Текст книги "Юность моя заводская"

Автор книги: Леонид Комаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Злополучная шестеренка, или секреты мастерства

Скоро Новый год. На центральной площади города из множества маленьких елочек соорудили большую елку. В магазинах не протолкнешься. В витринах выставлены деды-морозы, слюдянисто сверкающие клееными ватными шубами. Над портиком театра вращается разноцветный стеклянный глобус.

С января завод должен выпускать новые машины. Спешно готовится оборудование.

Наш участок завален срочными заказами. Многим приходится работать сверхурочно. Меня не оставляют, наверное, потому, что имею слишком малую квалификацию. Вот и сегодня тоже надо работать сверхурочно. Гришка Сушков, как всегда, начал торговаться. Ковалев разозлился и сказал, что он может проваливать домой. Гришка ушел.

Ковалев обратился к Бычкову:

– Костя, оставайся.

– Сегодня не могу.

– Ты понимаешь – срочная работа. Главный инженер лично дал задание.

– Не уговаривай, не останусь. Лошадь я, что ли? И так три раза оставался. Пускай кто-нибудь другой теперь.

– Некому, милый ты человек! Ну, хорошо. Не хочешь сверхурочно – поработай за отгул. В январе отгуляешь.

– Хватит с меня, – упрямился Костя.

Наступило молчание. Ковалев смотрел Косте в лицо и с грустной улыбкой качал головой: дескать, от тебя-то никак не ожидал отказа. Я стоял возле них и не знал, удобно ли предложить свою помощь. А получить самостоятельную сборку давно не терпелось.

– Можно мне остаться? – нерешительно спросил я.

Ковалев повернулся ко мне, рассеянно окинул взглядом. «Куда соваться! – тут же подумал я. – Не разрешит». А Ковалев, после паузы, вдруг сказал:

– А что? В самом деле, почему бы не остаться? Приспособления не очень сложные: справишься!

Он выдал мне чертежи, рассказал, где какую пригонку сделать.

– Я вообще тоже остаюсь, только сейчас мне на заседание комсомольского бюро. Ты пока работай, а что не получится, приду – разберемся.

Костя, как мне показалось, недружелюбно взглянул в мою сторону. Неужели подумал, что я подхалимничаю?

Все ушли. Я приступил к работе. Взялся горячо, даже взмок. Подгонял, прикручивал, снова подгонял, пилил напильником… Сначала было хорошо, а потом заело. Одна шестеренка – будь она трижды неладна! – никак не вставала на место. Я ее и так и этак, а она никак. «Зуб, что ли, у нее толстый?» Миновало полтора часа, а я еще возился с этой злополучной шестеренкой. Разобрал приспособление, снова собрал – опять не ладно. По лицу катились ручьи пота, волосы слиплись на лбу, копошусь беспомощно у верстака, поглядываю на часы, а Ковалева нет и нет. Бросить бы все и уйти!

«К черту! – горячился я, хотя продолжал возиться. – Домой пора! Но… как тут уйдешь?! Позор! Доверили первую самостоятельную сборку…» Злился на себя, на приспособление и вообще на все на свете. Снова торопливо разобрал приспособление, уронил крышку, она больно ушибла ногу. Прикусил губу и, наверное, дал бы волю слезам, но за моей спиной кто-то кашлянул. Я обернулся и увидел… Костю Бычкова. Он стоял, заложив руки за спину, и улыбался. Свидетель моего провала. Смеяться пришел?!.

– Что, дружище? – спросил он, и глаза его лукаво прищурились.

– Не получается, – буркнул я.

– Торопишься. Поспешность нужна при ловле блох, понял?

Костя снял пальто, кинул его на верстак.

– Давай поглядим.

Он спокойно осмотрел приспособление. Взял в руки шестеренку.

– Почему же она не входит, как ты думаешь?

– Н-не знаю…

– Да потому, что токарь, который ее точил, арап – фасок не снял. А без фасок шестеренка на валик не сядет – зазор остается. Вот и вся сказка.

Костя подошел к наждаку, сделал что нужно и начал неторопливо собирать. Уложил в корпус детали, закрепил их. Потом завернул крышку и попробовал покрутить за маховичок – он вращался туго. Я, не отрывая глаз, следил – что он будет делать дальше? Костя достал из своей тумбочки алюминиевый молоток, ловко, словно играя, перебросил из левой руки в правую и со всего размаху – я даже ахнул! – ударил по крышке два раза. Не знаю, какие законы физики тут сработали, но маховичок стал вращаться свободно.

– Порядок! – как ни в чем не бывало проговорил Костя. – Можно топать по домам.

Больше всего я боялся, что он начнет смеяться надо мной, но Костя даже и не думал. Я смотрел на него с восторгом и благодарностью. Прибежал Ковалев. Завидев его, Костя отошел от меня и, беззаботно насвистывая, словно бы на участок он вернулся случайно, принялся копаться в своей тумбочке.

– Собрал? – спросил Ковалев.

– Собрали, – тихо сказал я. – Костя помог.

Ковалев ничего не ответил, только посмотрел на Костю, сидевшего на корточках спиной к нам, и понимающе улыбнулся.

Первое знакомство с Мишкой Стрепетовым

После обеденного перерыва цех облетела новость: Стрепетов с фрезерного участка выиграл на облигацию 25000 рублей. И начались толки да перетолки. Дело понятное: мимо такого случая равнодушно пройти никак нельзя. Не что-нибудь – 25000! Строили всякие догадки и предположения. Одни говорили, что Стрепетов теперь уволится с завода и будет жить припеваючи (на двадцать-то пять тысяч?!). Другие считали, что увольняться не следует. Деньги положить в сберегательную кассу на срочный вклад. Очень доходно: на проценты более тысячи рублей в год! Третьи (к ним относился наш Гришка Сушков) ничего не предполагали, а только горько сожалели, что-такая сумма досталась не в их руки.

– Привалило же человеку, – вздыхал Гришка и кисло морщился. – А мне и десятки никогда не перепадало. Своих облигаций на восемь сотен имеется, да еще у одной старухи на толчке две двухсотрублевых по четвертной взял. И хоть бы раз выиграл!

Гришка от зависти даже похудел, у него пропало желание работать.

Интересно, кто этот счастливчик с фрезерного участка?

– Ты знаешь Стрепетова? – спросил я Костю.

– Знаю, Мишка – мой товарищ, вместе в общежитии живем.

– Правда, что он выиграл?

– Кто его знает. Пойдем спросим.

Когда мы с Костей появились на фрезерном участке. Мишка разговаривал с дядькой-стропалем.

– Ну, ты как теперича будешь? – спрашивал его дядька. – Женишься, али что?

– Женюсь, папаша, непременно.

– Дом купишь, значитца?

– Обязательно.

– Свадьбу, стало быть, закатишь?

– Закачу. И тебя, папаша, непременно приглашу. Не откажешь?

Дядька чуть не прослезился.

– А главное, не пропей ты денег. Молодой ты парень-то, взбредет в голову шельмовая. Худо, стало быть, будет.

– Нет, папаша, слово даю – не пропью. Будь покоен.

Три дня обсуждали это событие, а на четвертый выяснилось, что никаких денег Стрепетов не выигрывал. Просто пошутил.

Каждый раз, когда поступала новая тиражная таблица, ее вывешивали в цехе на видном месте, чтобы люди могли проверить облигации. Возле нее всегда толпился народ. Мишка Стрепетов взял да и записал себе в блокнот (взбрело же такое в голову!) номер серии и номер облигации, на которую выпал выигрыш 25000 рублей. Для пущей важности округлил в таблице карандашом эти цифры и отправился восвояси. На такие вещи у людей глаз цепок, с налету заметили, зашептались, глядя вслед Мишке. Известие, что Стрепетов выиграл большие деньги, на устах не залежалось, вмиг облетело весь цех. А когда узнали, что все это шутка, смеялись от души. А Мишка ходил хоть бы тебе что!

На новогоднем балу

Над входом в женскую школу сверкает огненная надпись из электрических лампочек:

«С Новым годом»!

Яркий свет пронизывает плотные, запорошенные снегом ряды кустов со стриженными бобриком верхушками. На присыпанной снегом тропинке видны свежие следы: маленькие – девчонок, побольше – ребят.

– Эй, Иван! – кричит Колька воображаемому кучеру. – Подай карету к пяти утра. Да смотри, каналья, не проспи!

Это Колька выкладывает свои познания в литературе XIX века. Когда я бросил школу, начинали изучать Гоголя.

Попеременке колотим друг друга рукавицами по спине.

– Как вы думаете, граф, – говорит мне Колька, – княжна Лесницкая нынче будут?

– Хватит дурачиться! Пошли.

Упоминание о Лене неприятно задело меня. Вспомнил последнюю с ней встречу. Я старался гнать от себя тревожные мысли, а сегодня надеялся выяснить у Лены наши отношения.

В вестибюле оживленно. Девчонки суетятся, особенно усердствуют дежурные с красными повязками на рукавах. Из учителей никого нет – бал проводит комитет комсомола. Без учителей лучше. Девчонки из кожи лезут, проявляя самостоятельность.

В коридорах разноцветные флажки, фонарики, гирлянды. Елка хороша! Между разлапистых веток мягко мерцают лампочки: зеленые, красные, синие… Вершина с серебряным наконечником вознесена под самый потолок.

До официального начала еще минут двадцать, но вечер фактически начался. Танцы в разгаре. Когда «уполномоченный комитета» меняет пластинку, все устремляются к стульям, выстроенным вдоль стен, и середина зала мгновенно пустеет.

Мы с Галочкиным пробираемся в другой конец зала. Колька идет впереди с независимым видом, вытянув шею, как гусь.

– Нет, ты скажи, Серега! Девчонки-то как преобразились! Красавицы! Вот что делают с человеком наряды.

Возле девочек из девятого «А» стоит расфранченный Семка-Зюзя. На физиономии у него томно-слащавая гримаса. Разговаривает он противным сюсюкающим голоском. Колька дергает меня за рукав:

– Серега, по правому борту вижу – кого, думаешь? Довольно приятную особу в голубеньком платьице.

Я оглядываюсь. В противоположном конце зала среди подружек-одноклассниц стоит Лена.

В динамике зашипело и треснуло. Бархатно полились ритмичные звуки фагота – тягучее танго. Колька моментально исчез. Совсем рядом проплыла с подружкой Лена. Жаркие щеки, на лбу непослушная завитушка, тонко шелестит голубой шелк платья. Никогда не видел ее такой красивой. Неотрывно слежу за ней, но она меня не замечает. Следующий танец Лена опять ушла танцевать с подругой. Я гадал, в каком конце зала они остановятся, когда умолкнет музыка, но всякий раз при моем приближении девушки перепархивали на другое место.

Наконец Лена очутилась почти рядом. Я решительно подошел к ней.

– Здравствуй!

– А, здравствуй. – В ее голосе все тот же холодок, что и при последней встрече.

– Пойдем танцевать?

– Знаешь, мне что-то не хочется. Пригласи какую-нибудь другую девочку.

– Ты избегаешь меня?

– И не думаю, – Лена скривила губы.

– Мне нужно кое-что спросить у тебя.

– Я слушаю.

– Я несколько раз приходил к тебе, но не заставал дома.

– Что ж, по-твоему, я не могу никуда выйти?

– Я не об этом… Скажи, почему ты в тот раз ушла?

– Когда?

– Тогда, помнишь, когда я с работы шел?

– Я ж тебе сказала, что мне было некогда.

– Это был предлог. Ты просто не хотела, ты боялась говорить со мной. Тебе было стыдно стоять со мной, да?

– С чего ты взял? Очень мне нужно! И вообще, что ты надумал сегодня об этом говорить?

– Ну, хорошо… Можно и в другой раз.

Я пожал плечами и отошел в сторону.

Потом я видел, как к Лене подскочил Семка, изогнулся, как гусеница… И они ушли танцевать. Я понял: Лена не хотела танцевать со мной. Было очень обидно. Что-то до боли сжалось в груди, мрачное отчаянье овладело мной. Я поскорее выбрался из зала, оделся и убежал из школы, будто за мной кто гнался. Брел пустынными, тихими улицами. Густой волокнистый снег, точно занавес, опускался на землю. Город щедро светился окнами, пел, веселился… Колька, наверное, балагурил в компании девчонок. И Лена… Только я один, некому не нужный, брел по безлюдным улицам и чувствовал себя одиноким, забытым… Забытым? Нет! Я был злым, во мне кипела обида: почему?!. За что?!.

Суд

А жизнь двигалась вперед своим порядком, поворачиваясь ко мне то лучшими, то плохими сторонами. Уже полмесяца, как я самостоятельно от начала до конца собираю приспособления. Теперь понял, что на одном «гопе» далеко не уедешь. Нужно знать множество разных тонкостей, уметь читать чертежи и разбираться в конструкции до мельчайших подробностей.

С последним приспособлением у меня тоже произошел казус. Принял я наряд, работа вроде несложная: зажимное устройство с пневмоцилиндром. Мы с Костей Бычковым таких монтировали много. Принялся за сборку, посвистывая. За два часа собрал и понес испытывать. Подсоединил шланг со сжатым воздухом, повернул рукоятку крана, туда-сюда – пш-ш, пш-ш – и ни с места. Меня, как и в тот раз, обдало холодным потом. Опять загадка. И руки опустились: как разгадать? Спросить?.. Нет, сам буду искать причину.

Разобрал цилиндр – отверстия на месте, как и полагается по чертежу. Возможно, кран барахлит? Стал разбирать его.

Подошел Ковалев.

– В чем загвоздка?

– Поршень не перемещается.

– Кран проверять не надо. Мы их со склада получаем, они испытаны. Тут мелочь какая-нибудь. Например, прокладка…

– Прокладку ставил, – торопливо объяснил я.

– Видишь ли какое дело. Воздух в цилиндр поступает через крышку, а между ними лежит прокладка. Так в ней-то и надо тоже дырочку пробить, чтобы воздух проходил.

– А!.. Ясно! Какой же я осел! Такой простой вещи не смог докумекать.

– Ничего, это случается. Просто нужно быть повнимательней, – сказал Ковалев, отходя от меня.

Сколько еще ляпсусов предстоит мне со-вершить?

…Недавно на нашем участке произошло чрезвычайное происшествие.

– Стащили! Украли!.. – растерянно бормотал рябоватый шлифовщик дядя Вася, стоя возле своей инструментальной тумбочки.

– Что украли? – спросил я.

– Шапку! Понимаешь, новую шапку, с получки в воскресенье купил. И нет ее, стащили!.. Бычкову показывал, черная такая, с цигейковым мехом.

– Когда же это?

– Ночью, должно быть, во второй смене. Кто-то из наших: такие замки только мы делали. Их, не зная, не откроешь.

Подошел Ковалев. Дядю Васю окружили другие рабочие.

– Кто ж мог? А дорогая шапка?

– Полтораста целковых отдал.

Неловкое молчание.

– У меня тоже намедни комбинезон стянули, – сказал Самосадов.

– А у меня на той недели комплект сверл украли.

– Да-а, – огорченно протянул Ковалев. – Такого у нас еще не было.

Все понятно – на участке объявился вор. Отвратительно, когда кто-то из своих начинает воровать. Каждому кажется, что могут подумать на него.

Ковалев стоит нахмуренный, брови сомкнул.

– Во второй смене говорите?

– Ну да. Вчера уходил домой, оставил здесь.

– Кто у нас работал во второй смене? Гайнуллин, Сушков и Бычков? – спросил Самосадов. – Гайнуллин не в счет. Этот сам скорей отдаст, чем возьмет. Кто-то другой сработал.

– Поспешных выводов делать не будем, – предостерег Ковалев. – Нужно проследить как следует.

Дядя Вася грустно покачал головой.

Я знал, что у него в Мордовии большая семья, которую он собирался перевезти, как только дадут квартиру. Сам он во время войны был мобилизован в трудармию, да так и остался на заводе, и теперь отсылал семье деньги. Пропажа шапки для него – тяжелый случай.

Минут через сорок вернулся Ковалев и сказал:

– В общем так, дядя Вася, цехком сотней рублей поможет. Напишите заявление. Моих двадцать пять возьмите.

– Зачем же…

– Берите.

Дядя Вася растерянно принял деньги. Я достал десять рублей, которые мать оставила мне на мелкие расходы, и тоже отдал. Подошли Самосадов и другие рабочие и тоже выложили, у кого сколько было. Дядя Вася смущенно улыбался, не зная, как и благодарить.

Шапка нашлась через два дня. Дядя Вася случайно увидел ее на голове у одного парня из нашего же цеха, когда мы спешили в столовую обедать.

– Послушай, дорогой! – обратился к парню дядя Вася. – Где ты приобрел эту шапочку?

Парень неохотно остановился.

– Купил, а что?

– В магазине купил или где еще?

– С рук взял.

– А у кого, не скажешь?

– В цехе работает, только не знаю, на каком участке.

Дядя Вася оживился. Я тоже с любопытством смотрел на парня.

– А какой он из себя-то?

Парень задумался, посмотрел поверх нас, припоминая, и сказал:

– Остроносый такой, веснушчатый.

Сомнений не было – Гришка.

И вот он явился на смену. На него устремлены несколько пар глаз. Насмешливые, злобные, только не равнодушные. И во всех можно было прочесть одно – презрение. Гришка сразу ощутил на себе колючие взгляды, съежился и торопливо прошмыгнул к своему верстаку.

– Здорово, керя!

Перед ним остановился Костя, широко расставив ноги и сжимая в карманах кулаки. Гришка трусливо завертел глазами. Кругом рабочие, хмурые, разгадавшие его подленькую тайну.

– Шарим, значит? – продолжал Костя. – У своего же товарища, у работяги, тащим? Так, что ля?

– Чего шарим? Ничего не шарим…

– Ах ты, гад! – Костя схватил Гришку за грудки и подтащил к парню, у которого обнаружили шапку. – Кто ему шапку продал?!

Глаза у Гришки забегали еще быстрей, на носу поверх веснушек выступили капельки пота.

– Отвечай, шкура!

– Ну, я…

– А где взял? Вот в этой тумбочке! – Костя посмотрел на стоявших вокруг рабочих. – Комбинезон у Самосадова увел?

– Какой комбинезон?

– Какой, Самосадов?

– Да старенький, не жалко.

– Не в этом дело, – вмешался Ковалев, до этого молча наблюдавший за, тем, что происходит. – Коль появился прыщик – может быть и нарыв.

– Вот именно, – вставил Гайнуллин. – Начал с комбинезона, а закончит…

– Тюрьмой! – перебил его другой рабочий.

– Что будем делать с ним, а, братцы? – спросил Костя, все еще не выпуская Гришку из рук.

– Отдубасить как следует! – предложил парень, который купил у Гришки шапку.

Гришка трусливо покосился на Костю, боясь, что он первым начнет его бить.

– В милицию надо отправить, – посоветовал Гайнуллин.

– Нет, в милицию не годится.

– А чего с ним нянчиться! Выгнать с завода к ядреной Фене!

– Я вот что предлагаю, – сказал Ковалев. – Бить его, конечно, не надо, в милицию отправлять тоже не следует. Будем просить цеховое начальство, чтоб перевели его на два месяца в АХО стружку возить по тарифу третьего разряда.

– Это правильней будет, – одобрил дядя Вася. – Нехай его повозит стружку, наука будет.

Так и порешили.

Назавтра Гришку перевели в административно-хозяйственный отдел. Я видел его за цехом, где стружку валят. Он катил большую тачку. Заметил меня – осклабился. Удивительно, как он может после того, что случилось, спокойно глядеть товарищам в глаза?!

Март

Миновал косматый январь, прошуршал поземкой напоследок. Отшумел вьюгами и метелями февраль, и вот уже робко, неуверенно, дохнув первым весенним теплом, ступил март. Гребенками сосулек повис на краях крыш и на ветках деревьев, заворковал первыми несмелыми ручейками. И хотя временами бушевали метели, а по утрам трещали морозы – он с каждым днем уверенней и уверенней входил в свои права.

Однажды, проходя мимо 27-ой школы, я подумал о Лене. Не встречал ее давно. В груди еще копошилась обида: почему она от меня отвернулась? Может быть, я обидел ее чем-нибудь? Но вины за собой не чувствовал. Наоборот, относился к Лене по-дружески, тепло и нежно. И ведь она сначала отвечала тем же…

Почему-то очень захотелось увидеть Лену, хотя бы издали. Теплилась какая-то смутная надежда: вот-вот Лена появится, выйдет мне навстречу, такая веселая и близкая.

А кругом было так хорошо! Перезванивались трамваи, перекликались гудками автомашины. Воробьи, пригревшись на солнышке, радостно чирикали, перелетали с места на место. Все ожило под теплым дыханием весны.

Я прошел несколько раз мимо школы. Она приветливо поблескивала умытыми окнами. Где-то там, за ними, в чистых и светлых классах сидели ученики. Они писали диктанты, решали задачи, переводили с иностранного…

Впервые за последние месяцы я загрустил о своей школе, о своем классе, о своих учителях. Потянуло к школьным товарищам. И чем сильнее было это желание, тем яснее становилось, что путь туда закрыт. Я никогда больше не смогу носиться по просторным школьным коридорам, не буду отвечать на уроках. Даже получить двойку, казалось мне, было бы в радость.

Зазвенел звонок. Из школы выбежали две маленькие девчушки в белых фартучках. Припрыгивая то на одной, то на другой ноге, они пробежались по чистой площадке перед подъездом и снова скрылись в дверях, довольные, смеющиеся. Они радовались весне, солнышку. Столько беззаботности было в них, что я позавидовал!

Вечером меня потянуло в кино. Не хотелось заходить в здание, и я стоял возле кинотеатра, дышал свежим весенним воздухом. У входа роилась толпа, жаждущая билетов – в кассе их не осталось.

Вдруг заметил Лену. Она шла прямо на меня и улыбалась. Я невольно сделал шаг навстречу, но… из-за моей спины вынырнул Семка. Она с улыбкой кивнула ему, взяла под руку, и они, даже не обратив на меня внимания, скрылись в кинотеатре. Настроение мое безнадежно испортилось. Билет я отдал какой-то девушке. Я забыл о весне. Не слышал ни веселых трамвайных звонков, ни беспечного людского говора.

Почему-то выплыло в памяти слово «работяга». Это я – работяга, слесаришка в замасленной спецовке… Семка лучше? Конечно. У Семки батя – крупный начальник, Семка ходит щеголем, умеет говорить деликатненькие словечки. С ним, конечно, Лене интересней… Ну и пусть!

Около часу печально слонялся я по улицам. Забрел в квартал молодежных общежитий, где жил Костя Бычков. Зайти?

Комната, в которой жили Бычков, Стрепетов и еще два каких-то парня, была маленькой. Обстановка простая: кровати, тумбочки, стол, полдюжины простых стульев. На окнах простенькие, не первой свежести занавески. Над кроватями – дешевенькие бумажные коврики производства рыночных художников, с такими же дешевыми рисунками, нарисованными малярными красками. В рамках фотографии, пара цветных плакатов вместо картин и старенькая гитара.

За столом сидели Костя, Миша Стрепетов и незнакомый парень. Костя обрадовался моему приходу.

– Знакомься, мои друзья.

Парень – высокий и плечистый, с крупным скуластым лицом и вьющейся темной шевелюрой – назвался Василием. У него широкие толстые ладони. Мою руку сжал сильно, до хруста. Движения у него замедленные, ленивые, сила чувствовалась в нем недюжинная. Он походил на кузнеца-мастерового с широкой лентой на лбу, такого я видел в какой-то книге.

Костя принял от меня пальто, положил на кровать. За стол сел рядом. Появилось две бутылки водки, колбаса, квашеная капуста. Кажется, в гости забрел не вовремя. Сказал, что забежал на минутку, тороплюсь, но Костя ничего не хотел слышать.

– Успеешь! Мы с тобой ни разу не пили еще! Закусочка у нас, правда, неважнецкая, но другой нет.

Костя раскупорил бутылку, разлил водку по четырем граненым стаканам.

– Я не пью! – заявил Мишка.

– Бросил?

– Бросил. Окончательно и бесповоротно.

– И давненько?

– После последнего раза ни разу не пил.

Я прыснул со смеха. Костя поднял свой стакан.

– Ну, будем здоровы! – Он залпом выпил водку… Я удивился его лихости: здорово пьет! А Костя подмигнул:

– Давай, давай!

Ребята не пили, ждали пока я выпью. Василий добродушно ухмыльнулся и укорил:

– Э! Да ты, паря, кажись, и водку пить не умеешь. А еще работяга!

Дальше отказываться было неудобно. Я собрался с духом и выпил. Рот обожгло горечью. Я быстро принялся закусывать колбасой и капустой. Вскоре почувствовал приятное хмельное кружение.

– Слышь ты, Костя, – сказал Василий, – у нас поговаривают, будто расценки того, резануть хотят. И понятно. Производительность высокая! Я говорю пацанам: куда проценты гоните? Себе же по карману бьете. Они смеются. Комсомолия!

– Видел его! – встрепенулся Мишка. – Отсталый ты, темнота! Тебе условия труда облегчили?

– Чего?

– Того! – На твоем станке внедрили пневматику? Внедрили! Время на операцию сократилось? Сократилось! А он, видите ли, хочет за счет государства длинные рубли заколачивать! Спроси тебя – хочешь в коммунизме жить? Хочу, скажешь, кто не хочет работать мало, а получать много! Так работай же на совесть.

– Выискался оратор-агитатор! – пробасил Василий.

– Хо! – усмехнулся Мишка. – Знаешь, Костя, как Ваську разрисовали в цехе? «Бокс» вывесили, в нем нарисовано – пьяный обнимает столб, на нем часы показывают половину девятого, и внизу Васькина фамилия красуется. Умора!

Василий недовольно нахмурился.

– Закройся, вобла! – зло выругался он.

– Ну-ну! Я попрошу несоюзную молодежь выражаться помягче.

Костя молча слушал, потом бесшабашно вскинул голову.

– Бросьте вы! Давайте лучше еще выпьем!

Он раскупорил вторую бутылку, и мы снова выпили.

Ребята закурили, я тоже взял папиросу, неумело помял в пальцах. От табачного дыма захватило дыхание, и я долго кашлял.

Костя поднялся, с шумом отодвинул стул.

– Скучно живем, братцы, вот что я скажу. Разве это житуха? Ну, вот ты – комсомолец, – обратился он к Мишке, – а чем ты лучше меня живешь? Ничем. Живем как-то так, ни вашим, ни нашим.

Костя снял со стены гитару.

– Ты, Василь, говоришь, расценки резануть хотят, – продолжал он. – А если и не резанут, так тебе что от этого, легче будет? Все равно деньги пропьешь. И я пропью. На что они мне? Я не могу, когда у меня лишние гроши в кармане лежат. Они мне мешают! Вообще я так скажу: деньги – это вред, они портят человека… Вот, говорят, при коммунизме денег не будет; продуктов, одежды и прочего вдоволь, бери, сколь хочешь. А мне и сейчас денег хватает и на жратву, и на шмотки. Много не надо. Так в чем же разница?.. Нет, мне коммунизм совсем другой нужен, чтоб не скучно было. Ну, чтоб жить, попросту говоря, интересно, и чтобы обо мне… – Костя запнулся на слове. – Ну, чтобы обо мне хоть кто-нибудь вспомнил. Жил, мол, такой человек, Костя Бычков. А так… скучно живем, братцы. Другой раз подумаю – к чему живу? Кому она нужна, жизнь-то моя? Никому! Ну, да ладно. Споем, что ли!..

Костя рукавом смахнул пыль с гитары, взял несколько пробных аккордов. Часто перебирая струны, запел:

 
Жил один скрипач,
Молод и горяч,
Разливая звуки звонкой скрипки.
Но она ушла,
Счастье унесла,
Все прошло в одной ее улыбке.
 

Пел Костя сердечно, мягко, с душой. В голосе слышалась тоска, сладкая, манящая, волнующая. Я молча слушал его и думал о Лене…

 
Плачь, скрипка моя, плачь!
Расскажи, как на сердце тоскливо.
Расскажи ты ей
О любви моей.
Может быть, она с другим счастлива.
 

Словно обо мне пел, о моей неудавшейся любви. Я откинулся на спинку стула, мысли путались в голове. Стало жарко. Лица ребят стали нечеткими, расплывчатыми. Я уже не прислушивался к их разговорам, сидел в полудреме, ничего не соображая.

Когда я очнулся, то не мог понять сразу – где я? Что произошло?

Кругом темно. Кое-как различил знакомые очертания нашей комнаты. Приподнялся на локте. Ломило виски, во рту пересохло. Пошатываясь, пробрался на кухню, напился и вернулся в постель. Напротив, облокотившись рукой на подушку, сидел в своей кровати Женька и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

– Что ты не спишь? – спросил я шепотом.

Женька боязливо покосился на меня и юркнул под одеяло.

И я вспомнил все по порядку – кинотеатр, Лена. Потом у Кости… Костя играл на гитаре и пел… Пили, а сколько – я не помнил.

Я представил, как меня, еле державшегося на ногах, привели домой товарищи, и стало очень стыдно. Перед матерью. Перед Женькой. Перед соседями. Перед самим собой. Что подумала мама, когда увидела меня в таком состоянии?!

Почему?! Почему так случилось? Лена?.. Ну и что? Подумаешь, горе какое! Что, на ней свет клином сошелся? Нет! Да и не стоит из-за этого переживать. Ну… была. Ну, нет теперь. И все! Обидно, конечно… Чего она испугалась? Постеснялась, побрезговала дружить с рабочим? Пусть катится ко всем чертям!..

Утром мать ни словом не обмолвилась о вчерашнем, будто ничего и не произошло. Только Женька как-то по-новому – пугливо и украдкой – поглядывал на меня, и это огорчало больше всего.