Текст книги "Юность моя заводская"
Автор книги: Леонид Комаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)
Ангина
«21 марта 1950 года.
Настроение скверное. Лежу в постели с высокой температурой. Третьего дня приходила врач, признала ангину, назначила постельный режим. Одиноко. Мать на работе. Женька в школе. До мельчайших подробностей изучил стены комнаты, трафарет, прочитал толстую книгу. Надоело! Хочется встать, пойти на улицу, на завод – куда угодно. А нельзя. Даже дома ходить нельзя. Врач сказала, что с ангиной шутить опасно, могут быть серьезные осложнения. А осложнений, конечно, я никаких не хочу. Вот и лежу, как чурбан.
Думы неприятные. На душе тоскливо. А почему? Потому что тебя, друг ситный, не любят? Тебя отвергли. Да… Попробуй забыть обо всем, плюнуть на это дело и влюбиться в другую. Что? Не можешь? Самолюбие? Как это так – тебе предпочли другого! Эх и дурень! А скажи: что, собственно, тебя привлекло в ней?
В самом деле, почему я в нее влюбился?.. А кто ее знает. Влюбился и все. Понравилась. А я ей нравился? Сначала вроде нравился, а теперь нет…
Тоскливо. Хоть бы Женька скорей вернулся.
Бывает же так: встретил девушку. Вспыхнуло у тебя настоящее чувство. Но оно отвергнуто, это святое чувство. А ведь ты для нее готов был сделать все на свете, назвать своим первым и лучшим другом, хотел делить радости и печали. Однако девушке ты не нужен, и тогда сердце болит от тоски, нет сил от нее избавиться. Мысли лезут в голову мрачные, собственная рабочая гордость кажется глупой и ненужной. А может, и нет никакой рабочей гордости? Может, я ее выдумал?
Дело не только в Лене. После попойки одолевает мучительный вопрос: что в жизни главное? Деньги? Нет! Костя прав, я с ним согласен: деньги – это ерунда. Но жить, как он, мне не хочется. Неужели жизнь рабочего парня должна втискиваться в эти рамки: отработать восемь часов, выполнить сменное задание, а возвратясь домой, коротать досуг за игрой в домино, карты или за бутылкой вина? Это же невероятная скука! Может, я зря устроился на завод? Не зря, мне так нравится. Радостно, когда что-нибудь сделаешь своими руками. Но почему так шарахаются некоторые от замасленной спецовки?.. Костя Бычков не собирается бросать «черную работенку». Она тоже меня притягивает. А Кольку Галочкина, по-моему, никуда не притягивает.
Галочкин не заходит больше двух недель. Недавно я сам забежал к Кольке. Его не было дома, а может и был – не знаю. Дверь отворила мать, сердитой скороговоркой выпалила:
– Нет его. Ты к нему не ходи. У Коли скоро экзамены, готовиться нужно. А ты работаешь, отвлекать его будешь, – и она закрыла дверь. Я был ошеломлен, будто бросили в меня камень. Видно, Колькина мать боялась, что я буду сманивать его на завод.
Вскоре после этого я встретил Галочкина. Он садился в трамвай. Я крикнул:
– Чего не заходишь?
– Понимаешь, некогда. Загружен.
Мама однажды спросила:
– Что это ты какой-то пасмурный стал? Случилось что?
– Нет… Так…
Она внимательно посмотрела на меня.
– А почему это Галочкин перестал ходить? Чего молчишь? От матери не скрывай. Я вижу. Ходишь сам не свой, вареный какой-то. Поссорились с Николаем, что ли?
– Нет. Его мать не велела ходить. Рабочий я…
Мама помолчала, потом ласково сказала:
– Что с того, что рабочий? Мы с отцом тоже рабочими были. Это ничего, что руки да лицо грязные бывают, была бы совесть чиста».
* * *
…Возвратился из школы Женька, присел на кровать. Щеки горят завидным румянцем, глазенки сверкают, мордашка так и дышит довольством. Мне сразу стало легче, точно свежим воздухом пахнуло.
Женька вытащил из сумки два большущих краснобоких яблока.
– Тебе.
– Спасибо! Одно твое.
– Нет! Я уже ел.
– Ну, а дела как?
– Хорошо! Трояшек нет!
– Из наших ребят кого-нибудь видел?
– Колю Галочкина.
– И что?
– Передай, говорит, салют.
– Да?.. Ну, ладно…
Вскоре с работы пришла мать, принесла свежего хлеба с похрустывающей корочкой и банку моих любимых кабачков, нарезанных кружочками. Впервые за последние три дня я пообедал с аппетитом. Мать осталась очень довольна и сказала:
– Теперь на поправку пойдешь!
Я снова лег в постель. От слабости бросило в сон. Снилось что-то очень хорошее, только не мог припомнить что именно. От давешнего тоскливого настроения не осталось и следа. Значит, те мрачные мысли просто от одиночества. Когда рядом люди, тогда хорошо.
Вечером заходил Саша Ковалев. С неизменной своей круглой улыбкой. Познакомился с матерью и Женькой, повернулся ко мне:
– Ты чего захандрил? Не годится! Ну, здравствуй! Как чувствуешь? Неважно? Ничего, поправишься.
– Садитесь, пожалуйста, – предложила мама. – Я давно собиралась к вам в цех зайти, поразузнать, как мой Сережа трудится, да времени не выберу. Забот, знаете, полон рот.
Я умоляюще посмотрел на мать.
– А что? Может, ведешь себя не так?
– Что вы! – улыбнулся Ковалев. – Сергей работает хорошо. Скоро у нас откроются курсы повышения квалификации. Его обязательно пошлем, пусть разряд повышает.
– Спасибо.
– Я, право, тут ни при чем. Он сам молодец.
– Что нового? – спросил я Сашу.
– Да нового-то как будто ничего такого нет. Ребята привет передавали. Сушков сегодня приходил проситься обратно на участок. Дал слово, что исправится. Решили принять.
Ковалев просидел около часу, разговаривал со мной, с мамой. Она высказывала ему свое беспокойство по поводу того, что я не учусь и что она очень хотела бы, чтобы мы с Женькой стали образованными людьми. Ковалев понимающе кивал головой.
Когда он ушел, мать сказала:
– По-моему, твой мастер душевный человек.
– Да, – согласился я. – У нас его уважают.
Обыкновенный парень
Однажды, – было это в середине сентября, – Костя Бычков не вышел на работу. В конце смены Ковалев попросил меня зайти к нему и узнать, что случилось.
Я застал его в общежитии. Костя сидел за столом один, подперев голову руками и глубоко задумавшись. Он даже не обернулся, когда я поздоровался. Костя был чем-то взволнован.
– Ты болен? – спросил я.
Костя не ответил и не пошевелился.
– Что ж случилось? – тронул я его за плечо.
– В армию забирают…
– В армию?! Расскажи толком.
– Чего рассказывать? Вчера получил повестку. Был в военкомате, прошел комиссию. Через неделю отправка.
– Куда?
– Не знаю. Не сказали. Выдали бумагу на расчет и все…
Уезжая, Костя распродал свои немудреные пожитки и кутил всю неделю до отправки.
– Э-э! Веселись душа и тело – вся получка пролетела! – кричал он.
– Костя, брось пить, – уговаривал я. – Давай лучше поговорим о чем-нибудь.
– Поговорим?.. А о чем нам с тобой говорить!.. Не с кем мне говорить!.. Нет у меня никого, понимаешь?! Никого! Один я на белом свете…
Лицо у Кости вдруг перекосилось, словно от боли, голова упала на стол, и он заплакал.
Я сидел рядом и не знал, что делать: то ли утешать, то ли ругать. А Костя всхлипывал, как ребенок.
Я понял причину такого настроения. Не имея ни родных, ни близких, Костя привык к своей нынешней жизни и боялся потерять связь с тем, что стало для него в последние годы, может быть, единственной привязанностью – завод и товарищи.
Ходил провожать Бычкова на вокзал. Было много народу. Ребят провожали весело, с песнями и музыкой. Гармонисты не жалели сил, девчата голосисто распевали частушки, звонко выстукивая каблучками по асфальтовому перрону задорную дробь:
Собрана уже котомка
И на лавочке лежит.
Провожаю я миленка
В нашу армию служить.
Ты играй, гармонь, со свистом,
Не ударю в грязь лицом.
Милый будет мой танкистом
И решительным бойцом.
Паровоз пары пускает,
По дороженьке бежит.
Собирайтеся, ребята,
В нашу армию служить.
Костя был трезв, задумчив. Изредка он оглядывался по сторонам.
– Васька обещал прийти, да что-то нету…
Вскоре к эшелону прицепили паровоз, и началась посадка в вагоны. Молодой лейтенант торопливо бегал по перрону и отдавал приказания сопровождающим солдатам. Поднялась суета, крики, слезы.
Перед самой отправкой прибежал запыхавшийся Ковалев.
– Думал опоздаю… Успел! Ну, как устроился?
– А чего устраиваться? – хмуро ответил Костя. – Сяду в вагон, и увезут куда надо.
– Это, конечно… Да! Чуть не забыл. – Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток и протянул Косте: – Держи…
– Что это?
– Тебе. От нас, заводских…
Костя взял в руки сверток. Губы его по-детски дрогнули, и он крепко обнял Сашу. Они расцеловались несколько раз, крепко по-мужски. Потом Костя обнял меня, и мы расцеловались. Что-то дрогнуло в груди, и я с трудом выдавил:
– Пиши. Не забывай.
Костя кивнул головой и пошел не оборачиваясь, высокий, ссутулившийся, в хлопчатобумажной спецовке, в фуфайке и шапке.
Паровоз дал гудок, вагоны вздрогнули, лязгнули буфера и эшелон медленно покатил вдоль перрона. Призывники, стриженные наголо, высовывались в широкие двери теплушек, махали кепками. Провожающие шли, пока можно было, рядом с поездом и тоже махали. Кричали не разберешь что. Где-то захлебывалась гармошка. Я смотрел помутневшим взглядом вслед уходящему поезду, который увозил Костю Бычкова, рабочего парня, моего друга. Поезд скрылся за привокзальными строениями. Прощальный гудок. Тающий столбик пара.
Обратно возвращались с Ковалевым. Он был задумчив, не такой, как раньше. До этого я считал его только мастером, хорошим парнем. А теперь, после проводов Бычкова, что-то большее связало нас. Разлука с нашим товарищем по работе? Нет, не одно это. Бывает иногда так, знаком с человеком давно и, вроде, многое о нем знаешь, и вдруг открывается в нем самое-самое важное, чего не замечал до последнего момента. Важное – это человечность, чуткость, доброта.
Внимание к человеку всегда волнует до глубины души.
Сентиментальность? Нет! Колька Галочкин, наверное, по этому поводу изрек бы цинично:
«Ба! Как трогательно – внимание!» – или что-нибудь в этом роде. – А! Что Колька понимает?!
Через полмесяца я получил от Кости письмо, в котором он писал:
«Здравствуй, друг Серега!
Вот я и солдат.
Находимся мы в Поволжье. Когда приехали, нас прежде сводили в баню и – прощай гражданская спецовочка! Одели в новенькое обмундирование, что называется, с иголочки. Смотрим в зеркало друг на друга, и не верится – мы это или не мы. Сержант учит нас, как гимнастерку правильно заправлять под ремень да как ровно постель закрывать. Эге! Тут, брат, все по линеечке должно быть: и кровати, и тумбочки, и одеяла, и подушки – все как в строю! Дисциплина! За провинности посылают драить полы или на кухню картошку чистить: наряд вне очереди называется, или как тут еще говорят, рябчика отхватить. Я уже испытал это. Один ретивый обозвал меня «салагой», «букварем» (так тут новичков называют), да еще стал насмехаться. Ну, я ему в морду и дал. Наказали по справедливости.
О водочке – ни гу-гу. Прощай, говорят, на все три года. Я думаю, неужто так и не удастся попробовать больше за службу? Вот беда!
А вообще служба нравится.
Сейчас пока на хозработах. Кормят хорошо.
Вчера водили в санитарную часть – поставили один укол сразу от всех болезней!
Вот, пожалуй, и все.
Пиши о себе, о заводе, о ребятах наших. Как там у нас? Что новенького? Скучаю малость.
Передай большой привет хлопцам и особенно Саше Ковалеву!
По-солдатски жму твою лапу!
Костя».
Ковалевы
К человеку, с которым работаешь рядом, привыкаешь. Но понимать, что он из себя представляет, начинаешь только тогда, когда его нет. Бычков уехал, и на участке вроде стало скучно. Я привык видеть Костю у соседнего верстака. Мы часто переговаривались. Нередко я обращался к нему за помощью, спрашивал, что не понимал, – он все же слесарь был отменный. Работалось с ним легко. За его неторопливыми, даже несколько ленивыми движениями скрывались смекалка, опыт и зоркое мастерство.
Верстак пустовал. Тиски плотно сжали свои стальные челюсти, словно не собирались их размыкать до возвращения хозяина. Однако вскоре на это место пришел новый человек, демобилизованный сержант, кряжистый и молчаливый. К нему тоже нужно будет привыкать.
С Костей переписывался регулярно: я ему о заводе, он – об армии.
В одном из писем Костя писал:
«…Сегодня знакомили нас с военной техникой. Силища! Никогда не думал, что пушки могут сами, без людей стрелять. Здорово! Поговаривают, будто нас будут учить радиотехнике. Понимаешь ты, какое дело! Есть возможность приобрести хорошую специальность. Одно плохо – грамотешки мало. Жалею сейчас, что не учился раньше. Дурак же был! А знания вот как нужны, а я электротехнику не знаю и математику тоже…»
Вспомнил я о давнишнем разговоре Ковалева с Костей. Вот тебе и «на нашего брата черной работенки хватит». Взял это письмо и отправился к Саше домой.
В квартире встретила меня девушка в простеньком ситцевом платье, босиком и с мокрой половой тряпкой в руках. Она смутилась, кивком головы откинула прядь темных тяжелых волос.
– Простите, здесь живет Ковалев?
– Здесь. Проходите, пожалуйста.
Девушка убрала с порога ведро и пригласила в комнату.
– Садитесь, подождите немного. Саша должен скоро прийти.
Она затворила дверь, а я сел к столу, накрытому белой с голубыми цветами скатертью. Через несколько минут появилась девушка – уже причесанная, в синем платье с короткими рукавами. Густые ленточки бровей были точь-в-точь как у Саши.
– Давайте знакомиться. Таня, сестра Саши, – сказала она, протягивая мне руку. – А вы, если не ошибаюсь, Сергей Журавин? Угадала?
– Угадали. Но как?
– О! Читаю по лицам.
Она рассмеялась весело и простодушно.
– Саша мне о вас рассказывал.
– Что же, если не секрет?
– Не волнуйтесь. Только хорошее.
Мы с нею разговорились так легко и свободно, словно были старыми знакомыми.
– Хотите что-нибудь почитать?
Таня подошла к книжному шкафу, снизу доверху заставленному книгами. Здесь были томики Пушкина, Толстого, Горького, Симонова. Она доставала книги одну за другой, высказывая свое мнение о каждой. Я, к стыду своему, должен был признаться, что многого не читал. Читал я мало и без системы. Вообще, получалось у меня странно: неделю мог не отрываться, если книга очень интересная, а потом месяца два даже в руки не брал. И совсем не потому, что не любил читать. Откровенно сказать, боялся: книг многовато, все не перечитаешь. Они манили и страшили меня.
– У вас богатая библиотека!
– Да. Мы с Сашей каждый месяц покупаем.
Вскоре пришел и Саша.
– А! Сергей, здравствуй! Я тут по делам ходил. Знакомься – моя сестренка.
– Уже знакомы, – улыбнулась Таня. – Обо всем наговорились. Ты знаешь, Саша, Сергею понравилась наша библиотека.
– Это Татьяна увлекается литературой. Каждый месяц выуживает у меня деньги и свою стипендию почти полностью тратит.
– А сам? Кто вчера принес целую кипу книг?
– Так то технические да учебники. – Саша подмигнул мне. – В институт решил поступать. Ну, а ты? Никуда еще не надумал?
Я пожал плечами и протянул ему Костино письмо.
Саша развернул листок. Глаза его быстро пробежали по строчкам. У висков собрались веточки добрых морщинок.
– Ого! Ты гляди, в армии тоже автоматизация… Стоп! Ну, что я ему говорил! Рад за Костю. А то он, знаешь, как-то неустойчиво по земле ходил. Теперь тон у него определенный, уверенный. Понял, что ему нужно. Слава богу! А помочь ему надо. Верно? Давай-ка учебники вышлем, а?.. Танюшка! Посмотри, пожалуйста, у нас должны быть учебники по математике и физике. Если не изменяет память, лежат они в старом чемодане, что на кухне под столом. Посмотри.
Таня вышла и вернулась с книгами и чайником в руках.
– Вот вам физика, а вот чай. Будем пить с лесным медом. Мама из деревни прислала.
Таня быстро расставила на столе чашки и начала разливать золотистый чай.
– Вы когда-нибудь пробовали лесной мед? Вкусный такой, ароматный! В нем все лесные запахи живут.
Мы пили чай, рассуждали о новых кинокартинах, о литературе, о технике. Саша, мечтательно прищурив глаза, рисовал мне картину завода будущего, где почти не видно людей, только одни машины, целые автоматические цехи.
– Выходит, – сказал я, – нам, слесарям, тогда делать будет нечего?
– Видишь ли, тогда и слесарь не такой будет. Это будет человек очень высокой квалификации, с высшим образованием.
– Ну да! – усомнился я. – Слесарь и с высшим?
– А как ты думал? Там и кибернетика, и электроника. Вот я книгу достал про станки с программным управлением. Хочешь, покажу?.. Тут все задание станку записано на магнитофонной ленте. Да! Умница, а не машина!
Допоздна засиделся я у Ковалевых. Просто и хорошо было у них. Уходить не хотелось.
– Заглядывайте к нам почаще, – сказала на прощанье Таня.
– Спасибо! Обязательно приду.
Несостоявшийся сюрприз
«28 июня 1951 года.
Ковалев собирается в институт. Костя Бычков кинулся учиться. Недавно в читальне встретил Мишку Стрепетова. Он занимался алгеброй.
– Учишься?
– Собираюсь, Что ж я, всю жизнь должен на граблях сено отгребать?! Увольте! Пойду в техникум.
– В вечерний?
– Угу.
– А что, если мне тоже податься?..
– Настоятельно рекомендую. Грамотный дурак гораздо ценнее любого безграмотного умника. Угу. Как ты думаешь, выйдет из меня когда-нибудь, скажем, директор завода? Оклад там приличный, персональная машина, почетное место во всех президиумах. Что я, лыком шитый или шиком крытый?.. Согласен, на худой конец, главным инженером.
– Нет, кроме шуток. Это идея, насчет техникума. Мне такая мысль почему-то в голову не приходила.
– Не удивляйся. Гениальные мысли посещают только гениальные головы.
На другой день я зашел в техникум, узнал условия приема, а чуть позднее отнес документы. О своем намерении учиться я ничего не сказал матери, но потихоньку принялся готовиться к приемным экзаменам. Когда садился за книги, мама старалась не мешать: неслышно двигалась по комнате, говорила с Женькой шепотом и выпроваживала его куда-нибудь, а сама уходила на кухню.
– Слава богу, кажется, и мой Сережка взялся за ум, – рассказывала она соседке. – Что-то решает, пишет. Может и вправду поступит учиться. Младший вот плохо себя ведет. Вчера вызывала в школу классная руководительница: шалун, говорит, весь верченый, крученый. Учится неплохо, а ведет себя ужасно. Сладу нету.
– Ничего, пройдет, – отвечала соседка. – Возраст такой, самый переломный».
«16 августа 1951 года.
Четыре экзамена выдержал благополучно. У меня две «тройки» и две «четверки», а Мишка Стрепетов, по его собственному выражению, «спихнул на «международную», все сдал, себе ничего не оставил».
Последний экзамен – устная математика.
Мишка предложил заниматься вместе.
– Ты знаешь, – сказал он, – моя голова не приспособлена для таких сложных предметов. Надеюсь, ты вытащишь меня в критическую минуту».
«19 августа 1951 года.
Сдавали математику. Принимал экзамен мрачный старик с реденькими седыми волосами, обрамляющими лысину, с крупным малиновым носом и припухлыми обвислыми щеками. Наш будущий преподаватель Николай Николаевич.
Я волновался больше, чем когда сдавал первые экзамены. Наверное, потому, что это был последний экзамен и от него зависело, буду я зачислен в техникум или нет.
Николай Николаевич посмотрел на меня поверх очков пристальным изучающим взглядом, как бы говоря: «Ну-с, молодой человек, сейчас мы тебя проверим, на что ты способен!»
Вначале я немного путался, старательно подыскивая подходящее выражение, а потом пришла уверенность, и я говорил совсем свободно.
Николай Николаевич слушал молча, изредка поправляя очки и разглядывая носки своих ботинок.
– А ответьте на такой вопрос, – сказал он, взглянув на меня поверх очков, – зачем вы пришли в техникум?
Я стоял, как пришибленный, не понимая, чего хочет этот загадочный старикан. Наверное, я крепко поднаврал! Засыпался? Не иначе. Но за очками смеялись умные голубоватые глаза Николая Николаевича. Видя мою растерянность, он повторил вопрос:
– Для чего вы поступаете в техникум? Что вас сюда привело? Заставили или сами пришли, по своей воле?
У меня отлегло от сердца.
– Конечно, сам! Кто ж может заставить?
– Значит, вы хотите стать квалифицированным специалистом?
– Ясное дело!
– Замечательно! Можете быть свободны.
Мишка Стрепетов с изумлением смотрел на Николая Николаевича: ну и старик – с подковыркой!
Я выскочил на улицу.
Августовское солнце щедро рассыпало по земле тепло, но теперь уже не так неумолимо, как в июле, а приветливо и ласково. Листья на деревьях начинали желтеть, тихо шуршали.
Пахло осенью…
О том, что я поступаю в техникум, мама не знала. Возможно, она и догадывалась, только я ей ничего не говорил: хотел сделать сюрприз. Вечером за ужином я долго обдумывал, как бы это получше сообщить, но интересного ничего не придумал. Я посмотрел на маму. Она разливала чай и улыбалась.
– Ну, что ж ты? – вдруг сказала она. – Докладывай, как сдал последний экзамен?
Я остолбенел: готовился удивить ее – и вот на тебе! Взглянул на Женьку, но тот сидел как ни в чем не бывало. Он-то ни о чем не догадывался.
– А… откуда ты узнала?
– Откуда? Мать все знает. От матери ничего не скроешь, она все видит, все чувствует.
Она весело рассмеялась, а я молчал.
– Чего нос повесил? Случайно увидела экзаменационный лист. Искала в карманах платки для стирки и нечаянно наткнулась.
В тот вечер мы долго сидели возле мамы: я с одной стороны, Женька с другой.
– Мама, расскажи сказку, – попросил Женька.
– Какую сказку?
– Где про лебедей.
– Ладно, слушайте.
И она начала рассказывать старую сказку о диких лебедях, которые унесли маленького мальчика. Голос у нее был мягкий, ласковый. И руки тоже теплые и ласковые. Я впервые в этот вечер заметил у нее прядки седых волос и маленькие морщинки на лице, таком добром, родном. Лицо усталое, но глаза счастливые.
Сколько горести я причинял ей! Она всегда прощала: шалости, грубость, позднее возвращение по вечерам…
Милая мама! Только она умеет так прощать, так тепло согревать и ласкать. А сколько тяжкого она пережила, какое бремя вынесла на своих плечах, когда не стало отца.
Вот и Женька подрастает, а растет он шалуном. Маме, конечно, одной за ним не усмотреть. Я должен стать ее первым помощником, опорой».
