Текст книги "Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал (СИ)"

Автор книги: Лилия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3. Те, кого нельзя жалеть

– Тогда расскажи, – сказала я.

Астор стоял у открытой двери кабинета, и коридор за его спиной казался серым от наступающих сумерек. За порогом ждали стражи; я слышала их дыхание, шорох ремней, глухой стук сапога о камень. Всё в этой сцене было устроено так, чтобы я наконец замолчала: бывшая жена без имени, альфа у выхода, приказ покинуть крепость, время до заката и слово “Совет”, которое в этих стенах всегда весило больше человеческого голоса.

Но после того, как Нэйт вцепился в мой рукав и попросил не отдавать его обратно, молчание стало невозможным.

– Ты сказал, я не знаю, что они сделали, – повторила я. – Так расскажи. Только не словами Валтера. Своими.

Астор смотрел на меня долго, и в его взгляде впервые за этот день появилось не только раздражение. Там была усталость, которую он обычно прятал за приказами, и ещё что-то глухое, закрытое. Он словно выбирал между желанием вытолкнуть меня за дверь и необходимостью объяснить хоть часть правды, чтобы я не бросилась за ней вслепую.

– Нэйт увёл двух младших за сигнальную линию, – произнёс он наконец. – В новолуние. Один из наставников погиб, когда вытаскивал их обратно.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, но не позволила себе отступить от вопроса.

– Зачем он их увёл?

– Это не имеет значения.

– Для тебя, может быть.

– Для границы имеет значение только итог. Приказ был нарушен, дети оказались снаружи, взрослый воин заплатил жизнью.

Он говорил с той уверенностью, за которой прятались документы, подписи, отчёты и чужие выводы. Я уже слышала сегодня такой голос. В зале. У Валтера. У Эвены. У всех, кто умел превращать живых людей в удобные строки.

– Кто писал отчёт? – спросила я.

Астор нахмурился.

– Ливия.

– Кто?

– Наставник заставы и старший дозорный.

– Они живы?

– Один – да.

– Значит, второй погиб. Тот самый?

Он не ответил сразу, и этого хватило, чтобы в моей голове появилась первая трещина в красивой картине вины Нэйта. Я ещё ничего не знала наверняка. Но знала другое: если взрослым выгодно объявить ребёнка опасным, они найдут для этого правильные слова.

– Ты видел Нэйта после того случая? – спросила я. – Говорил с ним? Спросил, почему он вышел за линию?

Астор сжал пальцы на краю двери, но тут же отпустил. Движение было коротким, почти незаметным, однако я увидела его так же ясно, как видела семь лет каждую мелочь, по которой училась понимать своего мужа.

– Его допрашивали люди границы.

– Не ты.

– У альфы не всегда есть возможность лично говорить с каждым нарушителем.

– С каждым ребёнком, Астор.

Он шагнул обратно в кабинет и закрыл дверь перед лицом стражей. Дерево ударило о косяк негромко, но звук вышел окончательным. Мы снова остались вдвоём.

– Ты хочешь заставить меня выглядеть чудовищем, – сказал он.

– Нет. Ты сам сегодня справляешься.

В его глазах вспыхнула злость, и на мгновение я увидела мужчину, который привык, что его боль тоже имеет право быть важной. Раньше в такие минуты я бы смягчилась. Подошла бы ближе. Сказала бы, что понимаю, как тяжело держать стаю, границу, Совет, роды, чужие ожидания. Я слишком часто гладила острые края его решений своими оправданиями.

Сегодня я стояла на месте.

– Ты не видел его, – сказала я. – Ты подписал всё по отчёту.

– Я доверял людям, которые отвечают за рубеж.

– А мне семь лет говорил, что доверие нужно заслужить.

Астор отвернулся к столу. На карте под стеклом темнела северо-восточная линия. Где-то там, за еловым трактом и двумя речками, была Серая застава. Не древний дом, не тайное убежище, не место из сказок, где стены сами выбирают хозяйку. Просто пограничный рубеж, куда отправляли тех, кого не жалко потерять.

– Ты не поедешь туда, – сказал Астор уже глуше. – Если хочешь узнать о Нэйте, я прикажу доставить тебе сведения.

– Куда? На южную дорогу? К родственникам, которым ты меня отправляешь как неудобный сундук?

– Я не отправляю тебя как сундук.

– Тогда как?

Он молчал. И в этом молчании снова не нашлось места для меня.

Я взяла с края стола свой дорожный плащ, который кто-то уже принёс из моих комнат и бросил на спинку кресла. Видимо, сборы начались без меня. Очень удобно: невеста альфы получает место у окна, бывшая жена – сложенные чужими руками вещи.

– Я заберу свои сундуки, – сказала я. – Те, которые Совет разрешил мне оставить. И уеду до заката, как было велено.

Астор изучал моё лицо.

– Куда?

– Ты сам сказал: на южную дорогу.

– Ливия.

Я посмотрела на него без улыбки.

– Что? Теперь тебе нужно знать, куда я пойду после того, как ты снял с себя право спрашивать?

Он подошёл ближе, но снова остановился на расстоянии. Между нами стояло уже не только прошлое. Между нами стоял мальчик с серой меткой и все те дети, которых он называл опасными, даже не видя их лиц.

– Я не хочу, чтобы ты погибла из-за упрямства.

– Удобно звучит. Забота, которая появляется сразу после развода и касается только того, чтобы я не задавала вопросы.

– Ты думаешь, я враг тебе?

Вопрос был странным. Почти человеческим. Он сорвался с него без привычной альфьей твёрдости, и на миг я увидела не правителя, а мужчину, которому самому страшно услышать ответ.

Я могла бы ударить. Сказать: да. После сегодняшнего – да. Но правда была сложнее. Астор не был моим врагом так, как врагом был Валтер, как опасной была Эвена. Он был хуже в другом: он много лет стоял рядом с бедой и называл это порядком.

– Я думаю, – сказала я, – что ты слишком долго был на стороне тех, кто решал за слабых. И уже не замечаешь, где заканчивается власть и начинается предательство.

Он ничего не ответил.

Я вышла первой.

Стражи за дверью выпрямились, но никто не посмел схватить меня за руку. Наверное, Астор всё-таки сделал им знак. Или они сами не знали, как теперь обращаться с женщиной, которая час назад была хозяйкой крепости, а теперь стала чем-то неудобным между пленницей и гостьей.

До своих комнат я дошла без остановок. В жилом крыле уже работали слуги Совета. На полу стояли два дорожных сундука, один раскрытый, другой перевязанный ремнями. Моё синее платье, то самое, в котором я встречала послов из речных земель, было сложено небрежно, с заломами на рукавах. На столе лежали украшения, которые не принадлежали брачному фонду: тонкий гребень матери, серебряная булавка дома Сорн, две простые цепочки. Всё, что позволили вынести из жизни, оказалось на удивление маленьким.

Я закрыла дверь перед стражами и прислонилась к ней спиной.

Только здесь, в комнате, где ещё утром я была женой альфы, тело наконец потребовало своё. Колени ослабли. Я опустилась на край кровати и несколько раз провела ладонями по лицу, не давая себе расплакаться. Не потому, что слёзы были слабостью. Просто если я начну сейчас, то потеряю время, а времени мне оставили мало.

За окном двор темнел. До заката оставалось меньше часа.

Я поднялась и принялась собираться уже по-настоящему. Не так, как собирают изгнанную женщину для южной дороги, а так, как собирается человек, которому придётся добраться до северо-восточного рубежа без разрешения Совета. Дорожное платье из плотной шерсти, старый плащ без герба Вейров, удобные сапоги, небольшой нож для верёвок и ремней, огниво, перчатки, хлеб, кусок сыра, фляга. В нижний слой сумки я положила карту Миры. Сверху – гребень матери и сменную рубаху, чтобы при первом досмотре чужие руки нашли только вещи бывшей жены.

В дверь постучали два раза.

Я замерла.

– Это я, – раздался голос Дарены.

Я открыла. Старая прачка вошла с корзиной белья, ворча для стражей в коридоре:

– Ещё полотна принесли. Не голой же бывшую госпожу в дорогу отправлять.

Стражи не стали спорить. Дарена закрыла дверь плечом, поставила корзину на пол и сразу начала вытаскивать из-под полотен свёртки: тёмный платок, мужскую куртку из грубой ткани, маленький мешочек с монетами, сухие лепёшки, моток верёвки.

– Вы не успеете через главные ворота, – сказала она без вступления. – Валтер уже велел записать вас в выездной книге на южную дорогу. Там будет сопровождение и трое свидетелей. Если сядете в их повозку, дальше вас не пустят.

– Есть другой выход?

– Скотный двор. Через старую водяную арку. Ею пользуются, когда выводят коз к нижним лугам. После дождей там грязь по щиколотку, зато стража ленится проверять.

– Лошадь?

– У конюшенных всё на счёту. Но старый мерин Бурый числится больным после хромоты. Его не хватятся до утра, если повезёт. Быстро он не пойдёт, зато дорогу знает лучше молодых.

Я посмотрела на неё.

– Почему ты помогаешь мне так, словно ждала этого дня?

Дарена на миг замолчала. Её большие руки легли на край корзины, пальцы с узлами вен сжали лозу.

– Потому что когда-то не помогла Мире.

Ответ был коротким, но за ним стояло столько невысказанного, что я не стала расспрашивать. Не сейчас. У нас обеих были долги перед теми, кто просил слишком поздно или слишком тихо.

– Если узнают, что карта от тебя…

– Скажу, что вы украли. И буду кричать громче всех, что бывшие госпожи нынче пошли неблагодарные.

Я впервые за день почти улыбнулась. Дарена увидела это и тут же фыркнула:

– Вот. Уже лучше. На заставе с лицом покойницы делать нечего. Там дети таких не уважают.

– Они и живых взрослых, кажется, не уважают.

– И правильно делают. Уважение там давно перепутали со страхом.

Она помогла мне переодеться. Тёмная куртка села грубо, но скрыла дорогую ткань платья. Волосы мы убрали под платок. В зеркале на меня смотрела женщина без брачного знака, без серебряной застёжки Вейров, с усталым лицом и чужой одеждой. От прежней Ливии осталось только кольцо дома Сорн на пальце. Я хотела снять его, но Дарена остановила.

– Оставьте. Не для красоты. На рубеже старые имена иногда помнят лучше новых приказов.

– Дом Сорн давно ничего не значит.

– Для Совета – может быть. Для границы – не знаю.

Она открыла дверь и снова начала ворчать, уже громче:

– Всё, забирайте свои сундуки, пока я тут спину не сорвала. Госпожа, не забудьте дорожную накидку. Ночи нынче мокрые.

Стражи вошли, чтобы вынести сундуки. Я взяла маленькую сумку, ту самую, где лежала карта, и вышла следом. Сердце билось часто, но я заставляла себя идти размеренно. Побег, если он выглядит как побег, заканчивается быстро. А вот изгнанная женщина с корзиной белья и старой прачкой рядом никому не кажется опасной.

У развилки Дарена толкнула меня локтем к боковому проходу.

– Я провожу госпожу к нижнему двору. Там вещи пересчитаем, – бросила она стражам.

– Приказано к главным воротам, – сказал один.

– Так и ведите сундуки к главным. Или вы хотите, чтобы я при всех начала проверять, не украл ли кто женские сорочки? Потом сами Валтеру объясняйте, почему бывшая жена альфы уехала без белья.

Стражи переглянулись. Мужчины редко умели спорить с женщиной, которая произносила слово “сорочки” достаточно громко. Они пошли со сундуками дальше, а мы свернули в узкую галерею, где пахло зерном, сырой соломой и конюшенным дымом.

– Быстрее, – сказала Дарена уже без игры.

Мы спустились по служебной лестнице, миновали кладовую и вышли к низкой двери, за которой начинался скотный двор. Там было шумно: блеяли козы, ругался конюх, мальчишки таскали вёдра, кто-то чинил сломанную ограду. В этом шуме я впервые за день почувствовала возможность исчезнуть.

Бурого привели не из главной конюшни, а из дальнего навеса. Старый мерин оказался широким, косматым, с умными тёмными глазами и видом существа, которое давно разочаровалось в людских драмах. Конюх, седой мужчина с красными от ветра щеками, кивнул Дарене и не задал ни одного вопроса.

– Тракт до старой ели, потом вправо, – сказала Дарена, поправляя ремень сумки у меня на плече. – Увидите две речки. После второй не идите по широкой дороге, там дозор. Сверните по камням. К заставе выйдете к утру, если не остановитесь надолго.

– А если меня догонят?

– Тогда скажете, что заблудились по дороге на юг. С вашим умением смотреть людям в глаза кто-нибудь, может, даже поверит.

Я коснулась её руки.

– Спасибо.

Дарена отвернулась, словно это слово было ей неудобно.

– Нэйту скажите, что Мира ждала. Если увидите его. Только не сразу. Он от таких слов может укусить.

– Укусить?

– Он волчонок, Ливия. И обиженный. Не ждите, что он бросится вам на шею за красивые намерения.

Я кивнула. Это было справедливо.

Старая водяная арка оказалась ниже, чем я думала. Бурому пришлось пригнуть голову, а мне – поднять ноги, чтобы не зацепиться за камень. За аркой тянулась канава с талой водой, дальше – заросшая тропа, пахнущая мокрой землёй и прошлогодними листьями. Крепость осталась за спиной. Не величественная, не родная, просто огромная тёмная громада, из которой меня сначала выгнали, а потом, сами того не желая, выпустили к правде.

Я не оглянулась сразу.

Сначала выехала за кусты орешника, потом спустилась к нижнему лугу. Только там остановила Бурого и посмотрела назад. Над башнями поднимался дым. В окнах уже зажигались огни. Где-то в этих стенах Эвена, возможно, примеряла своё будущее место. Астор, возможно, смотрел на карту и думал, что я подчинилась. Валтер, скорее всего, уже составлял распоряжение о моём выезде.

Никто из них не знал, что бывшая жена альфы ушла через скотный двор на хромом мерине.

Эта мысль была бы смешной, если бы не было так страшно.

Первые часы пути я ехала почти без остановок. Бурый шёл небыстро, но уверенно, выбирая тропу среди мокрых кочек и низких кустов. Сумерки сгущались, лес встречал меня холодным дыханием, ветви цепляли плащ. Несколько раз мне казалось, что сзади слышатся копыта, и тогда я сворачивала под деревья, задерживала дыхание, слушала. Но за мной шёл только ветер и далёкий шум крепостных труб, которые вскоре стихли.

Ночь застала меня у первой речки.

Вода была узкой, быстрой, с камнями у берега. Бурый перешёл её сам, без понуканий, только фыркнул недовольно, когда холодные брызги попали на брюхо. Я наклонилась, потрепала его по шее и впервые подумала, что мы с ним похожи: оба списаны как неудобные, оба всё ещё способны идти туда, куда нас не ждали.

За второй речкой дорога стала хуже. Широкий тракт уходил к северу, но я вспомнила слова Дарены и свернула вправо, на каменистый склон. Здесь лес стоял плотнее, ели подступали к тропе, корни выползали из земли, как старые пальцы. В темноте приходилось доверять не глазам, а чутью Бурого и грубой карте, которую я доставала только под прикрытием деревьев.

Я устала ещё до полуночи. Боль в спине тянулась от поясницы к плечам, пальцы замёрзли в перчатках, голова гудела от пережитого дня. Несколько раз я ловила себя на мысли, что Астор был прав в одном: я не знала границы. Не знала её дорог, ночных звуков, опасностей, законов. Я была женщиной, которая много лет сидела в крепости и пыталась чинить чужие беды письмами.

Но потом вспоминала Нэйта.

И ехала дальше.

К рассвету лес начал редеть. Воздух стал другим: более сухим, с металлическим привкусом камня и дыма. На востоке появилась бледная полоса света. Бурый вышел из ельника на открытый склон, и я увидела Серую заставу.

Она не была похожа на крепость. Никаких высоких башен, гербов, широких ворот. Низкие каменные стены, деревянные надстройки, два сторожевых столба, крыши, прижатые к земле ветром. За стеной поднимались острые колья внешнего ограждения, между ними висели связки звенящих костяных пластин и железных колец. На первый взгляд всё казалось бедным, суровым и временным, словно это место каждый год собирались бросить, но каждый год оставляли ещё на одну зиму.

У ворот стояли двое взрослых воинов. Один заметил меня сразу и поднял копьё.

– Кто идёт?

Голос был грубым, сонным, недовольным. Я выпрямилась в седле, хотя всё тело просило сползти на землю.

– Ливия Сорн.

Они переглянулись.

Моё имя уже дошло сюда? Или Сорнов действительно помнили на границе?

– По какому праву? – спросил второй.

Я могла соврать. Сказать, что еду по приказу альфы. Но первая же проверка разоблачила бы меня, а начинать путь к детям с лжи, которая служила только мне, не хотелось.

– По праву человека, которому ребёнок с серой меткой попросил о помощи.

Первый воин сплюнул в сторону.

– Тут все о чём-то просят.

– Я хочу видеть Нэйта.

На этот раз они посмотрели иначе. Имя сработало лучше титула.

– Старший занят, – сказал второй.

– Тогда позовите того, кто отвечает за заставу.

– Наставник Варр спит после ночного дозора.

– Разбудите.

Ворота открылись не сразу. Меня долго держали снаружи, пока один из воинов уходил внутрь. Я сидела на Буром, чувствуя, как рассветный холод пробирается под куртку, и смотрела на серые стены. С той стороны доносились звуки: стук ведра, скрип воротка у колодца, короткий окрик, детский кашель. Детский. Не звонкий смех, не беготня, не шёпот игры. Кашель усталого ребёнка, поднятого раньше солнца.

Когда створка наконец раскрылась, меня встретил высокий мужчина лет сорока с обветренным лицом и коротко остриженными волосами. На его кожаной куртке не было родового знака, только серая нашивка заставы. Он окинул меня взглядом, задержался на старой куртке, на платке, на дорожной грязи по подолу, и, кажется, не нашёл во мне ничего подходящего ни для угрозы, ни для уважения.

– Наставник Варр, – представился он. – С чем пожаловали, Ливия Сорн?

– Я хочу поговорить с Нэйтом.

– Серые не принимают гостей.

– Я не гостья.

– Тогда кто?

Хороший вопрос. У меня больше не было места в крепости, права голоса, защиты мужа, полномочий Совета. Я могла назвать себя бывшей женой альфы, но это скорее закрыло бы ворота. Могла сказать “хранительница”, “заступница”, “свидетель”. Все эти слова звучали бы красиво и пусто.

– Та, кого он попросил не отдавать обратно, – ответила я.

Варр посмотрел на меня внимательнее. В его лице не появилось сочувствия, только расчёт.

– Он сорвал сопровождение и поднял шум в зале. За это его ждёт наказание.

– Ребёнка, который просил альфу о помощи?

– Волчонка, который нарушил приказ.

– Вы всех здесь называете приказами?

Угол его рта дёрнулся.

– В крепости, видно, сегодня щедры на дерзость.

– В крепости сегодня щедры на разводы. Остальное я привезла своё.

Он не улыбнулся, но в глазах мелькнула тень интереса.

– Въезжайте. Но если приехали жалеть серых, лучше разворачивайтесь сейчас. Жалость здесь портится быстрее хлеба.

Ворота закрылись за мной с тяжёлым стуком.

Внутри застава оказалась ещё мрачнее, чем снаружи. Узкий двор, утоптанная земля, колодец, навес для дров, длинный барак, оружейный сарай, низкое здание кухни. У стены стояли дети.

Именно дети.

Сколько бы Астор ни называл их волчатами с ранним зовом, сколько бы Совет ни говорил о долге, моё зрение не желало подчиняться их словам. Передо мной были мальчики и девочки разного возраста: от совсем маленьких, лет семи, до подростков, уже вытянувшихся, но всё ещё слишком худых для взрослых обязанностей. На многих висели серые куртки, у некоторых рукава были подшиты грубой ниткой. Почти у всех на запястьях виднелись метки.

Они не бросились смотреть на меня. Не зашептались весело, как дети при виде чужого человека. Они оценивали. Молча, быстро, взросло. Кто с угрозой, кто с равнодушием, кто с таким пустым лицом, что от него становилось тяжелее, чем от плача.

У колодца девочка лет девяти тянула ведро. Ведро было для неё велико, вода плескалась через край, руки дрожали от напряжения. Рядом стоял мальчик помладше и держал под мышкой обломок деревянной игрушки – кажется, волка с отломанной лапой. Он смотрел на меня из-под спутанных волос и прижимал игрушку к груди так, словно она могла защитить его лучше стен.

– Ильма, ведро ниже, – крикнул Варр.

Девочка вздрогнула, но не ответила. Только перехватила верёвку.

– Она не говорит? – спросила я.

Варр бросил на меня короткий взгляд.

– Говорила раньше.

Больше он ничего не объяснил.

Мальчик с игрушкой отступил за колодец, когда я посмотрела на него.

– Это Руми? – спросила я, вспоминая имена из плана, который ещё вчера был для меня не планом, а чужой жизнью, о которой я не знала.

Варр прищурился.

– Кто вам назвал это имя?

Я не стала отвечать. Если Дарена предупреждала, что Нэйт может укусить за лишние слова, то остальных детей тоже не следовало подставлять чужой откровенностью.

– Где Нэйт?

Наставник указал на дальний участок стены.

– Там.

Я увидела его не сразу. Он сидел на деревянном настиле у внутреннего ограждения и чинил связку железных колец, пропуская через них кожаный ремень. На щеке всё ещё темнела царапина, волосы были влажными после умывания, левая рука перевязана выше метки. Он работал с ожесточённой сосредоточенностью, словно каждое кольцо было врагом, которого нужно победить.

Когда я подошла ближе, он не поднял головы.

– Уезжайте, – сказал он.

Голос был хриплым, но уже не таким сорванным, как в зале.

– Ты даже не посмотрел, кто пришёл.

– Я знаю. Бывшая жена альфы.

Слово “бывшая” он произнёс без жалости и без злорадства. Просто как факт, который делал меня ещё менее полезной.

– Ливия, – сказала я.

Теперь он поднял глаза. В них не было благодарности. Только злость, недоверие и усталость ребёнка, который вчера рискнул последней надеждой, а сегодня уже решил, что зря.

– Вам чего надо, Ливия?

Варр сделал движение, будто хотел вмешаться, но я остановила его взглядом. Нэйт имел право на грубость. После того, что я видела, он, возможно, имел право на куда большее.

– Ты просил не отдавать тебя обратно.

– Уже отдали.

– Я приехала.

Он усмехнулся. Детская усмешка не должна быть такой горькой.

– Поздравляю. Посмотрели? Теперь можете уехать и всем рассказывать, какая вы смелая.

Рядом с нами кто-то из детей замер, прислушиваясь. Варр стоял в нескольких шагах. Я чувствовала: каждый мой ответ здесь будет весить больше, чем вежливые слова в крепости. Дети на заставе не верили обещаниям, потому что обещаниями их кормили вместо правды.

Я присела на корточки, чтобы не нависать над Нэйтом. Земля была влажной, подол сразу испачкался. Он заметил это и скривился, словно решил: сейчас я отпряну. Я не отпрянула.

– Я не знаю, что могу сделать, – сказала я. – Пока не знаю. Но я решила увидеть место, куда тебя вернули.

Он перестал чинить ремень.

– Альфа разрешил?

– Нет.

Это его заинтересовало. Не смягчило, но заинтересовало.

– Тогда вас накажут.

– Скорее всего.

– И вы всё равно приехали?

– Да.

Нэйт смотрел на меня с подозрением, которое не исчезало, но уже меняло форму. Он пытался понять, где подвох. Я не винила его. На его месте я бы тоже искала.

– Зачем?

Я могла бы сказать: потому что ты ребёнок. Потому что я не могу забыть твои слова. Потому что сегодня у меня отняли всё, кроме способности выбирать. Но для него это прозвучало бы красивыми взрослыми фразами, а он, кажется, ненавидел красивые фразы.

– Потому что ты назвал своё имя, – ответила я. – А имена нельзя бросать на полу зала.

Он моргнул. Быстро, зло, как будто я ударила не туда, куда он ждал.

– Моё имя здесь никому не нужно.

– Мне нужно.

– Вам назавтра другое найдётся.

– Может быть. Но сегодня я здесь из-за твоего.

На несколько секунд между нами повисло молчание. Потом Нэйт снова опустил взгляд к ремню.

– Вы всё равно уедете. Все уезжают.

– Возможно.

– Значит, не обещайте.

– Хорошо. Не буду.

Он не ожидал такого ответа. Взрослые, наверное, часто спорили с ним, убеждали, требовали поверить. Я решила не требовать того, чего ещё не заслужила.

– Нэйт, – позвал Варр. – Хватит разговоров. Кольца к обеду должны быть на стене.

Мальчик встал. Он был худым, но держался прямо, с напряжённой гордостью. Левая рука, где была метка, плохо слушалась после перевязки, и он спрятал её под край куртки.

– Я покажу госпоже двор, – сказал Варр. – Чтобы её жалость быстрее прошла.

Нэйт поднял на него глаза.

– Жалость тут не ходит. Её за воротами съедают.

Варр ничего не ответил. Я не поняла, был ли это вызов, привычная грубость или правда, которую здесь повторяли вместо приветствия.

Следующие часы стали для меня тяжёлым уроком.

Я видела, как дети носили воду, складывали дрова, чинили ограждения, чистили сигнальные колокольцы, перебирали камни для внешней линии. Старшие подростки тренировались с деревянными копьями. Младшие учились распознавать следы на влажной земле: заячий, лисий, волчий, чужой. При каждом “чужом” лица наставников становились жёстче, и дети выпрямлялись, как перед ударом.

Ильма весь день не произнесла ни слова. Девочка с тонкими косами, в серой куртке, с меткой на узком запястье. Она выполняла поручения точно, без возражений, но стоило кому-то повысить голос, её пальцы начинали искать край рукава. Один раз Руми споткнулся у дровяного навеса, и она оказалась рядом раньше взрослого: подняла его, отряхнула колени, поправила на груди обломок деревянного волка. Он обнял игрушку сильнее и посмотрел на меня.

– Это твой? – спросила я, когда Варр отошёл к воротам.

Руми спрятался за Ильму.

– Я не заберу, – сказала я.

Он высунул половину лица из-за её плеча.

– Все говорят так перед тем, как забрать.

Я не нашлась что ответить сразу. Взрослая женщина, семь лет прожившая в крепости альфы, бывшая жена, которой хватило дерзости спорить с Советом, стояла перед маленьким мальчиком и понимала, что простые слова здесь ничего не стоят.

– Тогда держи крепче, – сказала я наконец.

Руми послушно сжал игрушку обеими руками.

– Его зовут Клык, – сообщил он после паузы. – Только у него клык отломался.

– Значит, он выжил после боя.

Мальчик посмотрел на деревянного волка с новым вниманием, словно эта мысль ему понравилась, но признавать это при мне он не собирался. Ильма тронула его за плечо и увела к кухне.

У обеда мне выдали миску густой похлёбки из общего котла и кусок грубого хлеба. Варр наблюдал, стану ли я есть вместе со всеми. Я села на край длинной лавки во дворе. Рядом дети притихли. Нэйт сидел через два места и делал вид, что меня нет. Руми ел быстро, прижимая локтем Клыка. Ильма разломила свой хлеб пополам и незаметно отдала меньшую часть мальчику лет семи, который пытался скрыть, что ему не хватило.

Я видела.

Наставник тоже видел, но промолчал.

После обеда Варр отвёл меня к внешней стене. За ней начиналась та самая сигнальная линия: неглубокий ров, ряд камней с вырезанными знаками, натянутые между кольями тонкие цепочки с костяными пластинами. Дальше шла пустошь, а за ней – тёмный лес, плотный и неподвижный даже при ветре.

– Туда они не должны выходить, – сказал Варр. – Ни при каких обстоятельствах.

– А Нэйт вышел.

– Да.

– С двумя младшими.

– С Ильмой и Руми.

Я повернулась к нему.

– Почему?

Наставник долго смотрел на пустошь. Его лицо было грубым, закрытым, но усталость в нём оказалась иной, чем у людей Совета. Там, в крепости, уставали от решений. Здесь – от ночей.

– Он сказал, что слышал зов.

– Какой зов?

– У серых с ранней кровью бывает такое. Граница говорит с ними раньше, чем они умеют отделять страх от правды. Нэйт твердил, что за линией кто-то плачет. Мы решили, мальчишка сорвался после наказания. А он ночью поднял младших и вышел.

– И там кто-то был?

Варр сжал ремень на перчатке.

– Мы нашли следы.

– Чьи?

– Маленькие.

Ответ повис между нами, и пустошь за стеной вдруг стала не просто землёй за ограждением, а местом, где кто-то мог действительно звать на помощь.

– Ребёнок? – спросила я.

– Или то, что хотело им казаться.

– Но в отчёте написали, что Нэйт сорвал дозор.

Варр посмотрел на меня без прежней насмешки.

– В отчётах пишут то, что можно отправить в крепость. Не всё, что происходит на границе, помещается в слова для Совета.

– А наставник, который погиб?

– Лодар. Он был не самым мягким человеком, но детей наружу не бросал. Когда кольца сработали, он пошёл за ними первым. Вернул Руми на руках. Потом тень ударила из рва.

Я крепче сжала край плаща.

– Тень?

Варр указал за линию.

– В новолуние за стеной ходят не только звери. Мы называем их теневой стаей. Они редко подходят близко, если линия целая. Но если кто-то слышит их зов и выходит сам, они берут след.

Ветер прошёл вдоль стены, и костяные пластины зазвенели негромко, тревожно. Я подумала о Нэйте, который услышал плач и вывел младших. О взрослом, погибшем за ними. О Совете, который взял эту историю и сделал из мальчика удобное доказательство опасности серых.

– Почему Астору не сказали о следах? – спросила я.

Варр хмыкнул.

– Сказали.

Я медленно повернулась к нему.

– Что?

– В первом отчёте. Потом пришёл ответ: убрать неподтверждённые сведения, не плодить страхи, оставить только нарушение приказа и последствия. Подписано было не рукой альфы. Советом.

– Валтер?

– Его печать.

Мой гнев стал тише, но глубже. Значит, Астор мог не видеть первого отчёта. Или видел и позволил заменить. Обе возможности были плохи, только по-разному.

– У вас есть копия?

Варр посмотрел на меня уже совсем иначе.

– Вы приехали не просто пожалеть.

– Я сказала это у ворот.

– Нет, у ворот вы ещё сами не знали, зачем приехали.

В этом он был прав, и мне не понравилось, что он это заметил.

– У вас есть копия? – повторила я.

– Если была бы, я не отдал бы её женщине, которую сегодня выгнали из крепости.

– Потому что я слабая?

– Потому что вы пока не понимаете, во что лезете.

Я устала от этих слов. От Астора, от Валтера, от Варра, от всех взрослых мужчин, которые за день успели сообщить мне, что я не понимаю их жестокого мира, но ни один не смог объяснить, почему в этом мире дети таскают воду на заставе и боятся новолуния.

– Тогда помогите понять.

Варр собирался ответить, но внизу раздался резкий окрик. Мы оба посмотрели во двор. У колодца один из наставников держал Руми за плечо, а у ног мальчика валялся деревянный Клык. Игрушка раскололась надвое.

Руми не плакал. Он смотрел на обломки так, словно ему только что доказали нечто давно известное: всё, что держишь крепко, всё равно могут сломать.

Я спустилась со стены быстрее, чем Варр успел меня остановить.

– Что произошло?

Наставник, коренастый мужчина с рыжей бородой, раздражённо оглянулся.

– Щенок отвлекался на мусор вместо работы.

– Это его вещь.

– Здесь нет личных вещей, если они мешают службе.

Руми стоял белый, губы дрожали, но звука не было. Ильма была рядом, вся натянутая, как струна. Нэйт уже шёл через двор. Не бежал, но в каждом шаге чувствовалась готовность вцепиться.

Я подняла обломки деревянного волка. Одна лапа отломана давно, теперь тело раскололось по середине.

– Кто сделал? – спросила я.

Рыжебородый наставник поднял бровь.

– Я. И если каждый гость будет учить нас порядкам, застава до ночи развалится.

Нэйт подошёл и встал между Руми и наставником.

– Он починит, – сказал он.

– Кто?

Нэйт кивнул на меня, даже не посмотрев.

– Она. Раз приехала.

Это был вызов. Не доверие. Проверка. Может быть, даже попытка выставить меня смешной перед всеми. Бывшая жена альфы, которая спорила о законах, теперь должна была чинить детскую игрушку посреди двора, под взглядами наставников и серых волчат.