Текст книги "Пограничные характеры"

Автор книги: Лидия Обухова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

МЕЧТА ЗИГАНШИНА

Всегда есть люди, сокровенная склонность которых выражена достаточно определенно. И в своем любимом деле, даже при покладистом характере, они тверды и непреклонны.

Еще спозаранку, когда застава почти вся спала после ночных нарядов, по травянистому заднему двору несколько раз промелькнула взад и вперед гибкая фигура с ведрами, распояской и в тапочках на босую ногу. Что-то очень озабоченное было в этом молодом человеке. Увидев майора, он подошел к окну и, словно не заметив чужих, проворчал укоризненно.

– Когда же врач будет, товарищ майор? Худая совсем Машка! Пропадет. Жалко.

К нашему удивлению, майор не рассердился на неуставной разговор, а самым мирным, успокаивающим тоном ответил, что врача сегодня привезут.

Вскоре грозные ланцеты уже кипели в кастрюле, больная нога коровы была разрезана, и белые хлопья марли пятнались кровью и гноем.

Машка лежала на траве с глазами, полными слез, а ее голову держал Флюр, покровитель заставских животных.

Флюр – башкир. И тоже иногда ворчит на пущу: в Башкирии воздух суше!

Флюр любит своих подопечных: корову Машку, телку Тоню и коня Ларя.

– Он относится к животным исключительно, – в один голос твердили майор и старшина. – Никогда их не обидит. Даже если рассердится, то хворостиной мимо махнет. Свистнет – корова бежит на зов, как собака – знает время дойки.

– Вернетесь домой, учиться будете? – спрашиваем мы Флюра.

– Специальность можно приобрести и в колхозе, – неопределенно отвечает он.

– А какую? Может, ветеринара?

И вдруг Зиганшин легко краснеет сквозь смуглую кожу.

– Мечта у меня, – застенчиво говорит этот любитель животных. – Шофером хочу стать.

Вот тебе и раз: последний из могикан, и тот…

Флюр оправдывается: время такое, мотор, а не лошадь, решает все.

И с ним приходится согласиться.

СТАРОЖИЛ

Старшина Гурий Васильевич Рыжиков, как и полагается старшине, человек хозяйственный, приглядчивый и практичный. Сразу после войны он солдатом попал в этот отряд, прикипел сердцем к белорусской земле, к пограничному бытию, да так с тех пор и несет здесь службу. Широкоплеч, широколиц, длиннорук. Держится уверенно и солидно, В разговоре нетороплив. Улыбка у него охотная, с хитрецой.

Гурий Васильевич родом из-под Владимира. Давно оторвался от села, но дела совхоза волнуют его по-прежнему. Раз в год ездит туда «на ревизию», наблюдает, сравнивает. За последнее время жизнь совхоза круто улучшилась. Народ побогател, обстроился.

– Проблем, однако, там невпроворот, – рассказывает Гурий Васильевич. – Были проблемы бедности, а теперь проблемы богатства. Скажем, машин столько, что женщинам уже нечего делать. Бабы же наши без работы сидеть не привыкшие. Я советовал землякам: стройте сами перерабатывающие заводы. И совхозам польза, и людям занятие.

И об окрестных колхозах старшина знает многое: какие у кого земли, где что растет, каковы урожаи, удои, привесы, кто клуб строит, а кто школу… Солдаты любят в неурочное время потолковать с Гурием Васильевичем об оставленных хозяйствах, обсудить письма и планы, посоветоваться о будущем.

Но это – в неурочное время: его не так много у пограничников, а у старшины, если не спит, и подавно: все сутки – урок. И хозяйственных хлопот хватает, и чисто военных. Командиров-то на заставе всего двое: Куплевацкий да Рыжиков, заместитель начальника в отъезде. Поэтому вечно занят старшина и если не в поездке, то постоянно видишь, как спорым, размеренным шагом спешит куда-то. Но, между прочим, на вызовы майора является бегом и приказы бегом исполняет: как для примера молодежи, так и по привычке старого солдата.

Пущу Гурий Васильевич знает получше иных егерей и лесников. Он незаурядный следопыт и, как с уважением сказал о нем начальник заставы, ориентируется в событиях мгновенно, умело действует по обстановке.

Есть у Гурия Васильевича здесь и отдельный, только ему принадлежащий мирок: его семья. Двое детей родились и выросли на заставе. Старшая дочь уже окончила десять классов, отъехала от семьи, работает на трикотажной фабрике.

– На выданье дочка, – говорит старшина, и чисто отцовское, общее у людей всех профессий озабоченное выражение появляется у него на лице…

ВОСПОМИНАНИЯ КОНСТАНТИНА СЕРМЯЖКО

В пять часов вечера на заставу приехал председатель соседнего колхоза Константин Прокофьевич Сермяжко. Это улыбчивый человек среднего роста, с крупными, широко расставленными глазами и энергичным ртом. Вот как представил его майор, когда все свободные от службы пограничники разместились в ленинской комнате:

– Сейчас проходит целая серия встреч с людьми старшего поколения – участниками войны, партизанами. Их биографии, боевые подвиги уже стали частью истории нашей Родины. Сегодня у нас в гостях председатель колхоза имени Ленина. Все мы знаем это хозяйство.

Немногословный майор на этом кончил и сел, а председатель колхоза поднялся. Весь день было довольно жарко, а тут еще вечернее неостывшее солнце стало бить в окна. Сермяжко неприметно обтер лоб. Как мы потом узнали, он не был записным оратором. Много лет после войны рта не отрывал, и лишь приезд его старого командира, написавшего, кстати, книгу о партизанских днях, где и Константину Прокофьевичу отведена страница, сломал эту печать скромного молчания. Кажется, впервые односельчане узнали, что за человек на самом деле их веселый, напористый председатель!

– Спасибо, – сказал сейчас Сермяжко. – Что сумею, расскажу.

Он взял указку, и по розовой и бледно-зеленой географической карте пролег долгий путь партизан: от Белостока до Березины.

– Мы потеряли все, кроме мужества. Мы ведь были кадровые военные и решили не сдаваться, несмотря ни на что. Связи не было, но в нас жила уверенность, что это временно, что наши вернутся. Нас считали без вести пропавшими, а мы в это время шли и подбирали оружие погибших. Что не могли унести с собой – закапывали. Однажды захватили немецкую почту, и вот что было написано в одном письме: «Здесь очень много сталинских бандитов, и смерть ждет нас из-за каждого куста». Конечно, испуг врагов прибавил нам силы. Сам я был командиром диверсионных групп. Так что вы видите перед собой крупного диверсанта, – сказал он усмехнувшись.

– Понемногу мы разжились техникой, – продолжал Сермяжко. – Танкетки – наши «комсомольцы», как мы их называли, – выскакивали из леса всегда неожиданно. Налупят фрицев – и обратно в лес. Фрицы только, как гадюки, высовывают головы из травы: «Откуда? Что это?» А нас уже нет. Спрячем, замаскируем – и до следующего раза.

В Смолевичах был комендант. Собственноручно убивал перед завтраком двух человек, к обеду четверых, к ужину – пятерых. Этого зверюгу уничтожил наш отряд. Мины приходилось делать самим, я руками тол забивал. А выплавляли его из немецких бомб – прямо на костре. Я за войну около трех тонн так выплавил. Когда в Минске готовилось покушение на гебитскомиссара Кубе – а сделала это Вера Мазаник, сейчас она библиотекарь в Академии наук, – мы ей доставили портативную мину в сумочке. Вера ее подвесила под кровать Кубе. А еще помню взрыв в офицерской столовой. Отпилили снаряд, вмонтировали заряд с ртутью и в бидоне молока подвезли к самой столовой. Там работала наша девушка Надя Козлова. Она вложила мину в цветочную вазу. У мины был срок сорок минут. Так вот, двадцать минут Надя еще подавала кушанья и лишь потом вышла. Ее ждали три наши машины, чтобы на случай погони запутать следы. Только мы ее увезли – грохнуло. Шел офицерский банкет после больших расстрелов, – помолчав, добавил Сермяжко: – Перед ним лежала груда фотографий: тех, кого уже нет в живых, или на кого время потом наложило свои следы. Но на снимках все были одинаково молоды – ровесники слушателей. Их наивные бесстрашные лица пристально смотрели с пожелтевших четырехугольничков на следующее поколение. Фотографии ходили по рядам, их передавали молча из рук в руки.

– Четвертого июля 1944 года мы соединились с нашими войсками, – сказал Константин Прокофьевич, опуская указку. – К концу Отечественной войны у нас в Белоруссии не существовало ни одной семьи, где бы не было партизан.

Когда Сермяжко уезжал, начался боевой расчет. Мы садились в газик вместе с ним и лишь краем глаза увидели, как перед крыльцом выстроился ряд зеленых фуражек.

– А знаете, – сказал вдруг Сермяжко, – у нас в отряде был тоже один пограничник. Он никогда не расставался с зеленой фуражкой. Кажется, я забыл про это сказать…

ПЕСКИ ПУСТЫНЬ

Нет людей немногословнее и вместе с тем красноречивее бывалых пограничников. Емкое понятие «граница» можно разворачивать в пеструю ленту необычных историй, а можно сжать в, одно-единственное слово.

– Граница, – задумчиво произносит пожилой полковник.

Я настораживаюсь. Вспыхивает надежда: не запев ли это какой-нибудь пограничной были?

Полковник дышит и не надышится туманной прохладой балтийского побережья: тридцать лет в погранвойсках – и более двадцати пяти из них в раскаленных песках прикаспийских пустынь!

Однажды в отряд приехали репортеры кинохроники. Принял он их в затемненном кабинетике с устойчивым запахом масляной краски. Не то, чтобы недавно был ремонт, а просто от жары пузырились стены. «Расскажите, что у вас особенного?» – «Ничего, – отвечал. – Граница. Обыкновенная граница». Пока вели беседу, пришло донесение: водовозы застряли, буря по дороге, колеса песком засыпает. Приезжие встрепенулись: «Какая вода? Где буря?» Ответил с досадой: «Вода нормальная, питьевая. Возим двадцатью цистернами». – «Ага, вот и проблема! Пустыня, вода… Можно нам посмотреть, откуда ее возят?» – «Можно. Только это не близко: за сто тридцать километров ездим к роднику в оазисе». Они переглянулись, однако решения не переменили. Люди молодые, тренированные, трудный путь их не очень испугал. А оазис восхитил своим десятком деревьев. Кинокамера так и стрекотала!

На обратном пути, спускаясь по крутому склону к ущелью, неожиданно ощутили сильнейший толчок. Вода в цистерне как-то утробно ухнула, кабину накренило чуть не до земли. Водитель, заметно побледневший сквозь черно-бронзовый загар, рванул руль, швырнул водовоз в сторону. Остановил. Соскочило колесо. Напрочь. Репортеры крутили камеру, еще не ведая всего размера опасности, которой только что избежали: лежать бы им минуту назад на острых камнях ущелья, если бы не внезапный, произведенный по наитию курбет в сторону. «И такое бывает!» – твердили они беззаботно, спеша запечатлеть и мешкотно переступавшую одеревенелыми ногами фигуру водителя; и колесо, колдовски покружившее над бездной, а теперь свернувшееся невинно, по-щенячьи; и редкие кустики колючек, отродясь не слыхавших о дожде, сосущих подземную влагу корнями длинными, как нефтеразведочный бур, и голое небо пустыни без живительной синевы…

Колесо сменили, а репортеры отлично успели отснять весь «сюжет», Как на заставах бежали к водовозам с ведрами, нетерпеливо стояли в очередях, а затем несли медленно, не толкаясь, не колыхнув. Как жены командиров наполняли в кладовых личные бочки, вцементированные изнутри, чтобы вода не испарялась и не протухала…

ПОГРАНИЧНЫЕ ДИНАСТИИ

Длинны наши границы! Перенесемся обратно на западный рубеж.

Возле номерного пограничного столба стелется липкий туман чуть не до самого полудня. Росистые травы так высоки, что собака, разыскивая след, ныряет в них с ушами. Да и тревожная группа промокла до пояса. Виданы ли еще где-нибудь такие дремучие заросли чертополоха, лебеды, крапивы, ромашек, страдающих гигантизмом, иван-чая, похожего на корабельную рощу?! Весь этот пахучий зеленый мир полон писка и колыхания.

По берегу озера узкой тропой вдоль контрольно-следовой полосы, – сейчас размякшей от длительных дождей, со стертыми бороздами, – идет наряд. Сапоги ступают по глине мягко, глаза устремлены вперед. Лишь иногда дозорные гибко оборачиваются к полосе: нет ли следов?

– Здесь Байкал пробегал! – кричу издали. – Он нарушитель.

Смеются. Идут дальше.

Байкал не служебная, а домашняя собака, хотя масть у него, как у настоящего волка – серая, устрашающая, да и сам поджар, легок на ногу. Но все это видимость. Байкал оказался неспособен к пограничной службе: трус и любит подурачиться. То ли сказались изъяны первоначального воспитания, то ли особенности собачьей натуры? Ведь собаки все разные. Иногда привыкают почти безболезненно к новому вожатому, когда прежний кончает службу. Но бывают случаи, что привязанность принимает драматическую форму. На одной заставе мне рассказали: прапорщик передал свою овчарку другому инструктору. Но стоило ее спустить с поводка, она опрометью кидалась обратно к дому, взлетала на второй этаж и забивалась под его кровать. Никто не мог с нею работать, пока ее не увезли на другую заставу. Лишь там понемногу отвыкла и успокоилась. А был и более трагичный случай. Лейтенант уезжал и подарил собаку заставе. Не видя его, она впала в полное отчаяние! Перестала есть, двигаться, даже отказывалась от воды. Через две недели после бесплодных усилий вернуть животному интерес к жизни, бывшему хозяину дали телеграмму. Он тотчас отозвался и увез отощавшую, но воскресшую духом псину…

Старшина Николай Иванович Филев сознается, что хотя сам был семь лет собаководом и окончил специальные курсы, но собак так и не полюбил. Ну, нет у него тяги к этим животным! То ли дело лошади. С его губ готова уже последовать серия «лошадиных» побасенок… Пусть не подумают только новички, что все это пустая болтовня от нечего делать. Старшина начал службу очень давно, еще со времен войны. Так же, как и полковник Рыжков, рассказавший о кинорепортерах, он служака старого поколения, когда главной опорой пограничника были собака да верховая лошадь. Что идут новые времена, на границе появилась техника, старшина отлично понимает. Но по-прежнему в душе надеется больше на пеший дозор, чем на локатор! Я с симпатией и пониманием смотрю на этого подвижного, вечно хлопочущего человека с лицом, иссеченным морщинами.

Его разлука с границей мучительна. Уже несколько месяцев стоит в областном городе новенькая пустая квартира, а с переездом семья все медлит. Даже дочери, которым, казалось бы, рваться поскорее к людным улицам и магазинам, заранее тоскуют по заставской жизни. Здесь они родились и выросли, а старшая, красотка и щеголиха, непринужденно дефилирующая по заставскому двору в брючках и сиреневом свитерке, признается даже, что не мыслит себе иного будущего, как только стать женой пограничника.

Самое время сказать сейчас несколько слов о пограничных династиях. Они мне встречаются повсюду. Вот на одной из западных застав проходит практику курсант пограничного училища. Отец его служит на среднеазиатской границе; брат, если не ошибаюсь, – на Востоке. Время отца близится к выходу в запас, и по-человечески понятно, что они с женою хотели бы сохранить своего младшенького при себе, поселиться где-нибудь всем вместе, в хорошем городе… Но что поделать, если застава сидит и у младшего в крови!

Ведь говорил же мне майор Бондаренко, преподаватель того самого училища, которое кончает наш курсант, что и его собственный сынишка, выросший уже в большом городе, все теребит родителей: когда же наконец поедут они на его родину, в туркменские пески, на заставу?

Впечатления раннего детства сильны. Потаенными клеточками мозга ребенок помнит все – и свежую весеннюю зелень отцовской фуражки на желтом горизонте, и каменистые русла высохших рек, по которым, как по единственной дороге, пробирается отважный пограничный газик. А он сам, еще в коротких штанишках, сидит на отцовских коленях, вцепившись пальчиками в толстый железный поручень, и видит за пыльным стеклом грозное шевеление барханов. Не тогда ли начинает складываться пограничный характер? Мужской характер.

О курсанте преподаватель училища сказал, что командиром он станет, и, видимо, неплохим. Но не сразу. Учится отлично, старателен, на заставе освоился. Однако смелость в решениях приходит к нему туго. Служба закалит его и научит, по мнению наставника, лишь в том случае, если он хлебнет лиха на дальних заставах, а не останется в знакомых местах, под крылышком у отца.

Лучший способ воспитания сыновей – не связывать им крыльев родительской заботой!

Сам Александр Иванович служил и за Полярным кругом, и на западе, и в Туркмении.

– Дальше Кушки не пошлют? Эта поговорка не для нас. Пограничнику даже Кушка – центр.

По заставе втихомолку скучает и он. Не то, чтобы ему не нравилась преподавательская работа («Если не будет нравится, то работать нельзя»), но… застава есть застава! Городская жизнь, даже самая занятая, с ней не сравнима. Застава требует предельной отдачи энергии, и кто хоть раз вкусил этого, не сможет забыть никогда. Так и майор, украинец самого медлительного вида, – а вот, поди же, с вожделением вспоминает время, когда только успевал поворачиваться на заставе и никогда не спал более нескольких часов подряд.

МОЛОДЫЕ КОМАНДИРЫ

Иногда мне представляется пограничная служба чем-то незыблемым, краеугольным. Сменяются поколения, возникают новые профессии. Моды, как шалые ветерки, овевают земной шар. Но неизменен, суров часовой у границы. Дружеская или опасная – она нуждается в нем. Он ей преданно служит.

Вот что сказал молодой начальник заставы о своих молодых солдатах:

– Метод один: убеждение. И если возникает реальная надобность, уверен – встанут стеною! Вспомнятся все наши уроки: и как ползти по-пластунски, и как не отставать в атаке. Не секундомер станет отсчитывать время, а пуля. Успел, значит, победил.

Пограничный народ все время обновляется. Вторая важная цель заставской жизни – воспитание. За два года из неоперившегося юнца надо сделать выносливого солдата. Превращение происходит не так-то просто.

– Видели бы вы, какими они приходят. Вместо мускулов – вата, – с усмешкой говорит прапорщик КПП. – Одного раза на перекладине подтянуться не могут. А то был солдат, который упорно не желал умываться до пояса. «Пойду в баню, тогда отмоюсь», – твердил. Даже такую простую привычку приходится иногда вырабатывать с боем. Конечно, приходят ребята и закаленные, заядлые туристы, спортсмены, таежные охотники, рыбаки. Но сейчас даже деревня сравнивает воспитание с городским; с детей снимаются все заботы, кроме учебы. И учеба поневоле становится единственной целью. Учеба ради учебы! А от практической деятельности они отворачиваются.

Мне вспомнился беглый разговор с девятнадцатилетним Виталием, бывшим слесарем Минского тракторного завода. Казалось бы, рабочий, привычный ко всему парень. Но что он вспоминает о начале службы? Труднее всего ему было привыкнуть… носить сапоги! Ноги натирал. Вот вам и сельская Беларусь! Сапоги и то видел лишь издали.

У начальника заставы случаются психологические трудности. Призовут парня, а он уже успел привыкнуть к определенной среде, ко всяким фокусам, в которых видит содержание жизни. Застава воспитывает? Несомненно. Но получает-то она пока невоспитанных! Противодействие дисциплине поначалу тоже очень заметно. Новобранец стремится сохранить при себе все нажитое ранее, все прежние повадки. Именно их считает своей личностью, своей индивидуальностью. А на самом деле это просто дурные манеры!

Прежде чем заставская жизнь подчинит юнца суровым правилам, он всячески стремится увильнуть, приспособиться так, чтобы подольше сохранить вокруг себя видимость привычной атмосферы. А если костяк заставы – старослужащие – тоже некрепок, положение начальника заставы вовсе трудное.

Мне довелось в течение некоторого времени близко наблюдать за работой нескольких молодых начальников застав, едва лишь двумя-тремя годами старше своих солдат. Я не разделяю мнения, будто такое назначение преждевременно, что им следует набраться опыта. Опыт – вещь относительная. Очень быстро меняются солдаты, их кругозор, воспитание, привычки, Старый опытный начальник заставы иногда может даже с большим затруднением найти правильный подход к новобранцам, чем недавний выпускник училища, их сверстник. Опыт есть за плечами, но иной, несовременный…

Я вспоминаю доверительные разговоры на заставе, между деловыми звонками и служебными рапортами («Товарищ лейтенант, докладываю о причине срабатывания системы. Границу нарушил заяц»). Когда дверь затворяется, лейтенант с легким вздохом продолжает разговор.

– Чувствую сам, что слишком налегаю на командирскую власть. У нас была бы золотая застава, если бы я сумел найти подход к каждому солдату! Нет, я не за мягкость! Иной раз надо быть еще более строгим и требовательным. Просто это не единственный метод. Было у меня двое горожан из Киева. Оба кончили десять классов. Один расторопный, деловой, куда ни пошлешь – все может. Другой поначалу ничего не умел, но всему охотно учился. Всегда на них можно было положиться. Лично мне больше нравился второй своим открытым характером… Вообще-то я предпочитаю все-таки сельских парней. Я сам деревенский. На заставе кроме службы много простой работы: мыть полы, варить, ухаживать за лошадьми, доить корову. Стараюсь посылать на эти работы умелых, но иногда они заняты. Бывало, говорит: «Не умею косить». Отвечаешь ему: «Ничего, научишься. Беру косу в руки. Следи за мною: так, так, так. Запомнил? Начинай». А один ни за что не хотел подчиняться. «Я пришел с оружием в руках охранять границу, а не картошку чистить». Перевел его на ПНТ. Опять нарушение дисциплины. Объяснял ему, объяснял, даже кричать начал. «Стоп, – говорю себе. – Этот тебе еще не под силу». Послал его в отряд, на беседу к начальнику политотдела.

На заставе все монотонно, и все – событие. Сочетание строгих форм подчинения – и никакой муштры. Очень естественное течение жизни.

«Товарищ лейтенант» – так начинается с рукою у козырька любое самое мимолетное обращение к начальнику заставы. Чаще он отвечает тоже по всей форме, но иногда только поднимает тяжелые веки, неспешно отдает распоряжение, Случается, что пограничник вступает в спор, разъясняет что-то. Лейтенант слушает и, словно происходит скорочтение, мгновенно схватывает суть, отвергает или соглашается. Если чуть повышает голос, это означает, что надо беспрекословно исполнять.

Жена лейтенанта, такая же молоденькая, как и он, признается, что, когда он был еще курсантом и ухаживал за нею, он казался ей чрезмерно стеснительным.

– Я даже боялась: как же он будет командовать солдатами?.. Спрашиваете, не скучно ли мне здесь? Конечно, хочется иногда домой. Но, выходя замуж, я взяла себе девиз: «Не важно, где жить, важно – с кем». Я ведь вижу, как он увлечен своей работой, даже ночью – если ночует дома, а не дежурит на заставе, – вскочит и говорит: «Ты спи, а я съезжу на пост. Надо проверить».

После стрельб (которые, кстати, прошли с общей оценкой «хорошо») лейтенант вернулся на заставу и сел записать в журнал полный распорядок на следующий, вернее, уже наступивший день, так как шел третий час пополуночи. Кто с кем идет в наряды, очередность исполнения хозяйственных работ, дежурства. В три часа ночи он прилег на диван. В четыре встал и проверил смену часовых. В пять очередной наряд уходил на границу. В шесть тридцать надо было дать распоряжение дежурному поднимать повара и кухонных дневальных. В семь лейтенант наконец заснул каменным сном, прикорнув на диване поверх грубошерстного солдатского одеяла, прижавшись свежей, юношески румяной щекой к твердой ватной подушке. Через полчаса его разбудил дежурный.

– Товарищ лейтенант, вас спрашивает какой-то гражданский. Старик. Говорит, очень важно.

По многолетней традиции у пограничников с местными жителями самые добрососедские отношения. Нужно было вставать.

Я с симпатией наблюдала за трудами и днями этого молодого командира. У себя дома он ничуть не менялся: та же открытость и то же сознание значительности своего дела. Он был одновременно веселым молодым супругом и неусыпным командиром, мысли которого находятся сразу в двух местах.

Однажды в заглохшем вишневом саду впритык к контрольно-следовой полосе заметил чьи-то легкие копытца, почти невесомо отпечатавшиеся на влажной глине.

– Жена! – окликнул строевым голосом. – Чьи следы?

Она старательно сощурила бледно-голубые глаза, которые от светлых ресниц получали дополнительный мерцающий отсвет. Сказала полувопросительно:

– Коза?

– Четыре с плюсом. Косуля.

Иногда лейтенант проводит занятия отдельно с горсткой свободных от службы солдат. Вот он подзывает двоих. Они высоки ростом, выше его самого. На лицах у всех троих общее выражение внимания.

– Иванов, – говорит лейтенант, – видишь тот столбик за воротами?

– Так точно, товарищ лейтенант.

– От столба наискось через луг к старым сараям, обогнуть их слева, дальше по берегу озера, сквозь вишенник и через ручей, на горбатый мост. Понятно?

– Нет, товарищ лейтенант.

– Повторяю. – Он сказал то же самое медленно, заставляя солдата мысленно проделать весь путь. – Так вот, на горбатом мосту будет задержание. Собака пойдет по следу. Время – полчаса.

– Мало, – вздохнули оба.

– Успеете. Вы длинноногие. Переобуйтесь в резиновые сапоги, и марш.

Потом спрашиваю их:

– Успели за полчаса?

– Конечно. Еще минуты три осталось. Лейтенант по хронометру выверил.

– А зачем поперечничали?

Поглядели исподлобья, ухмыльнулись.

Я замечала, что и на каких-нибудь хозяйственных работах обнаженные по пояс солдаты становятся похожи на прежних подростков: передразнивают друг друга, балуются, капризничают. Но стоит раздаться команде дежурного «На службу», как, отставляя лопату, которой только что подкидывал опилки, забавляясь тем, что они, будто полова на току, разлетаются по ветру, названный исчезал из веселого круга, чтобы через минуту появиться уже в полном снаряжении, подтянутым и строгим.

Вспоминаю другой доверительный разговор. На этот раз с майором Ксевом Николаевичем Солоповым. Ксев Николаевич объезжает заставу по своим инженерным делам. Это эрудированный и интеллигентный офицер.

– Как вы думаете, чего не хватает пока нашему лейтенанту? – спрашиваю.

Задумывается.

– Пожалуй, правильной расстановки людей внутри заставы. Качества командира заставы определяются двумя факторами: каков на заставе распорядок дня, как он выполняется, и сумел ли командир сколотить работоспособную волевую группу помощников – сержантов и дежурных по заставе. Приказание он должен отдавать однажды, но быть уверенным, что оно выполнено. Этого не добиться самолично. Актив заставы – вот приводные ремни.

Кроме того, чрезвычайно важным в оценке молодых офицеров, по мнению майора, становится их отношение к технике. Она внедряется не только приказом, но и желанием. Об одном из лейтенантов он так и сказал, что интерес его весьма мал. Второй – «наш лейтенант» – более прогрессивен и, следовательно, перспективнее как командир. …Двадцатипятилетние командиры! Куда, казалось бы, моложе?! Но уже и их подпирает следующее поколение пограничных офицеров. Лейтенант Рокочий говорит, что он с удовольствием оставил бы у себя на заставе сегодняшнего практиканта Виктора Спириденка. Общее впечатление от Виктора: серьезен и подтянут. Продолговатое лицо, темно-русые волосы. Прямой нос. Глаза трехцветные – и серые, и карие, но ближе, пожалуй, к зеленоватому цвету. Твердые губы. В январе ему исполнился двадцать один год. Родом из-под Витебска, предпоследний сын в большой семье. Поначалу, как каждый мальчишка, отдавал предпочтение самолетам и даже хотел поступать в летное училище, но вот стал пограничником и верит, что это и есть его истинное призвание. Труден ли ему показался распорядок училища, учеба? Все легко, если поставить цель и добиваться ее. Больше всего времени потребовал французский язык, на него уходили ночи. А дисциплина в порядке вещей, он и не ждал иного. Большинство курсантов тоже быстро втянулись. Сам Виктор за три года учебы не получил ни одной четверки.

Но служить он хотел бы не здесь, а на более трудной и далекой границе. На зимней практике был в Таджикистане, где застава вознеслась на высоту двух километров, а пограничные дозоры поднимаются чуть не до пяти! Конечно, здешние равнинные места кажутся ему теперь чуть не санаторием. На высокогорной заставе, чтобы нагнуться завязать ботинок, надо столько же усилий, как пробежать в низине километр!..

– Вы правы, во мне еще сохранилась романтика, и я очень рад этому. Но моя мечта попасть на Чукотку или Курилы основана не только на романтике. Я хочу работать с самой новейшей техникой. А при тамошних пространствах по старинке – пеший наряд и собака – просто нельзя. Какой я вижу заставу недалекого будущего? Во многом другой. Мне кажется, заставы укрупнятся численно, и даже, может быть, во много раз, но оснащение будет совсем иным: удлиненные участки станут контролировать лишь локаторные системы, отпадет полностью нужда в пеших и конных дозорах. Главными фигурами на заставе станут специалисты-техники. Да и офицерам нужны уже инженерные знания! У нас в училище введена специальная инженерная кафедра. Начиная с первого курса мы учимся водить автомобили. И, наконец, грамотно разбираться в локаторных системах.

ЖЕНЩИНА НА ЗАСТАВЕ

Одна молодая женщина попросила совета, как ей отнестись к неожиданному изменению своей жизни, которая казалась ей уже такой налаженной.

Письмо пришло из небольшого алтайского городка. Там она родилась, училась, вышла замуж и спокойно, с достоинством ждала возвращения мужа после службы в армии. А он вдруг принял решение навсегда остаться в пограничных войсках.

О границе она знала только, что служба там почетна, порой героична. Но ведь все это никак не может касаться ее, просто жены. Ей-то придется принести себя в жертву, оставить дом, профессию, друзей и все это ради бедного впечатлениями прозябания в глуши!

Что ей было ответить? Я задумалась. Прямолинейная мораль, вроде «куда иголка, туда и нитка», не годилась. Двадцатый век перетасовал многие отношения, в том числе и семейные. Современная женщина чувствует себя вполне самостоятельной, способной на многое. Но стоит ли ей полностью забывать, что прежде чем стать специалистом, мастером, доцентом, депутатом назначение женщины быть женой и матерью? Без исполнения такого естественного долга не сможет существовать никакое общество. Без него нет и простого человеческого счастья.

А вот интересна или нет жизнь пограничницы, дает она что-нибудь уму и сердцу – что ж, пожалуй, расскажу две маленькие истории. И судите сами.

…Это было более тридцати лет назад. Перебегая заснеженный двор между штабом и лазаретом, девочка в кирзовых сапожках и зеленом суконном платье, сшитом из гимнастерки, столкнулась с генералом.

В январе 1945 года окруженные в Будапеште фашистские войска трижды пытались разомкнуть гибельное для них кольцо. На одном из направлений их отчаянный натиск сдерживали пограничники 134-го полка. Мать девочки Анна Федоровна Белякова, лейтенант медицинской службы, тоже принадлежала к этому полку, а маленькая Вера стала его воспитанницей. Она делила материнскую судьбу с той поры, когда обе покинули вместе с госпиталем горящий Сталинград.