Текст книги "Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал (СИ)"

Автор книги: Лилия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 2. Серая метка

Коридор за главным залом оказался длиннее, чем я помнила.

Я проходила по нему десятки раз за семь лет: рядом с Астором после Советов, одна – когда нужно было передать просьбу управляющему, с женщинами сильных родов – после праздничных клятв и зимних собраний. Но раньше этот коридор всегда вёл меня куда-то понятное. В жилое крыло. В библиотеку. В малый зал, где я могла сесть у окна, сделать вид, что всё в порядке, и продолжить жить так, как от меня ожидали.

Теперь он вёл меня из прежней жизни, а за спиной оставался зал, в котором моё имя только что сняли с меня, как ненужное украшение.

Я не сразу пошла в свои комнаты. Сначала остановилась у высокого узкого окна между двумя нишами. За стеклом лежал внутренний двор крепости: каменная брусчатка, конюшенный навес, воины у ворот, серое небо над башнями. Всё было обычным до жестокости. Крепость Вейров не пошатнулась от того, что меня в ней больше не было. Слуги продолжали носить корзины, лошади били копытами, стражники сменялись у арки. Даже ветер шёл по двору так же, как утром.

Только я стала другой.

Я прижала ладонь к порванному рукаву. Ткань расходилась у шва, там, где Нэйт вцепился в меня с силой загнанного зверька. На коже остался след от его пальцев – бледные полосы, которые могли исчезнуть через час. А его слова не исчезали.

Серая застава. Там дети не возвращаются.

Я закрыла глаза, но сразу увидела его лицо: грязное, упрямое, с пересохшими губами и взглядом, в котором просьба уже не верила в ответ. Ему было столько же лет, сколько было бы моему ребёнку, если бы в первый год брака случилось то, чего от меня ждали все эти люди. Эта мысль пришла внезапно и ударила под дых. Я не позволила себе задержаться на ней. Сегодня мне и так хватало ран, в которые не стоило заглядывать без нужды.

У поворота послышались шаги. Я открыла глаза.

Двое стражей, приставленных проводить меня, стояли в нескольких шагах. Один из них был тот самый, что не посмотрел на меня у дверей зала. Теперь он держался ещё напряжённее, словно боялся, что я спрошу о чём-то, на что ему запретили отвечать.

– Госпожа Ливия, – начал он и запнулся. После решения Совета это обращение стало неудобным даже для него. – Вам велено пройти в ваши комнаты.

– Мои комнаты уже не мои, – сказала я. – Но вещи там пока лежат?

Он опустил взгляд.

– Да.

– Тогда проводите.

Мы пошли по галерее. Я не торопилась. Не потому, что хотела растянуть этот путь, а потому что ноги слушались хуже, чем хотелось. После зала тело словно вспомнило обо всём разом: о неподвижности, о чужих взглядах, о тяжести подписанного пергамента, о мальчике, которого увели туда, где ему было страшнее, чем перед Советом. Внутри поднималась дрожь, но я гасила её привычным движением плеч. Бывшие жёны альфы, наверное, тоже должны уходить красиво.

По дороге мне встретились две служанки из бельевой. Они несли свёрнутые покрывала и, увидев меня, прижались к стене. Та, что моложе, машинально присела в реверансе, но старшая дёрнула её за рукав. Неловкость вышла острее открытого оскорбления. Ещё утром мне кланялись как хозяйке крепости. После полудня уже не знали, имею ли я право на этот жест.

Я остановилась.

– Вы видели мальчика, которого вывели из зала? – спросила я.

Младшая испуганно моргнула. Старшая побелела и крепче прижала покрывала к груди.

– Не видели, госпожа.

– Я не спрашивала, что вам велели говорить. Я спросила, видели ли вы.

Та, что моложе, раскрыла губы, но старшая ответила за неё:

– В крепости много детей из служебных дворов.

Ложь была плохая. Слишком быстрая, слишком тонкая, она рвалась на первом же слове. Я бы раньше, может быть, отпустила их. Не стала бы пугать женщин, у которых свои страхи и свои долги. Сегодня я смотрела на их лица и понимала: все знают хоть что-то. Все боятся произнести это вслух.

– У него была серая метка, – сказала я.

Обе опустили глаза.

Вот и ответ.

Страж за моей спиной кашлянул.

– Госпожа, нам нужно идти.

Я не повернулась к нему.

– Что значит эта метка?

Служанки молчали. У младшей задрожала нижняя губа; старшая сжала её локоть так, что побелели пальцы.

– Ливия Сорн, – сказал страж уже официальнее, – вам велено не задерживаться.

Я перевела взгляд на него.

– А вам велено не позволять мне говорить со слугами?

Он не ответил сразу. Этого хватило.

– Значит, велено, – произнесла я.

Старшая служанка вдруг прошептала, не поднимая глаз:

– В бельевой спросите Дарену.

И тут же дёрнула младшую за собой. Они почти побежали дальше по коридору, роняя край покрывала на пол. Страж шагнул было за ними, но остановился, потому что формально они ничего не сделали. Имя прозвучало так быстро, что если бы рядом кто-то спорил или громко ступил, я могла бы его не услышать.

Дарена.

Старую прачку я знала. Она работала в крепости ещё при отце Астора и могла взглядом заставить молодых служанок перестать шептаться. Когда-то она подшивала мне дорожное платье перед первой поездкой к южным поселениям и сказала тогда, что жена альфы должна иметь хотя бы один подол, в котором можно идти по грязи, а не только стоять у трона. Я посмеялась. Потом часто вспоминала эти слова.

– Мне нужно в бельевую, – сказала я.

Страж нахмурился.

– Сначала в комнаты.

– Я заберу оттуда дорожную сумку позже. До заката ещё есть время.

– Приказ был…

– Приказ был покинуть крепость до заката. Если Совет хотел расписать, по каким коридорам мне идти, нужно было добавить это в пергамент.

Я пошла вперёд, не дожидаясь разрешения. Спиной чувствовала, как стражи переглянулись. Остановить меня силой они могли, но для этого пришлось бы признать, что бывшая жена альфы уже пленница в доме, где прожила семь лет. Совет любил жестокость, когда она выглядела законом. Грубая сила в коридоре с открытыми дверями и слугами за углами была для них менее удобна.

До бельевой нужно было спуститься в нижнее крыло, где камень стен темнел от влажности, а воздух пах щёлоком, мокрым полотном, дымом и горячим железом. Здесь крепость теряла торжественный вид. На полу стояли корзины с бельём, у стены висели ряды простыней, из дальней комнаты доносился плеск воды. Женщины, работавшие там, обычно говорили громко, спорили, смеялись, ругали погоду и управляющего. Сегодня, стоило мне войти, все звуки оборвались один за другим.

Дарена стояла у длинного стола, складывая тёмные мужские рубахи. Старая, крепкая, с широкими руками и лицом, на котором морщины лежали не от слабости, а от прожитых зим. Она взглянула на меня, потом на стражей за моей спиной.

– Оставьте нас, – сказала я.

Стражи не двинулись.

Дарена положила рубаху на стол.

– У меня тут пар, вода и женщины в нижних юбках. Если воины альфы хотят смотреть, как я полощу бельё, пусть хотя бы рукава закатают.

Одна из прачек прыснула, но тут же прикусила губу. Старший страж покраснел.

– Мы ждём за дверью, – процедил он.

– Вот и славно, – сказала Дарена. – А то от вас только пол грязнее.

Дверь за ними закрылась. Женщины в бельевой тут же вернулись к работе, но уже без прежнего шума. Все слушали.

Дарена подошла ко мне и, не спрашивая, взяла мой порванный рукав. Осмотрела шов, потёрла ткань между пальцами.

– Крепко держался, – сказала она.

– Ты знаешь, о ком я.

– Вся крепость уже знает, госпожа.

Я вздрогнула от этого “госпожа”. Здесь оно прозвучало не как насмешка и не как привычка. Как упрямство.

– Я больше не госпожа Вейр.

– А я не говорила “Вейр”.

Дарена отпустила рукав, достала из кармана передника иголку с тёмной ниткой и принялась зашивать разрыв прямо на мне. Движения у неё были быстрые, уверенные. Я стояла у стола, чувствуя себя девочкой, которую остановили перед выходом из дома: сначала подол поправить, потом уже бежать на свою беду.

– Что значит серая метка? – спросила я.

В бельевой снова стало тише. Даже вода в корыте плеснула как-то осторожно.

Дарена не сразу ответила. Сделала три стежка, затянула нитку зубами, потом кивнула на лавку у стены.

– Сядьте.

– У меня мало времени.

– Тем более сядьте. На ногах такие вещи слушают только те, кто потом падает.

Я села.

Дарена поставила передо мной кружку с горячим травяным отваром из кухонного котла. Я не хотела пить, но взяла, чтобы не спорить. Тепло обожгло ладони, и только тогда я поняла, как замёрзла.

– Серую метку ставят не за проступок, – сказала Дарена, понизив голос. – Так говорят наверху, чтобы легче было спать. Мол, трудные дети, дикая кровь, слабые ветви, долг перед границей. Красивых слов у Совета всегда хватало.

– Кому её ставят?

– Сиротам пограничных родов. Детям вдов, у которых нет мужчины-защитника. Волчатам от изгнанных женщин. Тем, кто родился в слабой ветви и не нужен старшим домам. Иногда – тем, чья сила проявилась не так, как удобно Совету.

Я обхватила кружку крепче.

– Сила?

Дарена посмотрела на женщин у корыт. Одна за другой они отвернулись, делая вид, что заняты. Но ни одна не ушла.

– У волчат бывает ранний зов крови. Кто-то слышит границу лучше взрослых, кто-то чует тени в лесу, кто-то видит след там, где воин пройдёт мимо. Раньше таких детей берегли и учили. Потом пришёл серый закон.

– Когда?

– Он старый. При прежнем альфе его держали на бумаге, доставали редко. Говорили: если род не может защитить своего ребёнка, стая берёт его на службу. Служба значила помощь при заставе, обучение, надзор старших. По крайней мере, так было написано.

– А сейчас?

Дарена стянула с пальца напёрсток и положила на стол. Маленький металлический звук показался резче, чем должен был.

– Сейчас детей отправляют туда надолго. Сначала на сезон. Потом на год. Потом говорят, что граница требует ещё. Слабым семьям обещают пайки, защиту, возврат после трёх зим. Только не все возвращаются, а те, кто возвращается, уже не умеют жить среди людей.

Нэйт сказал то же самое. Не все возвращаются.

– Астор знает? – спросила я.

Дарена посмотрела на меня так, что стало ясно: я задала вопрос женщины, которая семь лет жила рядом с альфой и всё ещё пыталась найти для него оправдание.

– Альфа подписывает законы стаи.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у нас есть.

Горячая кружка обжигала ладони, но я не ставила её на стол. Мне нужно было держаться хоть за что-то, иначе руки начнут дрожать на глазах у всех этих женщин.

– Сегодня Нэйт сказал, что им обещали вернуть после трёх зим.

Дарена закрыла глаза. На её лице впервые проступила усталость, которую нельзя было спрятать за грубоватой прямотой.

– Значит, мальчишка с заставы успел добраться до самого зала. Упрямый волчонок.

– Ты его знаешь?

– Его мать стирала здесь бельё до прошлой весны. Мира. Рыжая такая, с веснушками, всегда ругалась с поварами из-за лишней корки хлеба для сына. Потом её отправили в южное поселение, а Нэйта забрали на границу. Сказали, у него ранний зов, ему нужна дисциплина.

– Мать согласилась?

– А что ей оставалось? Когда Совет говорит слабой женщине, что её сын опасен и без службы его изолируют от стаи совсем, она подписывает что угодно. Ей пообещали, что через три зимы он вернётся обученным и признанным. Мира ждала письма. Потом её убрали подальше от крепости.

Внутри поднялась волна такой злости, что я едва удержалась на месте. Не громкая, не ослепляющая, а тяжёлая, собранная. Я вдруг вспомнила все те просьбы, которые годами проходили через мои руки: вдовьи пайки, списки сирот, жалобы из пограничных дворов, короткие записки без печатей. Я передавала их управляющим, писала пометки, ждала решений. Иногда получала отказ. Иногда – тишину. Сколько имён стояло за этой тишиной?

– Почему мне никто не сказал прямо? – спросила я, и сама услышала в голосе не обвинение, а растерянность.

Дарена надела напёрсток обратно.

– Потому что вы были женой альфы.

– Именно поэтому могли сказать.

– Нет. Именно поэтому боялись. Вы могли помочь, а могли передать вопрос выше. А выше сидели те, кто этот закон кормил. Мы не знали, что в вас победит: сердце или верность мужу.

Слова были честными и потому болезненными. Я хотела возразить, сказать, что не выдала бы, не отвернулась бы, не позволила бы. Но правда стояла между нами, как грязная вода в корыте: я не знала. Несколько часов назад я всё ещё пыталась добиться встречи с Астором по поводу зерновых выплат и верила, что если правильно подобрать слова, справедливость можно уговорить.

– А теперь? – спросила я.

Дарена посмотрела на мой порванный рукав, где шов уже стянул ткань неровной тёмной линией.

– Теперь вы больше не жена альфы.

На этот раз в словах не было унижения. Только ответ.

Я встала.

– Где находится Серая застава?

В бельевой кто-то уронил щипцы. Металл ударился о камень. Дарена не вздрогнула, но глаза у неё стали жёстче.

– Туда нельзя идти одной.

– Я спросила, где.

– Северо-восточный рубеж, за старым еловым трактом. От крепости верхом – день пути, если знать дорогу, и два, если свернуть не туда. Но вас не выпустят к заставе. После сегодняшнего Совет перекроет ворота раньше заката.

– Значит, нужно узнать больше до того, как они это сделают.

– Вам нужно собрать вещи и выжить, Ливия.

Имя без титула прозвучало лучше любого утешения.

– Я выживала семь лет, Дарена. Кажется, пришло время заняться чем-то полезнее.

Она долго смотрела на меня, потом подошла к полке, где между стопками старого полотна лежала жестяная коробка с пуговицами. Из-под неё достала сложенный вчетверо кусок грубой ткани. Развернула. На ткани углём была нацарапана простая карта: крепость, северная дорога, еловый тракт, две речки, отметка у края листа.

– Это дала мне Мира перед тем, как её увезли, – сказала Дарена. – Просила передать тому, кто спросит о Нэйте не из любопытства. Я думала, такого человека не найдётся.

Я приняла ткань. Карта была грубой, местами стёртой, но отметку заставы я увидела сразу: маленький квадрат у зубчатой линии границы.

– Почему ты не отдала её раньше? – спросила я.

– Кому? Совету? Управляющему? Вашему мужу?

Я не ответила.

Дарена смягчилась, но только голосом. Лицо осталось суровым.

– Простите. Сегодня не тот день, когда вам легко слышать правду.

– Сегодня, кажется, первый день, когда я вообще её слышу.

За дверью скрипнул пол. Стражи ждали, но терпение их истончалось. У меня оставалось немного времени, прежде чем кто-нибудь доложит Валтеру или Астору, что бывшая жена альфы собирает слухи в нижнем крыле.

– Что ещё я должна знать? – спросила я.

Дарена подошла ближе.

– Серых волчат не называют по родам. На заставе им оставляют только имена, иногда и те меняют. Метка на руке означает, что ребёнок принадлежит службе границы до снятия долга. Снять долг может Совет или альфа.

– Альфа может?

– Может. Но за последние годы не снял ни одной метки.

В груди стало пусто, как в комнате после пожара. Я вспомнила лицо Астора в зале, его слова: “Ты не знаешь серых”. Значит, он знал достаточно, чтобы не удивиться. Знал о метках. О службе. О долге. Возможно, не обо всём, что происходило на заставе, но о самом законе – знал.

– Почему дети слабых ветвей? – спросила я. – Почему не взрослые воины сильных родов?

Дарена усмехнулась. Без веселья.

– Потому что взрослые воины сильных родов нужны на парадах, в охране крепости и в брачных договорах. А дети слабых ветвей нужны там, где их не жаль потерять.

Я сжала карту так, что уголь отпечатался на пальцах.

Дверь открылась. На пороге стоял старший страж.

– Ливия Сорн, альфа требует вас в малый кабинет.

Дарена быстро забрала у меня пустую кружку, чтобы страж не заметил, как побелели мои пальцы.

– Альфа? – переспросила я.

– Немедленно.

Конечно. Астор не мог оставить мои вопросы без ответа. Не из желания объяснить, а потому что привык закрывать опасные трещины раньше, чем через них просочится правда.

Я спрятала карту под широкий пояс платья. Дарена заметила движение и встала так, чтобы заслонить меня от стража.

– Рукав зашила, – сказала она громко. – А то бывшей госпоже негоже из крепости в рванье выходить. У нас тут, может, и Советы суровые, но шить пока умеем.

Страж поморщился.

– Идёмте.

Я коснулась пальцами руки Дарены. Коротко, без лишних слов. Она в ответ поправила мне рукав, словно ничего между нами не произошло, и шепнула едва слышно:

– Не верьте тем, кто скажет, что серые сами виноваты. Дети не рождаются долгом.

Эти слова я унесла с собой.

Путь к малому кабинету Астора проходил через внутреннюю лестницу, которой обычно пользовались члены семьи и ближайшая стража. Семьи у меня больше не было, но лестница по-прежнему помнила мои шаги. На третьем пролёте висел гобелен с изображением первого Вейра, который вёл стаю через зимний лес. В детстве мне бы понравилась такая история: сильный вожак, верные люди, путь сквозь тьму. В браке я узнала, что за красивыми гобеленами часто прячут тех, кто не дошёл.

У двери кабинета страж остановился.

– Входите.

Я вошла без стука.

Астор стоял у стола, сняв парадный плащ. На столешнице лежали раскрытые бумаги, но он не читал. У окна темнела Эвена. Я не ожидала увидеть её здесь и потому задержалась на пороге.

– Я думала, разговор будет с альфой, – сказала я.

Эвена повернулась. В этом освещении её светлое платье казалось холоднее, чем в зале.

– Я будущая жена альфы. Дела стаи скоро станут и моими.

– Как удобно. Я ещё не успела вынести вещи, а вы уже расставляете свои права по комнатам.

Взгляд Эвены скользнул по мне. По зашитому рукаву, по лицу, по поясу. На миг мне показалось, что она заметила спрятанную карту, но её глаза вернулись к моему лицу.

– Вам не идёт ожесточение, Ливия. Оно делает боль заметнее.

– А вам не идёт сочувствие. Оно у вас всегда выходит с привкусом победы.

Астор поставил ладонь на стол.

– Достаточно.

Я перевела взгляд на него.

В малом кабинете он выглядел иначе, чем в зале. Там его держала роль альфы, каменный круг, Совет, сотни глаз. Здесь оставались стены, книги, оружейная стойка и несколько предметов, которые я знала слишком хорошо: бронзовая лампа, чашка с трещиной у ручки, карта границ под стеклом. Я когда-то сама велела заменить стекло, потому что старое треснуло после зимнего перепада. Такие мелочи делают дом домом, даже если в нём тебя никогда не любили как следует.

– Ты хотела вопросов, – сказал Астор. – Задавай их мне, а не слугам.

– Слуги, в отличие от Совета, иногда отвечают.

– Осторожнее.

– С чем? С правдой или с тем, что она вам неудобна?

Он обошёл стол. Двигался сдержанно, но я знала: раздражение уже близко. У Астора оно никогда не начиналось с крика. Сначала он становился собраннее, убирал лишние жесты, выбирал слова короче. Раньше я принимала это за силу характера. Сейчас видела в этом стену.

– Серый закон существует не первый год, – сказал он. – Ты услышала кусок чужой истории и решила, что поняла всё.

– Я поняла достаточно, чтобы спросить, почему ребёнка с меткой тащили из зала так, словно он преступник.

– Нэйт нарушил сопровождение, напал на стража и проник туда, где ему нельзя было быть.

– Он хотел говорить с тобой.

– Он хотел сорвать заседание Совета.

Я посмотрела на него и вдруг ясно увидела разницу между нами. Для меня в центре случившегося был мальчик, который боялся возвращаться. Для Астора – порядок, который этот мальчик нарушил.

– Ты слышишь себя? – спросила я.

Его глаза потемнели.

– Я слышу тебя. И слышу, как ты повторяешь слова людей, которые не понимают, чем держится граница.

– Объясни.

Эвена подошла ближе к столу.

– Граница – не место для женского сострадания. Там другие правила. Серых волчат не отправляют туда из жестокости. Их сила нестабильна. Их нужно держать под надзором, иначе они могут навредить себе и другим.

Вот оно снова. Заботливые слова, выстроенные вокруг клетки.

– Под надзором с восьми лет? – спросила я.

Астор резко посмотрел на меня.

– Кто сказал тебе про восемь?

Я не ответила. Не хотела подставлять Дарену.

Эвена усмехнулась уголком губ.

– Уже успели собрать сплетни в нижнем крыле? Быстро. Жаль, что за семь лет вы не проявляли такой живости к обязанностям жены альфы.

Удар был рассчитан точно. Не грубый, но грязный. Я почувствовала, как внутри всколыхнулась прежняя боль, однако на этот раз она не затопила меня. Видимо, унижение в зале выжгло что-то лишнее.

– Если обязанности жены альфы заключались в том, чтобы красиво молчать рядом с преступным законом, то да, Эвена. Я справлялась плохо.

– Осторожнее с обвинениями, – сказал Астор.

– Тогда дай мне факты. Что такое Серая застава?

Он отвернулся к окну. За стеклом двор уже темнел: день уходил, а вместе с ним истекало время, которое Совет милостиво отвёл мне на сборы. Я подумала, что мои вещи сейчас, возможно, уже складывают чужие руки. Платья, письма, гребень матери, маленький деревянный ящик с засушенными луговыми травами из дома Сорнов. Семь лет жизни помещались в дорожные сундуки, если те, кто тебя выгоняет, достаточно опытны.

– Северо-восточный рубеж, – сказал Астор. – Один из самых опасных участков границы.

– Почему там дети?

– Не дети. Волчата с ранним зовом.

– Это меняет их возраст?

Он повернулся.

– Это меняет их природу.

Я почувствовала, как пальцы сами сжимаются, и заставила себя расправить ладонь. Нельзя давать ему видеть, как легко он всё ещё может задеть.

– Нэйту десять или одиннадцать.

– Ему двенадцать.

– Какая огромная разница.

Астор сделал шаг ко мне, но остановился прежде, чем расстояние стало личным. После развода между нами словно появилась новая граница, и он тоже её чувствовал.

– Ты не знаешь, что такое ранний зов. Такие волчата слышат границу до того, как умеют подчиняться себе. Они видят угрозы, идут на них, срываются в ночные бега, могут увлечь за собой младших. На заставе их учат порядку.

– Их учат бояться?

– Их учат выживать.

– Тогда почему Нэйт боится возвращаться?

Астор промолчал. Не потому, что не услышал. Потому что ответ мог оказаться опаснее вопроса.

Эвена подошла к нему и положила ладонь на край стола, не касаясь его руки, но обозначая близость.

– Ливия, вы смотрите на одного испуганного мальчика и делаете вывод обо всём законе. Это благородно в песнях, но в управлении стаей так нельзя. Слабые ветви получают защиту именно потому, что отдают долг. Без этого сильные роды не станут кормить тех, кто ничего не приносит общему делу.

– Детей кормят не за пользу, – сказала я. – Их кормят, потому что они дети.

Эвена посмотрела на меня с лёгкой усталостью.

– Поэтому вы и не стали настоящей хозяйкой стаи. Вы путаете жалость с властью.

Я хотела ответить, но Астор опередил меня:

– Эвена, оставь нас.

Она медленно повернула к нему голову. В её лице не было открытого протеста, но воздух в комнате стал плотнее.

– Совет ждёт вашего решения по сопровождению Ливии.

– Я сказал, оставь нас.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. И в эти секунды я увидела то, чего не замечала в зале: Эвена не просто стояла рядом с альфой. Она уже привыкла влиять на его решения. Возможно, не полностью. Возможно, не всегда. Но достаточно, чтобы сейчас её оскорбило само требование выйти.

Она всё же улыбнулась.

– Конечно, Астор. Надеюсь, этот разговор поможет Ливии принять разумный выбор.

Уходя, она остановилась возле меня.

– До заката меньше двух часов. Не тратьте их на чужих детей, если вам ещё нужно собрать свою жизнь.

Дверь закрылась за ней.

Я стояла посреди кабинета и слушала, как её шаги удаляются по коридору. Когда они стихли, Астор заговорил первым:

– Ты не поедешь на Серую заставу.

Я даже не сразу поняла, почему от этих слов стало легче. Наверное, потому что приказ, произнесённый после развода, прозвучал настолько нелепо, что вернул мне опору.

– Правда?

– Правда.

– На каком основании?

– На основании здравого смысла.

– Твоего?

– Ливия.

– Нет, Астор. Сегодня это уже не работает.

Он прошёл к столу, взял стеклянный пресс для бумаг, переставил его на другой край, потом вернул обратно. Маленькое движение выдало больше, чем его лицо. Он злился. И, возможно, боялся не за меня, а за то, что я задену слишком глубокий слой.

– Ты не понимаешь, как устроена граница, – сказал он. – Там не место для женщины без охраны и статуса.

– Статуса у меня нет благодаря тебе.

– Поэтому я и говорю: уезжай на юг. Я распоряжусь, чтобы тебе дали больше средств, чем указал Совет.

Я посмотрела на него.

– Вот как ты собираешься облегчить совесть? Добавить к изгнанию кошелёк?

Он поморщился.

– Не унижай нас обоих.

– Нас обоих ты унизил в зале. Я просто называю вещи своими именами.

На столе лежала карта границы под стеклом. Я подошла ближе. Северо-восточный рубеж был отмечен тонкой линией. Я не стала искать заставу слишком явно, но взгляд сам зацепился за место, похожее на отметку на ткани Миры. Еловый тракт. Две речки. Каменный изгиб у края.

Астор заметил.

Он накрыл карту ладонью.

– Даже не думай.

– Значит, Дарена сказала правду.

– Дарена?

Я впервые за разговор испугалась по-настоящему. Не за себя. За старую прачку, которая решилась отдать мне карту.

– Я назвала первое имя, пришедшее в голову, – сказала я. – В крепости все говорят, даже если делают вид, что молчат.

Астор изучал моё лицо. Я выдержала взгляд. Семь лет брака научили меня не только ждать у окна. Я знала, когда он пытается поймать ложь, и знала, что иногда лучшая защита – сказать часть правды с достаточной горечью.

– Не втягивай слуг, – сказал он наконец.

– Это ты втянул детей.

Он сжал край стола, но отпустил раньше, чем дерево скрипнуло.

– Серый закон был принят задолго до меня.

– Но действует при тебе.

– Потому что граница не стала безопаснее от того, что тебе сегодня больно.

Я подошла ближе. Между нами оставался стол, и это было правильно. Без него разговор мог бы сорваться в то личное, где проще вспоминать раны брака, чем говорить о чужих детях.

– Не смей делать вид, что я спрашиваю о серых из-за обиды на тебя. Моя боль не придумала Нэйта. Моя боль не поставила ему метку. Моя боль не заставила его просить, чтобы его не возвращали.

Астор устало провёл рукой по лицу. Этот жест был таким знакомым, что на миг меня кольнула память о ночах, когда он возвращался с Совета, садился у камина и молчал, а я ставила перед ним ужин, хотя знала, что он не притронется к еде. В те минуты мне казалось, что близость можно построить из заботы, если делать это долго. Сейчас я смотрела на него и понимала, как много тепла ушло в камень.

– Нэйт не невинен, – сказал Астор.

Я застыла.

– Что это значит?

– Он сорвал прошлый дозор. Увёл двоих младших за сигнальную линию. Один из наставников погиб, вытаскивая их обратно.

Слова легли между нами тяжёлым грузом. Я вспомнила лицо Нэйта, его упрямство, страх, стиснутые зубы. Ребёнок, который просил о помощи, мог быть виноват в чужой смерти? Эта мысль была удобной для Астора. Слишком удобной. Но я не могла просто отмахнуться.

– Сколько ему было тогда?

– Одиннадцать.

– И поэтому его решили держать там ещё?

– Поэтому Совет решил, что его нельзя возвращать в центральные земли без полного подчинения.

– Полного подчинения, – повторила я. – Как красиво звучит, когда речь о ребёнке.

Астор посмотрел на меня с раздражением, но в глазах мелькнуло другое. Может быть, усталость. Может быть, сомнение, которое он давил годами.

– Ты не видела, что бывает, когда ранний зов выходит из-под контроля.

– А ты видел, что бывает с детьми, которых взрослые называют опасностью раньше, чем спрашивают, почему они побежали за сигнальную линию?

Он не ответил.

Я наклонилась над картой, не касаясь стекла.

– Где отчёты по Серой заставе?

– Закрыты.

– Для бывшей жены или для всех, кому неудобно знать правду?

– Для тех, кто не несёт ответственности за границу.

Я подняла глаза.

– Ответственность – это не прятать детей за словами о долге.

– Ты думаешь, всё так просто?

– Нет. Я думаю, всё гораздо хуже, чем ты позволяешь себе признать.

В коридоре за дверью послышались голоса. Слуга, страж, женский смех – жизнь крепости текла дальше, пока мы стояли над картой и спорили о детях, которых многие предпочитали не видеть. Мне вдруг стало ясно: Астор не расскажет больше добровольно. Он уже сказал достаточно, чтобы подтвердить главное. Серые метки существуют по закону. Детей отправляют на границу. Альфа имеет власть снять долг, но не делает этого. Нэйта собираются вернуть туда, откуда он бежал, и до заката осталось совсем мало.

– Я хочу увидеть Нэйта, – сказала я.

– Нет.

Ответ прозвучал сразу.

– Почему?

– Потому что после твоей сцены в зале он и так возбуждён.

– Моей сцены?

– Да, твоей. Ты дала ему надежду, которую не сможешь выполнить.

Эти слова попали точно в страх, который я пока не называла. Что, если он прав? Что, если я просто бывшая жена без дома, денег и защиты, которая поддалась порыву и теперь рискует не только собой? Что, если Нэйту станет хуже из-за того, что он потянулся ко мне у всех на глазах?

Я взяла этот страх, подержала внутри и не позволила ему стать поводом для отступления.

– Тогда позволь мне выполнить.

Астор покачал головой.

– Ты не изменишь серый закон за один день.

– А ты за годы не попытался.

Он резко выпрямился. Взгляд стал альфьим – жёстким, давящим, привыкшим к подчинению. Когда-то от такого взгляда у меня холодели руки. Сегодня я почувствовала лишь усталую злость.

– Не переходи черту, Ливия.

– Какую? Ту, за которой начинается правда?

Он подошёл к двери и распахнул её.

– Разговор окончен. Ты уедешь до заката. Я дам тебе охрану до южной дороги и средства. Больше в дела серых ты не вмешиваешься.

Я не двинулась.

– А если вмешаюсь?

Астор посмотрел на меня так, словно перед ним стояла незнакомка. Возможно, так и было. Удобная жена осталась в зале рядом с растоптанной брачной печатью. В кабинет пришла женщина, которую он сам освободил от привычки подчиняться.

– Тогда Совет объявит тебя нарушительницей границы, – сказал он. – И я не смогу защитить тебя.

– Не сможешь или не захочешь?

Его лицо стало непроницаемым.

– Не лезь туда, Ливия. Ты не знаешь, что эти волчата сделали.