Текст книги "Пейзаж души: «Поэзия гор и вод»"

Автор книги: Ли Бо

«Тихо плещутся воды, вливаясь в Дунтин»

Не столь уж далеко к югу от дома Ли Бо в Аньлу раскинулось огромное озеро Дунтин – одна из знаменитых красот Китая. Ли Бо часто бывал тут, один, с друзьями, родичами, любуясь природными прелестями, порой безмятежно, а порой и противопоставляя эту чистоту – столичной суете.

 
Ночью город исчез, только ты здесь, мой друг,
Тихо плещутся воды, вливаясь в Дунтин.
Грусть мою прихвати, гусь, летящий на юг,
Поднимись ко мне, месяц, из горных лощин.
Мы сойдем на плывущие к нам облака,
По бокалу вина поднесут небеса,
И порыв освежающего ветерка
Унесет нас, хмельных и веселых, назад.
 

759 г., осень

Нам, вероятно, уже не узнать, с кем старый и больной поэт, уже познавший хмель надежд и горечь разочарований, поднялся на городскую башню западных ворот Юэяна (совр. пров. Хунань), у подножия которой плескалась река, вливаясь в озеро Дунтин, а неподалеку возвышалась невысокая гора Цзюньшань (Царский холм), название которой он с горьким сарказмом обыграл в следующем стихотворении. Куда он хотел вернуться? Из текста это не ясно, но стоит обратить внимание на «приятельские» отношения с небесами.

1

 
Янцзы, пройдя сквозь Чу, вновь на восток стремится,
Нет облаков, вода сомкнулась с небесами,
Закат осенний до Чанша готов разлиться…
Так где ж здесь Сянский дух? Не ведаем мы сами.
 

2

 
Над южным озером ночная мгла ясна.
Ах, если бы поток вознес нас к небесам!
На гладь Дунтин легла осенняя луна —
Винца прикупим, поплывем по облакам.
 

3

 
Я здесь в одном челне с изгнанником лоянским
И с ханьским Юань Ли: подлунные святые,
Мы вспомнили Чанъань, где знали смех и ласку…
О, где ж они теперь, те небеса былые?!
 

4

 
Склонилась к западу осенняя луна,
И гуси поутру уже летят на юг.
А мы поем «Байчжу», компания хмельна,
Не замечаем рос, что хладом пали вдруг.
 

5

 
Из Сяо-Сян не возвратятся дети Яо…
Осенние листы легли на воду снова,
Пятно луны посверкивает, как зерцало,
И Царский холм багряной кистью обрисован.
 

759 г., осень

№ 1. Три опальных чиновника– сам поэт, отставленный от двора, отправленный в ссылку и только что получивший амнистию, его дядя Ли Хуа, в конце 750-х гг. попавший в опалу и снятый с высокой должности «шилана» (категории помощника министра), и Цзя Чжи, литератор и чиновник (в середине 740-х годов занимал высокие должности в столице, а в 759 г. был сослан в Юэчжоу на должность «сыма», помощника начальника округа) – плывут по местам, где когда-то находилось древнеее царство Чу, наполнененое печальными аллюзиями (там советником государя был великий поэт Цюй Юань, позже попавший в опалу и бросившийся в реку Сян). Раздваивающаяся река: два рукава Янцзы; здесь также можно увидеть намек на повторение исторических сюжетов, на эту же мысль играет и упоминание Сянского духа – так именовали либо духа реки Сян, либо двух дочерей Яо, наложниц мифического императора Шуня, которые, по одной версии, после смерти мужа, похороненного на горе Цзюишань в верхнем течении реки Сян, впадающей в озеро Дунтин, бросились в реку, по другой, выплакав все слезы по мужу, умерли, и их похоронили на Царском холме – гористом островке посреди озера Дунтин; в любом варианте тут, как считают китайские комментаторы, проглядывает туманный намек на отставку – через Шуня – самого Ли Бо.

№ 3. На своих сопутников поэт указывает историческими намеками ( Лоянский изгнанник: ханьский чиновник Цзя И, сосланный в Чанша, здесь имеется в виду Цзя Чжи, тоже лоянец; Юань Ли: сюжет из «Хоу Хань шу» об И Лиине по прозвищу Юань Ли, который возвращался из Лояна домой вместе с другом, ощущали себя бессмертным, здесь намек на Ли Хуа).

№ 4. В этом четверостишии стоит обратить внимание на то, что хмельная компания поет распространенную на территории древнего царства У (совр. пров. Цзянсу) старинную песню местных ткачей «Байчжу» (Белое рами); рами– китайская конопля, из которой выделывали полотно.

№ 5. Дети Яо: это те самые две жены Шуня, которые покончили с собой после его смерти. Царский холм: гористый остров на Дунтин, где любили гулять жены Шуня; в следующем стихотворении Ли Бо обыгрывает его название в контексте собственной судьбы.

1

 
В лесу бамбуков пир сегодня наш,
Со мною дядя мой, шилан-«мудрец».
Вместил в себя три чаши твой племяш —
И хмель его расслабил, наконец.
 

2

 
Мы песню кормчих лихо распеваем,
Влечет нас лодка по лучу луны.
Пусть чайки тут недвижно отдыхают,
А мы с бокалами взлетим, хмельны.
 

3

 
Сровнять бы подчистую Царский холм
И Сян-реке открыть простор Дунтина,
Тогда над озером осенним днем
Упьемся вусмерть мы вином Балина.
 

Осень 759 г.

№ 1. Пиром в бамбукахпоэт намекает на знаменитых «семерых мудрецов из бамбуковой рощи» – семерых поэтов III–IV вв., любителей пикников на природе, среди которых был поэт Жуань Цзи и его племянник Жуань Сянь. С ними ассоциирует себя Ли Бо, который сам в бытность в Аньлу любил устраивать пирушки с пятью друзьями (их прозвали «шестеро отшельников из бамбуковой рощи у ручья») на горе Цулай к югу от знаменитой горы Тайшань.

№ 3. Небольшая гора Цзюньшань(«Государева», «Царская») высилась посреди озера Дунтин, перегораживающая устье реки Сян, которая питала озеро, что обретает ассоциативный смысл преграды на пути поэта к широким просторам самореализации в мире, образно обозначенном как «озеро Балинского вина» (в Балине – так прежде назывался округ Юэчжоу, совр. г. Юэян в пров. Хунань – производили знаменитое вино).

 
Воды Хань прилепились к Сянъяну,
Здесь, у дамбы, привольно цветку.
Ну, а мне здесь и чудно, и странно —
Тучи с юга приносят тоску.
Не дождаться мне вешних томлений
И ветрами развеянных грез.
Ты, являвшийся мне в сновиденьях,
Зов сквозь небо уже не пошлешь.
 

734 г.

На берегах реки Хань близ г. Сянъян (совр. г. Сянфань пров. Хубэй) Ли Бо, удалясь от дома в Аньлу, думает о нем ( южные облака– традиционный поэтический образ воспоминаний о родных местах).

 
Тучи сизые бросают хлопья снега
К Башне Журавля. Там суждено проститься,
Полетит Журавль до западного неба
На крылах своих нефритовых в столицу.
Что же в путь тебе оставить дальний этот?
Ведь плодов жемчужных Фениксу не дали!
Я бреду за уходящим силуэтом
И роняю в реку Хань слезу печали.
 

734 г.

В интонациях этого стихотворения явно слышится горечь не столь давнего неудачного визита в столицу, не принявшую его. В Цзянся (в районе совр. г. Ухань, пров. Хубэй) на берегах реки Хань поэт у башни Желтого журавля, откуда, по преданию, вознесся на журавле в небо святой Фэй И и где Ли Бо прощался с поэтом Мэн Хаожанем, расстается с другом, который направляется в столицу, обуреваемый жаждой служения (под западным небом подразумевается столица Чанъань, находящаяся западнее Цзянся), чего пока не удалось осуществить самому Ли Бо. Желтый журавль: сакральная птица, возносящая святых в небо, а жемчужными плодами с яшмового древа на горе Куньлунь, по Чжуан-цзы, питается священный Феникс.

 
В былые годы попугаи здесь бывали
И дали имя острову на У-реке,
Но позже улетели в западные дали,
А ветви так же зелены на островке,
Над лотосом туман, душист весенний ветер,
Парчою персиков укуталась волна.
Гляжу на запад зря – один я в целом свете!
Кому же тут светла сиротская луна?
 

760 г., весна

Для этого стихотворения важно не место его написания (Остров Попугаев к юго-западу от совр. г. Ухань, пров. Хубэй; в годы Цзяньань поэт Ни Хэн написал на этом острове «Оду попугаям», что и дало название острову; его смыло наводнением в период Мин), а упоминание о том, что из этого благословенного уголка попугаи были вынуждены улететь на запад – к горе Лун на границе пров. Шэньси и Ганьсу, где они и были, по преданию, рождены, а это именно те места, куда за провинность в свое время были сосланы предки Ли Бо (а сам он только что вернулся, амнистированный, из неправедной ссылки тоже в западные края).

 
Простившись с башней Журавлиной, к Гуанлину
Уходит старый друг сквозь дымку лепестков,
В лазури сирый парус тает белым клином,
И лишь Река стремит за кромку облаков.
 

728 г., весна

Отчего Ли Бо подчеркивает место прощания со своим старшим другом, великим поэтом Мэн Хаожанем (689–740)? Башня Желтого журавля, построенная в 223 г. у подножия Змеиной горы (Шэшань) над рекой Янцзы к западу от г. Ухань, пров. Хубэй, была легендарным местом вознесения – именно на Желтых журавлях – многих святых, и в подтексте как раз и просматривается эта аналогия с вознесением. Гуанлин: это совр. г. Янчжоу в пров. Цзянсу севернее Нанкина.

 
Чиста струя, и день осенний ясен,
Срывает дева белые цветки.
А лотос что-то молвит… Он прекрасен
И тем лишь прибавляет ей тоски.
 

726 г., осень

Стихотворение в стиле древних песен Юэфу, исполняемых под аккомпанемент цинь; комментаторы высказывают предположение, что речь идет именно об озере Дунтин, куда он заехал поздней осенью по пути в Аньлу.

 
Еще вчера была весна, казалось,
И иволга певала поутру,
Но орхидея вот уже завяла
На ледяном пронзительном ветру.
Осенний день, с ветвей листы слетают,
Печали нить сучит в ночи сверчок.
Как грустно знать, что ароматы тают
И холод белых рос объял цветок.
 

728 г.

Возможно, проводив в начале весны поэта Мэн Хаожаня, Ли Бо вернулся домой в Аньлу и, прислушиваясь к стрекоту кузнечика, которого в народе называют «ткачихой» («сучит печали нить»), взгрустнул, подумав о неизбежной осени. От китайского кузнечика переводчик вполне, как ему показалось, логично пришел к сверчку, стрекот которого тоже навевает тоскливые мысли.

«Волшебный персик Сиванму я посажу у дома»

В 727 г. Ли Бо приезжает в Аньлу (совр. пров. Хубэй, уезд Аньлу), женится на девице из знатного рода Сюй, у них рождаются дочь Пинъян и сын Боцинь, которого отец в детстве прозвал «мин юэ ну» («плененный ясною луной»). Вскоре Ли Бо строит себе хижину в горах Шоушань в 60 ли от города, где вдали от мирской суеты штудирует даоские каноны и расслабляется в хмельной безмятежности с друзьями, а затем едет в Шаньдун и в г. Жэньчэн берет уроки у знаменитого мастера боевого искусства.

Так он проводит более 10 лет, время от времени наведываясь в столицы Чанъань и Лоян, пытаясь поступить на государеву службу, но безуспешно, что травмирует его конфуциански настроенную душу.

В такие минуты в сердце его, утишая, всплывает родной дом.

 
Волшебный персик Сиванму я посажу у дома…
Трех тысяч лет мне не прожить до первого цветка!
Ну, не смешон ли плод такой, что зреет слишком долго? —
Сумеет ли его тогда сорвать моя рука?
 

737 г.

С явным сарказмом поэт противопоставляет бренное земное существование – занебесному пространству бессмертных святых, где волшебный Персик Сиванму с «чрезвычайно сладкими, круглыми, зелеными, похожими на утиные яйца» плодами неспешно зреет тысячелетия, принося один плод в три тысячи лет; в «Жизнеописании ханьского У-ди», откуда взято это описание, есть сюжет о том, как богиня Сиванму принесла императору семь персиков, три съела сама, а четыре поднесла У-ди, а когда тот возжелал посадить косточки в своем саду, предупредила, что для земного человека это невозможно.

 
Среди лотосов я на осенней воде
Засмотрелся на свежесть их и красоту,
Забавляюсь жемчужинками на листе,
Их гоняя туда и сюда по листу.
Мою диву сокрыла небесная даль,
Поднести ей цветок я пока не могу,
Лишь в мечтах я способен ее увидать
И холодному ветру поведать тоску.
 

729 г.

Всплеск романтических настроений молодого поэта, жаждущего поднести свой талант, как раскрывшийся цветок, мудрому государю. Но согревающие ветра пока не долетают до благородного лотоса от «дивы» (здесь это метоним государя), скрытой в небесной дали.

 
«Что Вас влечет на Бирюзовый Склон?» —
Лишь усмехнулся, и в душе покой:
Здесь персиковый цвет со всех сторон,
Нет суетных людей, здесь мир иной.
 

727 г.

Стихотворение-диалог, в котором поэт отвечает не понимающему его порывов простачку (в некоторых изданиях название стихотворения содержит уточнение – «отвечаю мирянину»), что его духовный дом – не в мирской суете, а на бирюзовых склонах, как обычно даосы прозывали сакральные горные образования, где в отшельнических гротах постигали тайную премудрость. Поэт даже не тратит слов (в некоторых изданиях стоит «не произнося слов», что в даоском мировидении означает высшую форму познания, недоступную тому мирянину, который задал вопрос), ответ очевиден, и он лишь усмехнулся, взглянув на персики, напоминающие о поэме Тао Юаньмина «Персиковый источник», где рассказывается, как рыбак случайно попал в прекрасный мир безмятежности, отгороженный от суеты человеческого бытия.

 
У южного окна – сосна, одна,
Заросшая пушистыми ветвями,
Не наступает в кроне тишина,
Шумит она и днями, и ночами,
Легла на корни зелень старых мхов,
Туман осенний крася бирюзою.
Как ей достичь вершиной облаков,
Такой высокой и такой прямою?
 

727 г.

Из своего окна, смотрящего на юг (так обычно был сориентирован императорский трон), молодой поэт видит гордую сосну, устремленную вершиной в небеса, и аллегорически вносит в эту картину свои тайные помыслы. Стойкая сосна, не теряющая жизненной силы ни при каких невзгодах, – распространенный поэтический образ.

 
Таинственный исток наверх выносит
Лазурный лотос, ярок и душист.
Устлала воды лепестками осень,
Зеленой дымкой ниспадает лист.
Коль в пустоте живет очарованье,
Кому повеет сладкий аромат?
Вот я сижу и вижу – иней ранний
Неотвратимо губит дивный сад.
Все кончится, и не найдешь следов…
Хотел бы жить я у Пруда Цветов!
 

Стихотворение № 26 цикла «Дух старины», 728 г.

Ли Бо жаждет вырваться на уровень высокого государева служения – на берега Пруда Цветов (в мифологии – пруд на горе Куньлунь; в поэзии часто употреблялось как образ труднодостижимого идеально-прекрасного), что здесь явно воспринимается как метонимическое обозначение императорского дворца.

 
Еще текут весенние потоки,
А лета загорелся красный свет,
И вот смотрю – уже чертополохи
Осенний ветер без конца несет,
Порывы орхидею гнут все ниже,
Лежит на мальвах белая роса…
Мужей достойных вкруг себя не вижу —
В свой час с деревьев падает краса.
 

Стихотворение № 52 цикла «Дух старины», 728 г.

Юный поэт, преисполненный высоких мечтаний о служении императору, ясно осознает свои таланты и свою возможность оказаться достойным почитаемых мужей древности, равным которым он не видит вокруг себя.

 
В саду угрюмом орхидеи цвет
Совсем задавлен сорною травой.
Весной ее ласкает солнца свет,
Но осенью – взгрустнется под луной.
Когда падут снежинки с высока,
Ее красивый облетит наряд.
Без дуновений свежих ветерка
Кому повеет дивный аромат?!
 

Стихотворение № 38 цикла «Дух старины», 730 г.

Те же интонации нетерпеливого ожидания молодого поэта, пока еще запертого в стенах собственного дома в Аньлу и жаждущего вырваться на просторы, где дует свежий ветерок (это словосочетание, помимо природно-прямого, имеет еще и значение «чистые нравы», которыми, как пока еще уверен поэт, пронизан дворец «Сына Солнца»).

 
Протрезвел я в цветах, а вокруг уже ночь,
Лепестков облетевших одежда полна.
Вдоль ручья побреду я куда-нибудь прочь,
Где ни птиц, ни людей, только в небе луна.
 

733 г.

Неудачно побывав в 731 г. в Западной столице Чанъани, а в 732 г. в Восточной столице Лояне, так и не попав на аудиенцию к императору, Ли Бо отдыхает дома в Аньлу в хмельных развлечениях с друзьями, среди которых он числит и луну в далеких небесах.

 
Что вам послать отсюда я могу?
Ветвей коричных белые цветы.
Луна сверкает, как в ночном снегу,
Друзей далеких вспоминаешь ты,
И, вдохновеньем Шаньского ручья,
Как было там, в Шаньинь, всю ночь горя,
О вас, друзья, до света думал я
И пел «Об удалившихся»… Да зря…
 

730 г.

Советник Чжан: это имя в разных вариантах упоминается в нескольких стихотворениях Ли Бо; проф. Юй Сяньхао высказывает предположение, что это может быть муж принцессы-даоской монахини Юй Чжэнь. «Призванный» Ван: личность не установлена; «призванный» – отшельник, призванный государем, но отказавшийся от службы. Шань, Шаньинь: сюжет о Ван Цзыю, который снежной ночью, хмельной, вдруг вспомнил о друге Дай Аньдао, жившем достаточно далеко – у Шаньского ручья (совр. пров. Чжэцзян), сел в лодку и стремительно поплыл к другу, но, не доехав, повернул назад, потому что, как он сам объяснил, « меня повело вдохновение, а оно прошло, так к чему мне теперь Дай? И я повернул обратно».

 
В теснине гор я песню напевал,
Сошел с тропы, а дальше – нет людей,
Миную пади и отвесы скал,
Слежу, как извивается ручей,
Над камнями курятся облака.
Пришелец очарованный, в цветах
Был полон вдохновения, пока
Спускалось солнце на закат в горах.
 

731 г.

Лофу: горное ущелье в совр. пров. Хэбэй (другое, менее вероятное, предположение – в совр. пров. Шэньси, уезд Хуасянь), где, по всей видимости, образовалась запруда, названная Лунчи (Драконов пруд).

 
Вчера снега на Лянъюань упали,
Я замерзал, а брат о том не ведал.
Деревья – как нефритовые стали,
А ведь и мы с тобой – что эти ветви.
 

746 г., зима

Юйчэн: уезд в границах совр. пров. Хэнань к юго-востоку от г. Шанцю. Брат: Ли Си был начальником уезда Юйчэн в 745–749 гг. Лянъюань: город на западе уезда Юйчэн; в некоторых изданиях вместо «в Лянъюань» стоит «снег в Лянъюань». Яшмовые деревья: занесенные снегом, словно сделанные из белой яшмы. Переплетенные ветви: поэтический образ связанных друг с другом близких людей, в данном случае речь идет о брате.

 
В верховьях Белой речки утром шел,
Людей так рано нет здесь никогда,
Зато прелестный островок нашел,
Чисты, пусты и небо, и вода.
Взгляд к морю провожает облака,
Душа меж рыбок плещется в волнах,
Закатного светила песнь долга,
А к хижине ведет меня луна.
 

732 г.

Наньян: при Танах – округ на территории сегодняшнего г. Наньян в пров. Хэнань. Белая речка: течет на востоке округа Наньян. Камень посреди стремнины: достопримечательность местного ландшафта в Наньян.

 
Мне дорого закатное светило
И сей родник холодной чистоты.
Закат дрожит в течении воды.
Так трепетной душе все это мило!
Пою восходу облачной луны…
Но смолк – и слышу: вечен глас сосны.
 

732 г.

Родник Цинлэн(«Чистый и холодный»): находится на горе Фэншань в 30 ли к северо-востоку от г. Наньян, пров. Хэнань.

 
Тускнеют дни, слабеют ароматы,
Звезда Огня спустилась на закат,
Поля под утро инеем прижаты,
К реке приносят осень облака.
Луна над этим приграничным градом
Влечет мой сон в родимые края,
Вслед за Фэньшуй домой вернуться рада,
За днями дни плывя, душа моя.
 

735 г., ранняя осень

На 5 луну, летом, Ли Бо вместе с другом Юань Янем приехал в далекий северный город Тайюань (на территории совр. пров. Шаньси), в танские времена бывший пограничной окраиной империи, и прожил там несколько месяцев, наблюдая, как осенняя Звезда Огня (в древней астрономии одна из 3 звезд созвездия Сердца, или иначе созвездия Драконова Огня – в современной астрономии это созвездие Скорпиона) опускается к западу, предвещая наступление осенней прохлады; о каких родимых краях он думал, у комментаторов нет единого мнения – либо «родные края, дом, где живет семья» (Юй Сяньхао), либо «столица Чанъань» (Ань Ци), и то, и другое находилось юго-западнее, но протекающая через Тайюань река Фэньшуй дальше, на юго-западе, впадает в Хуанхэ и через систему каналов как бы соединяется с водами в Аньлу (совр. пров. Хубэй), где в то время был дом Ли Бо.

«Все персики в цветах у Луских врат»

После того, как в 740 г. у Ли Бо умирает жена, он с двумя детьми перебирается в Восточное Лу (территория между г. Яньчжоу и г. Цюйфу, часть совр. пров. Шаньдун), где во время династии Западное Чжоу находилось подчиненное ему княжество Лу, во главе которого стоял Бо Цинь, сын позже канонизированного традицией Чжоу-гуна (Ли Бо назвал своего первенца в его честь), живет в г. Яньчжоу (совр. Яньчжоу, пров. Шаньдун); на горе Цулай к югу от знаменитой горы Тайшань с пятью друзьями («шестеро отшельников из бамбуковой рощи у ручья») устраивает пирушки. 741 год проводит, в основном, дома, навещает своего друга отшельника Юань Даньцю в горах Сун, берет уроки боевого искусства у знаменитого мастера в Шаньдуне.

На следующий год в четвертую луну поднимается на гору Тайшань, несколько месяцев путешествует, а осенью получает долгожданный вызов от императора Сюаньцзуна и едет в Чанъань, восторженно предвкушая свое торжествующее победное возвращение к семье уже высокопоставленным вельможей: «Настоянным вином вернусь я в этот дом, / Откормленным гусем, жирующим в полях! / А ну-ка, все за стол! Где курица с вином? / Все бросятся ко мне, и радость в их речах».

В конце 744 г., получив отставку от двора, он возвращается в свой дом, с весны до осени следующего года путешествует по Лу с Ду Фу, Гао Ши, близ г. Цзинин в монастыре Цзыцзигун проходит обряд «вхождения в Дао».