Текст книги "Юность моя заводская"

Автор книги: Леонид Комаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Воспитание Женьки

В комнате царит беспорядок. Валяются книги и тетради, на полу разбросаны бумажные обрезки, на столе бумажные кораблики и голуби. Все Женька! Нет. Это так ему не пройдет. Хватит. Пора взяться за его воспитание. Ох, задам же я ему трепку!

Пока разогревается обед, навожу в комнате порядок.

Минут через сорок Женька с шумом залетает в комнату и испуганно останавливается. Я стою посреди комнаты – поза у меня угрожающая – и медленно, внушительно говорю:

– Ты чего носишься, как угорелый? Марш отряхивать снег с валенок! Распустился, понимаешь!

Женька послушно кладет сумку и мигом выходит. Пока он шуршит веником в коридоре, я обдумываю, как бы его построже пропесочить. Мой гнев давно прошел, но из педагогических соображений суровый разговор все равно должен состояться.

Женька возвращается. Искоса поглядывая на меня, снимает пальто, шапку. Вид у него, как у загнанного зайца, лицо грязное, потное. Галстук сбит на бок, пуговицы на куртке расстегнуты, на штанах красуется большое чернильное пятно. Прямо иллюстрация из «Мойдодыра».

– Почему беспорядок в комнате?.. Или ты думаешь, за тобой нянька подбирать станет? Шиш! Понял?! Тети Моти для тебя нет.

Женька стоит, опустив голову, и крутит пуговицу.

– Не крути пуговицу, оторвешь! Взгляни-ка на себя. На кого ты похож? А это что такое?

– Володька чернилку нечаянно пролил.

– Ну, конечно! Разве ты виноват?! Ты у нас паинька. И бумагу на полу, и книги разбросал по всей комнате – все Володька! Смотри, Женька, если хоть раз еще оставишь такой беспорядок, кисло тебе будет! А сейчас ступай мыться.

Женька послушно выходит. Через пять минут возвращается, молча наливает себе суп. Ест жадно, откусывая от ломтя помногу и часто шмыгая носом. Мне смешно на него глядеть.

Женька несколько раз быстро вскинул на меня глаза и, убедившись, что я уже не сержусь, спросил:

– Сереж, ты работал сегодня?

– Работал.

– Расскажи про завод, а? – и он заискивающе смотрит на меня.

– Чего тебе рассказать-то?

– Ну, как на заводе, здорово, наверно?!

– Ничего. Завод как завод, – не без важности отвечаю я. – Огромный. Станков много, машин всяких.

– А ты что делать будешь?

– Я? Приспособления разные.

– А это что такое, приспособления?

– Ну… это… сложная штука такая. Долго объяснять…

Что я могу ответить ему? Сам еще не знаю, что такое приспособление. А признаться не могу, это подорвет мой авторитет. Я рассказываю о том, что знаю, только чтобы Женька не задавал вопросов.

Он слушает, позабыв о супе.

– Вот бы посмотреть! Хоть одним глазком!

– Вырастешь – увидишь, – солидничаю я. – Ешь, а то остынет.

Новости

Дверь без стука отворилась, показалось красное с мороза лицо Кольки Галочкина, а потом и вся его долговязая фигура с коньками, перекинутыми через плечо, ввалилась в комнату.

– Привет рабочему классу!

– Здорово!

Колька бросил в угол коньки, сел на стул и облегченно вздохнул, словно после тяжелого труда.

– Уработался где-то?

– Наелся. Вот так! – Колька провел пальцем по горлу. – Матушка пельменей настряпала, а батя пиво приволок. Ну, мы и дали!

– На каток собрался?

– Туда. Надо проветриться малость. Сегодня открытие «Динамо». Пойдешь? Мы с ребятишками договорились встретиться, потренироваться. Да, новость! Организовали в школе хоккейную команду. Сам понимаешь, отобрали лучших. Из наших в команду вошли Виталька, Славка Покровский, Игорь и я, остальные из десятых классов. В общем команда подобралась славненькая. Все чин-чинарем: клюшки, канады, шайбы и прочее. В то воскресенье договорились с пацанами из четвертой городской провести товарищеский матч. Мы уже разработали тактический план игры, так что хлопчикам придется туго!

– Это еще неизвестно, кому ломаные клюшки подбирать да шайбы из ворот вытаскивать, – возразил я.

– Уж мы подеремся, будь уверен! Во всяком случае, за себя я ручаюсь: пару шайб обязательно закину. Без трепотни.

Я переоделся в лыжный костюм, достал новенькие коньки с ботинками – подарок матери.

Женька умоляюще посмотрел на меня:

– Сережа, я пойду с тобой?

– А уроки сделал?

– Я потом.

– Сначала нужно уроки сделать.

– Да-а… – Женька скорчил кислую гримасу. Вот-вот разревется. Только со мной много не наговоришь: сказал – и баста!

Мы вышли из дома.

– Ох, чуть не забыл! – воскликнул Колька.

– Что?

– Великолепная новость! Какая, думаешь? Не догадаешься… Девочки из 27 школы устраивают новогодний бал! Нас приглашают. Представляю себе, что там будет! А девчонок! – Колька начал вытанцовывать фокстрот прямо на тротуаре. – Я думаю, стоит сходить.

И многозначительно добавил:

– Знаешь, кто мне это передал? Твоя симпатия, Леночка Лесницкая!

Лена, Леночка!.. Хорошо бы встретить ее на катке…

Сели в троллейбус. Народу мало. Сквозь прозрачный кругляшок на замороженном стекле я разглядывал вечерние улицы с яркими разноцветными рекламами. Редкие снежинки сонными мухами кружились вокруг электрических фонарей.

На катке

Поле стадиона легло за стеной старых сосен, которая укрывала его от ветра. Веселая музыка встретила нас еще на подступах. От входной арки вглубь уходила прямая просека с гирляндой электрических лампочек. Пройдешь метров триста – и между сосен приманчиво засверкает глянцевое поле катка. Хочется бежать вперед, скорей быть там.

Такое чувство я испытываю всегда, когда подхожу к стадиону.

В раздевалке народу – воробью сесть негде. Мы пристроились в уголке, надеваем коньки. Поглядываю по сторонам – очень хочется встретить Лену. Нужно многое сказать ей. Последний месяц мы не виделись. Домой к ней идти не хотелось: по совести говоря, не нравятся мне ее мрачный и неразговорчивый папа и слишком разговорчивая мать. Нина Александровна обычно сразу, из долга вежливости, что ли, начинает расспрашивать о здоровье моей мамы. Спросит очень мягким, но бесстрастным голосом, без малейшего намека на искренность. Не хочется об этом даже вспоминать.

Необычайную легкость испытываешь на льду. Тело кажется совершенно невесомым, крылатым. Мчаться и мчаться вперед, рассекая ядреный морозный воздух!

Я махнул Коле рукой и устремился навстречу огням, быстрыми, крутыми виражами. Мне нравится эта стремительность. Шарахаются от тебя девчонки, боясь столкнуться. А я-то знаю: столкновения не будет!

Колька отстал и затерялся среди катающихся. Я сделал несколько кругов и, разогревшись от сильного бега, медленно скользил то в одну сторону, то в другую. Лены не было. Среди такого многолюдья и пестроты нужного человека отыскать не так-то просто. Я вглядывался в лица, проезжая мимо скамеек. Загадал, что если еще через три круга не встречу Лену, значит, ее нет. Но на одной из скамеек увидел ее со школьной подружкой Тамарой. Лена была в лыжных брюках и голубом свитере с белыми оленями на груди. Шапочка тоже голубая, отороченная пушистым белым мехом.

Я подъехал к ним. Девочки о чем-то спорили.

– Я сама-то… – это возразила Лена.

– Ты же чаще меня на каток ходишь.

– Ну уж и чаще. Нисколечко.

– Ой, не спорь, пожалуйста!

Девчонки часто спорят и почти всегда по пустякам. Я взял Лену и Тамару за руки, и мы плавно покатились, увлекаемые общим круговоротом.

Словно из-под земли вырос перед нами Галочкин.

– Девочки, салютик! Прелестное общество собирается на суше! Я с вами айда?

– Будьте любезны, Галочкин! – преувеличенно важно сказала Тамара, делая ударение на фамилии. В школе его редко называют по имени.

Коля увлек Тамару вперед, и я ему был за это благодарен. Мне хотелось рассказать Лене о заводе, о своей работе, о Косте Бычкове и о многом другом. Но я никак не мог начать разговор и злился на самого себя. Так и катались молча. Неожиданно рядом появился Костя Бычков.

– Катаетесь? – спросил он, улыбаясь и бесцеремонно разглядывая Лену. Я хотел было познакомить Лену с ним, но она вильнула в сторону и потянула за собой меня.

– Что за тип? – сердито взглянула Лена, когда Кости уже не было рядом.

– Так, знакомый…

– Какой странный знакомый, – усмехнулась Лена, – на грузчика похож.

Это брезгливое пренебрежение покоробило меня. Возразить бы, что нельзя о человеке так строго судить с первого взгляда, но я промолчал. И о том, что теперь работаю на заводе, тоже ничего не сказал. Расхотелось…

Домой возвращались шумной ватагой.

– Чем собираетесь блеснуть на новогоднем балу? – спросил Коля девочек.

– Тобою, – съехидничала Тамара.

– Один-ноль в пользу Томки, – рассмеялась Лена.

– Я что? Для тебя Гога блеснет. Красавец Гога – милее бога!

Тамарка покраснела. Всю дорогу подковыривали друг друга. Я все время держался возле Лены, чувствуя ее плечо и слушая чуточку шепелявый говорок, смотрел, как снежинки медленно тают на ресницах-стрелочках и смуглых щеках. Мы остановились у подъезда ее дома. Лена протянула мне руку, маленькую, теплую. Какое-то мгновение стояли неподвижно, точно боялись кого спугнуть. Я смотрел Лене в глаза. В полумраке они казались еще темнее, в них играли огоньки.

Лена на прощанье слегка сжала мою руку и побежала вверх по лестнице.

Испытание

Сто сорок четыре часа отработал я на заводе! Стаж! Уже привык к своему новому положению. Мне нравится вставать каждое утро по гудку, слушать шум станков, гудение моторов и необычную тишину цеха в обеденный перерыв, когда станки умолкают, а голоса людей звучат особенно звонко, эхом отдаваясь под сводами цеха. Хочется кричать и слушать. Где-то шипит сжатый воздух, слышен резкий стук домино. В «козла» играют азартно. Просвистит гудок на обед, а вокруг чугунной контрольной плиты, которая находится посредине участка, первая четверка уже устраивается играть, да столько же толпится возле них – на смену проигравшим, как у нас говорят, «на высадку».

Костя Бычков играет хорошо, почти всегда выигрывает. Все семь костяшек берет в одну руку. Приговаривает:

– «Аза» – по глазам. На маленьких не играем – нам много не надо. А теперь «мыло». Мило не мило, деньги платила. Партнер, провези! Раз, раз – и голова в таз. Балычок! Посчитаем. Ха, ха! Вылазьте. Следующие! Команда посильней есть?

И так до самого конца обеда. Сыграют партий пять-шесть.

В нашем цехе я облазил все закоулки. Побывал в сборочном, кузнечном и в других цехах. В кузнице интересно: четверо рабочих с потными и темными от копоти лицами ковали на огромном молоте раскаленную, пышущую жаром болванку. При каждом ударе молота земля тяжело вздрагивала, точно пугалась, а я невольно закрывал глаза. Рабочим хоть бы что! Ворочают себе щипцами с боку на бок эту болванку, только успевай замечать.

Наш участок сборки приспособлений отделен от цеха высокой застекленной перегородкой, вдоль которой выстроились верстаки и инструментальные тумбочки. У меня есть своя, сваренная из листового железа, тумбочка – Костя подарил. Есть свой инструмент. Словом, все, как у заправского слесаря. Мастер Ковалев обещал потом перевести на самостоятельную сборку. Работа интересная, каждый раз новая – универсальная! Это слово мне нравится, как-то здорово звучит – универсальная! Это значит, что нужно уметь делать все. Буду. Обязательно.

Бычков недавно получил пятый разряд, но часто выполняет работы шестого и даже седьмого разряда. Костя башковитый.

Гришка Сушков, этот работает по четвертому.

– Дело не в разряде, а в наряде, – говорит он.

Когда Гришке дают новую сборку или какую другую работу, он всегда торгуется с мастером или нормировщиком:

– Маловато расценили. Подкинь, кормилец, еще маленько. Тут возни вона сколько. За такие гроши и дурак работать не захочет.

Ковалев – молодой. Его все рабочие зовут просто Сашей. Костя рассказывал мне, что Ковалев три года назад окончил техникум, и его прислали на участок сборки мастером. Еще инженера одного присылали – молодого специалиста, так тот два месяца проработал и сбежал в отдел. А Ковалев остался.

– Правильный парень! – говорит про него Костя. – Справедливый. Работой не обойдет и в обиду не даст.

Сегодня с утра Бычкову поручили сборку нового приспособления. Костя возится с чертежами. Подошел Ковалев.

– Как дела?

– Да вот, – Костя развернул чертеж, – тут везде межцентровые и углы даны, а мне координаты надо.

– Так это пересчитать недолго.

– Не приходилось, – возразил Костя.

Ковалев принес таблицу и стал быстро писать столбиком цифры на полях чертежа, рассуждая вслух. Когда размеры были пересчитаны, сказал:

– Это же несложно. Учиться, Костя, тебе нужно. Голова светлая, а грамоты маловато.

– Мне? Учиться? – усмехнулся Костя. – Сдурел я, что ли? Грамотными все не будут. Стружку кому-то возить надо? Надо или нет? На нашего брата всегда найдется черная работенка. Да и какая мне разница кем работать, лишь бы хорошо платили.

– Ерунду городишь. Как посложней приспособление, так и в тупик. С шестью классами далеко не уедешь.

– Уеду! – отмахнулся Костя. – Как-нибудь проживем.

– Подумай на досуге, – сказал Ковалев и повернулся ко мне:

– Тебе, Сергей, новое задание, особое. Справишься – буду просить начальство, чтобы перевели на самостоятельную.

Сердце мое радостно екнуло.

– Вот тут около сотни реек. В них нужно просверлить по три отверстия согласно эскизу. За полсмены сделаешь?

– Постараюсь.

Я взял эскиз, рейки и пошел к сверлильному станку. Прикинул в уме. Заточил сверло, закрепил в патроне. Разметил одну рейку, просверлил отверстия. Затем другую, третью… Работа двигалась медленно. Побыстрее бы надо. Конфуз получится, если вовремя не уложусь. Задание-то несложное. Я уже не раз работал на сверлилке. Но то были единичные детали, а тут целая партия – сотня штук! Да по специальному эскизу.

Просверлил еще пару реек. Посмотрел на круглые большие часы, что висят над входом – прошло двадцать минут. С такими темпами и за смену не управиться. Нет, надо что-то придумать. Спросить у Кости неудобно, занят человек, да и самому не хочется – все-таки испытательная работа. И тут осенила мысль: а что, если попробовать зажимать в ручные тисочки пять реек и сверлить сразу? Может, получится? Во-первых, размечать нужно всего одну рейку, во-вторых, пять штук сразу сверлить удобнее. Попробовал – получилось! Ура!

Через два часа принес Ковалеву рейки.

– Готово, – говорю.

– Что готово?

– Ну… сделал.

Саша недоверчиво посмотрел на меня, проверил несколько деталей, улыбнулся круглой улыбкой: губы полумесяцем, у глаз – веточки добрых морщинок.

– Да ты, я вижу, маг! Скоростные методы применяешь! Молодец! Это как же? Доложи!

Я рассказал. Потом, чтобы Костя слышал, Ковалев спросил:

– Ты сколько классов-то закончил?

– Восемь, в девятом начинал.

– Ясно. Грамотно сработал.

Костя улыбнулся, понял в чей огород камушки.

– Хитер же ты, Сашка!

Я стоял довольный, даже в душе зашевелилось этакое бахвальство, самоуверенность – теперь, мол, любая работа нипочем!

Первая получка

Вот я и слесарь! Это ведущая специальность на заводе. И не просто слесарь, а инструментальщик. Высший класс! Работа квалифицированная, точная. Нет, я не хвастаюсь. Так у нас ребята говорят. По-моему, правильно говорят.

Присвоили мне третий разряд. Самый низший. А я и не претендовал на большее. В цехе без году неделя. Хоть Гришка Сушков и гудел на ухо, что надувают нашего брата, работяг, а я так думаю: нужно сначала опыта поднабраться, а потом уж и разряд повыше требовать. Чтоб по Сеньке и шапка.

Задания дают самые простые. Бывают, конечно, и посложней, но до самостоятельной сборки не допускают. Я с Костей в паре. Он делает общий монтаж, а я приворачиваю крышки, пневмокраны, трубопроводы. Чего не знаю – спрашиваю.

Каждый день в конце смены приходит учетчица и приносит корешки от нарядов. Ее зовут Ниной, а лет ей восемнадцать, и ходит она по участку такая важная и неприступная, будто самый главный начальник. Ребята над ней подтрунивают. Она же словно не слышит и не видит их.

Подойдет к верстаку и, не глядя на тебя, скажет:

– Возьмите, Журавин, ваши корешки.

– Благодарю! – отвечаю ей в тон.

Поведет плечиком и пойдет дальше.

Корешки от нарядов – документ. В них стоят расценки на выполненные работы. Я аккуратно складываю их и храню в тумбочке. И жду получку. Скорее бы!

И вот наступил долгожданный день!

Ковалев вручил расписку, поздравил меня, и я тут же помчался получать деньги. Возле кассы выстроилось человек пятнадцать. Очередь двигается невыносимо медленно. С нетерпением заглядываю в окошко.

Первая получка! Деньги, заработанные собственными руками! Можно купить что угодно. Здорово! У меня никогда не было сразу столько денег. Новенькие бумажки приятно щелкают и шелестят под пальцами. Чувствую себя взрослым, самостоятельным человеком.

В пять часов, едва прогудел гудок, выскочил из цеха. У проходной догнал Костя Бычков.

– Сколько получил?

– Сто шестьдесят рублей! – гордо ответил я.

– Ого! Для начала неплохо. Такое дело нужно обмыть.

– Что нужно?

– Я говорю, в честь этого по сто пятьдесят граммов опрокинуть полагается, – пояснил Костя.

Я замялся, не зная, что ответить.

– Не подумай плохо. На свои приглашаю.

– Да что ты, Костя! – смутился я. – Ты не сердись. Просто не могу… Ну, понимаешь, дома ждут… В другой раз. Ладно?

Костя пожал плечами:

– Дело хозяйское. Я не напрашиваюсь.

Костя сунул руки в карманы брюк и удалился, насвистывая. Я почувствовал себя неловко. Костя, наверное, обиделся. Нехорошо получилось…

Настроение упало. Торжественности как не бывало. Заглянул в магазин, купил конфет и печенья. Вечером пили чай. Женька с удовольствием уплетал конфеты. Мать рассуждала вслух:

– Теперь малость полегче жить будет. Глядишь, какую-нибудь вещицу справим. Тебе костюм выходной нужен, да и туфли.

– И мне костюм? – спросил Женька.

– Тебе маленько погодя, – ответила мать.

– Ладно, – согласился Женька.

– Мама, а тебе ведь зимнее пальто нужно, – сказал я.

– Где же мы на все сразу денег-то возьмем? Мне потом. Вас бы мало-мальски приодеть.

После ужина мать рассказывала всякие смешные истории.

Мне было пять лет, когда родился Женька. Перед тем, как матери уйти в больницу, отец сказал:

– Кого ты больше хочешь, сестренку или братишку?

Я подумал и спросил:

– А они в школу ходят?

– Нет, – сказал отец. – Совсем маленькие.

– Тогда не хочу никого. Мне нужно школьного братишку, как у Вовки. Чтоб на велосипеде катал.

Мама рассказала, что я в детстве очень любил есть яйца. И сырые, и всмятку, и крутые – в любом виде. От этого у меня появилась золотуха. Я хвастался перед мальчишками, что у меня золотуха и что она от слова «золото». А Женька наоборот, не любил их. Он и теперь в рот не берет.

Сейчас Женька притащил потрепанный семейный альбом. Многие фотографии выцвели, поблекли. Их много, разложены они по годам. Каждая фотография навевает воспоминания.

На снимке сорок первого года отец запечатлен в последний раз. Взгляд веселый, молодой. Всматриваюсь в лицо, стараюсь уловить живые черты, а он точно спрашивает: «Ну, как, орел, дела? Воюешь?! Воюй, трудись!»

Эх, был бы отец жив, уж ему-то я порассказал бы про завод.

Пути расходятся

Удивительная штука чугунная пыль. Вымоешь руки после работы, как полагается, с мылом, даже мочалочкой потрешь, посмотришь – чистые. Но пройдет час-другой, и они опять становятся грязными, словно их и не мыл. Ковалев объяснил, что в чугуне имеется много углерода, он въедается в кожу, а потом постепенно выделяется.

Руки мои немного загрубели, на ладонях появились твердые мозоли и ссадины. Ох и много их было в первые дни! Ударишь молотком по зубилу, а он сорвется и по пальцам. Костя смеялся надо мной.

– Что? Раз по металлу да два по слесарю? Терпи, парень!

Костя и не смотрит, куда бьет молотком, а ничего. У меня так не получается.

Мозолистые, натруженные, покрытые шрамами руки олицетворяют великую, неизбывную силу. Они и гнутся-то плохо, будто неживые, а все могут делать. Кожа на них жесткая, как на пятках. Я помню: у моего отца были такие руки.

Своей рабочей спецовки я не стыжусь. Она изрядно пропиталась пылью, фуфайка замаслилась. Я даже горжусь – совсем стал похож на настоящего рабочего.

С Леной не виделся целых две недели. В прошлую субботу купил билеты в кино, пришел к ней и не застал дома.

– Она ушла гулять, – сказала Нина Александровна. – Друзья позвали… Да, кажется, на концерт. А что тебя так долго не было видно? Много занимаешься? Леночка говорила, ты хорошо учишься.

Я смутился и тихо ответил:

– Я теперь не учусь.

– У вас каникулы? – удивилась она.

– Нет, я работаю.

Нина Александровна как-то не то отчужденно, не то сердито взглянула на меня.

– Работаешь? Где?..

– На заводе.

– Боже мой! Боже мой! С таких лет на заводе. Подумать только!.. Ах, да, я понимаю. У тебя ведь, кажется, нет отца. Маме помогаешь? Похвально!

Она сочувственно покачала головой, а я-то видел, неискренне она это делала.

– А Леночки нет. Да, очень жаль.

Я попрощался.

Однажды я возвращался с работы и возле Дворца культуры у садика заметил Лену. Она неторопливо шла по улице, под мышкой держала книгу. Я догнал ее.

– Здравствуй, Лена! – сказал я и осторожно взял ее за локоть.

Лена обернулась, испуганно и удивленно окинула меня взглядом с головы до ног: фуфайку, грязные рукавицы, грубые кирзовые сапоги. Я почувствовал себя неловко, оправдался:

– С работы иду.

– Да-а?.. А я из библиотеки…

– Что взяла читать?

– Да так, ничего особенного.

Лена растерянно огляделась по сторонам, как будто боялась, что за нею подсматривают, и нерешительно зашагала дальше.

– Вечером дома будешь? – спросил я.

– Не знаю. Возможно, уйду.

Разговор не ладился. Лена отвечала на мои вопросы неохотно, холодно. Я начал было рассказывать о заводе, но она, кажется, не слушала. Вдруг спросила:

– А когда ты бросил учиться?

– Скоро месяц. А что?

– Так, ничего… Я не знала…

Лена ускорила шаг. На перекрестке остановилась.

– Извини, но я спешу, – и побежала через трамвайную линию.

Странно… Как она разглядывала меня, как растерялась и как заторопилась… Вид у меня, конечно, не театральный. Постеснялась идти рядом?..

А тот случай на катке, когда мы встретили Костю Бычкова? Как она сказала? «Что это за грузчик?» Тогда я не придал этим словам значения, но меня укололо пренебрежение, с которым Лена сказала о Косте. Значит, теперь я для нее тоже грузчик?