он смотрел на Миладу не с прежней грубостью, а с напряжённой осторожностью.

– Олли был маленький? – спросила я.

– Девять. Он боялся грозы и всё время ел корочки с солью. Говорили, на границе страх пройдет.

Голос её сорвался. Варр опустил глаза.

– У вас есть бумага? – спросила я.

– Копия. Старая, мятая, но есть.

Она достала сложенный лист из-за подкладки платка. Бумага была протёрта по сгибам, видно, её раскрывали много раз. Я взяла её осторожно. Напротив имени Олли стояла отметка: “не вернулся”. Подпись Совета. Печать пограничной службы. Никаких подробностей.

– Я запишу его имя, – сказала я.

Милада подняла на меня глаза.

– Зачем?

– Чтобы он не был только отметкой.

Эти слова, кажется, прошли по двору быстрее ветра. К вечеру пришла вторая женщина. Потом третья.

Одна была служанкой из дальнего постоялого двора, звали её Рана, и я мысленно поморщилась от совпадения имени с болью в боку, но не сказала ничего. Она рассказывала о племяннице Сае, которую отправили после того, как девочка начала слышать звон сигнальной линии во сне. Сая оказалась той самой девочкой, которую я вывела ночью вместе с Тиром. Служанка не знала, что она здесь жива. Когда я сказала, женщина закрыла лицо руками и долго не могла заговорить.

Третья пришла уже в сумерках: высокая вдова с седой прядью у виска. Её звали Ориана. Она не плакала. Положила на стол моей сторожки три листа и сказала:

– Два сына. Один вернулся. Лучше бы мне не думать так, но иногда я думаю, что второму повезло больше.

Я не стала просить объяснить сразу. Она сама рассказала. Старшего вернули после четырёх зим. Он перестал спать в доме, всё время слушал окна, прятал еду под пол, не выносил детского смеха и через месяц ушёл в лес. Его нашли у старого рубежа. Живым, но уже не желающим возвращаться к людям. Младший остался в списке “продлён срок”.

Я записывала имена.

Олли. Сая. Тир. Марен. Лой. Эсса. Вир. Маленький Гельт, которого забрали в восемь лет после смерти отца. Девочка Нира, отмеченная как “неустойчивая к зову”, хотя мать говорила, что она просто видела тени раньше взрослых. Братья Халь и Ронн, отправленные вместе, а возвращён только один.

Женщины приходили не толпой. По одной, по две, через ворота с поставками, через кухню, под предлогом работы, с узлами, корзинами, пустыми кувшинами. Они говорили сначала шёпотом, потом увереннее. Не потому, что стали меньше бояться. Просто страх, который годами держали внутри, наконец нашёл место, куда его можно было положить.

К ночи в моей сторожке стало тесно.

На лавке сидела Милада. У стены стояла Ориана. У двери – служанка Рана, всё ещё с красными глазами после встречи с Саей. Варр несколько раз заходил, смотрел на нас, хотел что-то сказать и уходил. Нэйт сначала крутился во дворе, потом принёс дополнительную свечу, бросил её на стол и буркнул:

– С этой одной вы до утра будете глаза портить.

– Спасибо, – сказала я.

Он сделал вид, что не услышал.

Ильма пришла вслед за ним. Не сразу вошла, остановилась у порога. Руми заглядывал из-за её плеча, прижимая к груди уже двух волков: своего Клыка и грязного, принесённого Эвеной, которого он всё-таки вымыл у колодца. Теперь второй волк выглядел жалко, краска облезла, но Руми, кажется, решил, что раз вещь попала на заставу, её тоже нельзя бросать.

– Можно? – спросила я Ильму.

Она кивнула, но осталась у двери.

Женщины обернулись к детям, и в сторожке сразу стало иначе. До этого они говорили о серых как о своих потерянных, украденных, отправленных. Теперь перед ними стояли те, кто ещё был здесь. Живые. Уставшие. Недоверчивые. С метками на руках.

Рана вдруг сделала шаг к Сае, которая стояла за Ильмой. Девочка узнала её не сразу. Или боялась узнать. Женщина опустилась перед ней на колени.

– Сая.

Девочка смотрела на неё, как на сон.

– Тётя?

Рана протянула руки, но не коснулась, пока Сая сама не сделала шаг. Потом девочка вдруг бросилась к ней с такой силой, что женщина едва удержалась. В сторожке кто-то всхлипнул. Нэйт отвернулся к окну. Руми спрятал лицо в плечо Ильмы.

Ильма смотрела на Саину встречу так, словно перед ней происходило чудо, которое болит.

Я заметила это, но не успела подойти. Нэйт опередил меня. Он встал рядом с ней, не касаясь, просто плечом к плечу. Ильма не отодвинулась.

– Ты тоже хочешь знать? – спросила я очень осторожно.

Она не ответила.

Нэйт посмотрел на меня предупреждающе: не дави. Я поняла. Некоторые двери нельзя открывать рывком, даже если за ними ждёт правда.

– Нам нужна старая книга учёта, – сказал он неожиданно.

Варр, который как раз вошёл в сторожку, остановился.

– Какая ещё старая книга?

– Не та, что вы показывали альфе. Другая. До серых обложек.

Варр нахмурился.

– Откуда ты о ней знаешь?

Нэйт пожал плечом.

– Лодар говорил. Когда был жив. Сказал, раньше детей записывали не по меткам, а по матерям. Чтобы не потерять, откуда они.

Женщины замерли.

– Где она? – спросила я.

Варр провёл рукой по лицу, потом посмотрел на Нэйта.

– Если такая книга была, её могли убрать в старый архив.

– Старый архив – это где? – спросила Милада.

– Под оружейным сараем. Там сыро, половина полок сгнила. После введения серых журналов туда почти не спускались.

– Значит, идём, – сказала я.

Варр покосился на мою повязку.

– Вам бы не ходить по подвалам.

– Я уже поняла, что на этой заставе самое важное всегда лежит там, куда мне не советуют идти.

Он хотел возразить, но вокруг сидели женщины, и у каждой в глазах было имя. Не просьба даже. Требование, которое они сами ещё боялись произнести. Варр взял фонарь.

– Пять минут. И без детей.

– Нет, – сказал Нэйт.

– Нэйт.

– Я знаю, где нижняя полка. Лодар мне показывал. Без меня дольше будете искать.

Варр посмотрел на меня так, словно хотел, чтобы я проявила взрослое благоразумие. Я посмотрела на Нэйта. Он был бледен, но решителен. Для него это было не любопытство. Это была возможность открыть книгу, где дети ещё принадлежали не службе, а тем, кто их любил.

– Он пойдёт, – сказала я.

Варр раздражённо выдохнул, но спорить при женщинах не стал.

Старый архив пах сырой доской, пылью и землёй. Мы спустились по узкой лестнице под оружейный сарай: впереди Варр с фонарём, за ним Нэйт, потом я, придерживая бок, и Милада с Орианой. Остальным женщинам пришлось остаться наверху, иначе тесный подвал не выдержал бы нас всех.

Полки там действительно гнили. Старые книги стояли вперемешку с обрывками ремней, сломанными сигнальными пластинами, коробками с треснувшими печатями. Варр ругался себе под нос, вытаскивая одну связку за другой. Нэйт сразу полез к дальней стене, где нижняя полка почти касалась пола.

– Здесь, – сказал он. – Лодар говорил, с красной нитью.

Мы нашли её не сразу. Пришлось перебрать три стопки, поднять прогнившую доску, оттащить ящик с ржавыми скобами. Когда Нэйт наконец вытянул толстую книгу в потемневшей кожаной обложке, красная нить на корешке была едва видна под слоем грязи.

Он положил её на ящик.

Я открыла первую страницу, и меня пронзила простая, почти невыносимая разница.

В серой книге были столбцы: возраст, основание, срок, долг.

В этой – имена матерей.

“Олли, сын Милады из нижнего двора. Боится грозы. Слышит дальний звон перед бурей.”

Милада закрыла рот ладонью. Её плечи задрожали.

Следующая запись:

“Сая, племянница Раны. Видит следы тени у воды. Любит красные ленты. Не разлучать с вещами из дома без нужды.”

Рана наверху ждала, не зная, что внизу уже нашли её боль, записанную человеческой рукой.

Мы листали дальше. Записи были сделаны разными почерками: старшими наставниками, писцами, возможно, женщинами, которые ещё помнили прежний порядок. Там было то, что не помещалось в серые журналы: кто боится темноты, кто лучше слышит ветер, кому нельзя кричать в спину, кто начинает заикаться от громких приказов, кто делит хлеб с младшими, кто всё время спрашивает о матери.

Нэйт стоял рядом и не дышал.

Я нашла его не сразу. Листы с годами сбились, часть страниц была испачкана. Потом красноватая черта на полях привела к нужной записи.

“Нэйт, сын Миры из крепостной бельевой. Ранний зов сильный. Упрям. За младших дерётся. Мать просила передать: если будет злиться, дать ему работу руками, не запирать одного.”

Я прочитала про себя, не вслух. Но Нэйт, кажется, понял по моему лицу.

– Что там?

Я посмотрела на него.

– Твоя мать знала тебя очень хорошо.

Он резко потянул книгу к себе.

– Покажите.

Я показала пальцем строку. Он читал медленно. Губы двигались беззвучно. Когда дошёл до слов “не запирать одного”, рука его легла на страницу, закрывая запись.

– Она сказала это?

– Здесь так написано.

– Они всё равно запирали.

Голос у него стал плоским, без детской злости. Именно это было страшнее.

Милада вдруг положила ладонь ему на плечо. Нэйт напрягся, но не скинул её. Возможно, потому что она не жалела его громко. Просто стояла рядом, женщина, потерявшая своего сына, и держала руку на плече другого мальчика, которого его мать просила не оставлять одного.

– Надо вынести книгу наверх, – сказала я. – Переписать имена.

– Всю? – спросил Варр.

– Всю.

– Это займёт дни.

– Значит, начнём сегодня.

Нэйт перелистнул ещё несколько страниц и вдруг замер.

– Ильма.

Я наклонилась.

Запись была короче, чем у других, будто сделана поспешно.

“Ильма. Мать – неизвестна по документам Совета. Девочка доставлена после ночного пожара у дальнего ручья. Говорит мало с чужими, поёт, когда боится. При ней была половина медной подвески с именем…”

Дальше край страницы оказался размыт водой. Имя почти исчезло. Видна была только первая буква: “М”.

Нэйт выругался так, что Варр резко посмотрел на него, но не стал одёргивать.

– Она помнит? – спросила я.

– Не говорит.

– Может, не может.

– Это одно и то же здесь.

Мы подняли книгу наверх.

В сторожке женщины встретили нас молча. Когда Милада показала им первую запись об Олли, тишина сломалась. Не рыданиями, не криком. Женщины просто начали подходить к столу по очереди, искать имена, узнавать детали, которые могли знать только матери, тётки, бабушки, старшие сёстры. Красные ленты. Корки с солью. Страх грозы. Привычка спать у стены. Любимая песня. Кривой палец после падения с забора.

Серый закон держался на том, что у детей отнимали не только дом. У них отнимали подробности, которые делают человека человеком.

Теперь эти подробности возвращались.

Ильма стояла у двери. Я видела, как она смотрит на книгу. Взгляд не отрывается, но ноги не идут. Руми рядом с ней теребил ухо Клыка.

– Ильма, – тихо позвал Нэйт. – Там есть про тебя.

Она покачала головой.

– Не надо, – сказал он сразу, удивительно мягко для себя. – Если не хочешь.

Она стояла ещё долго. Потом подошла к столу. Женщины расступились. Я открыла страницу, где была её запись, и повернула книгу так, чтобы она могла видеть.

– Здесь мало, – сказала я. – Но есть подвеска. С буквой “М”.

Ильма смотрела на размытые строки. Лицо у неё не менялось, только пальцы на краю стола стали белыми. Руми сунул руку в карман и вдруг вытащил половинку медной подвески.

– Она у тебя? – спросил Нэйт.

– Ильма дала мне хранить, когда Рык обыскивал барак, – прошептал Руми.

Девочка резко повернулась к нему, но не рассердилась. В глазах её было такое потрясение, что он испугался и протянул подвеску на ладони.

– Я не потерял.

Ильма взяла половинку.

Медная пластинка была тёмная, по краю шёл облом, а на гладкой стороне действительно виднелись две буквы: “Ма”. Не имя. Начало. Обрывок. Но для Ильмы это оказалось больше, чем вся книга.

Она прижала подвеску к груди.

– Мама, – сказала она.

Одно слово.

Не громко. Не для всех. Но оно разошлось по комнате так, что женщины замерли, Нэйт отвернулся, а Руми уткнулся лицом в её рукав.

Ильма впервые за долгое время произнесла слово не из страха перед зовом, не ночью у стены, не в ответ на опасность. Она произнесла его для себя.

Я не стала подходить. Не стала обнимать, утешать, говорить, что мы найдём её мать. Обещание, данное слишком рано, могло стать новой жестокостью. Я только взяла чистый лист и записала сверху: “Ильма. Медная подвеска. Буквы ‘Ма’. Проверить дальний ручей и пожарные списки”.

Нэйт посмотрел на эту запись.

– Вы всё записываете.

– Да.

– Чтобы потом показать альфе?

– Чтобы никто не мог сказать, что этого не было.

Он кивнул. Коротко, без благодарности, но уже без прежнего презрения.

Мы работали до поздней ночи. Женщины диктовали имена, я записывала, Ориана помогала сверять даты, Милада держала свечу, Рана переписывала отдельный список живых детей, которых удалось опознать. Варр принёс ещё две книги и молча положил на стол. Даже он, кажется, понял: после этой ночи прежняя тишина уже не вернётся.

Когда все разошлись, я осталась одна с красной книгой.

Свечи догорали, бок ныл, пальцы были в чернилах. За окном застава спала тревожным, неглубоким сном. Я перелистывала последние страницы, проверяя, не пропустила ли свежие записи, и уже хотела закрыть книгу, когда увидела лист, вшитый в самый конец. Бумага отличалась от остальных: плотнее, белее, с ровными краями. Её добавили позже.

На ней было всего четыре записи.

Все – за последний год.

И напротив каждой стояло основание не Совета и не общей службы границы.

“Личное распоряжение рода Роут.”

Я медленно провела пальцем по строкам.

Первое имя было мне незнакомо. Второе тоже. Третье – смутно отзывалось в памяти по рассказу одной из женщин.

А четвёртое заставило меня забыть о боли в боку.

“Марис. Возраст: восемь лет. Мать: Лиора Роут, младшая ветвь. Направлен на Серую заставу по личному распоряжению Эвены Роут. Причина: ранний зов, нежелательное проявление крови, исключить из линии наследования.”

Я перечитала запись ещё раз.

Потом ещё.

Эвена не просто поддерживала серый закон. Она уже использовала его внутри собственного рода. Отправила ребёнка Роут на заставу, чтобы убрать из наследственной линии.

За дверью скрипнула половица.

Я подняла голову.

На пороге стоял Руми. Сонный, босой, с Клыком в руках.

– Вы нашли Мариса? – спросил он.

Я осторожно закрыла ладонью нижнюю часть страницы.

– Ты его знаешь?

Руми кивнул.

– Его забрали не тени.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как с фитиля свечи упала крошечная искра.

– А кто? – спросила я.

Мальчик прижал Клыка к груди.

– Госпожа с белыми руками. Та, которая сегодня привезла подарки.