Текст книги "Юность моя заводская"
Автор книги: Леонид Комаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Юность моя заводская
ЮНОСТЬ МОЯ ЗАВОДСКАЯ
Повесть
Страничка из дневника Сергея Журавина
«11 августа 1952 года.
Жизнь полна загадок. Можно задать себе массу вопросов и не найти ответа. Например, почему рядом с хорошими, добрыми, честными людьми живут злые, скупые, жадные, черствые? Почему так бывает: сначала человек очень нравится, кажется замечательным, а потом в нем разочаровываешься? И наоборот: сперва кажется, что перед тобой заурядная личность, а поближе сойдешься и убедишься, что это очень хороший человек. У меня так бывало. Почему это?
Я часто обо всем этом думаю.
И еще.
Мне девятнадцать лет. Я не участвовал в Отечественной войне, не лежал, под пулями в окопе, не бросался с гранатой под немецкий танк, не закрывал грудью вражескую амбразуру. Я даже не делал танки на заводе, как моя мать, – мне перед войной исполнилось всего восемь лет. Одним словом, я не совершил в жизни ни одного подвига. Но мне очень хочется совершить что-нибудь героическое. Ну, хотя бы спасти тонущего ребенка. Но и такой случай мне до сих пор не подворачивался.
Я работаю на заводе и люблю свою профессию. Учусь, потому что хочу много знать. Хочу любить, но так, чтоб меня тоже любили. Хочу чтоб было много друзей, но только настоящих. Вот и все. Как, это много или мало?
Где найти ответы на все эти вопросы?»
Последний экзамен
В полутемном коридоре техникума стоит гул. Возле кабинетов толкутся возбужденные учащиеся. Шуршат страницы книг и тетрадей. У одной из дверей под стулом лежит растерзанный конспект. Кому-то он уже не нужен.
Мы сдаем физику – последний экзамен за первый курс. Наш преподаватель Виктор Александрович еще не пришел. Мы приготовили столы, каждый облюбовал себе место.
Семенов застелил свой стол газетой и на полях мелко-мелко выписал карандашом основные формулы – на всякий случай. Мишка Стрепетов тоже запасся шпаргалкой: сделал мизерную тетрадочку и упрятал ее в носовой платок. Нина бродит взад и вперед с книгой в руках: прочитает пару строчек, поднимет голову кверху, глаза в потолок и шевелит губами – зубрит. Походит, походит и заохает:
– Ой, я ничегошеньки не знаю! Обязательно сгорю.
Нина паникерша.
Виктор Александрович говорил на консультации:
– Зубрежкой не возьмешь. Подавай физический смысл и получай пятерку.
Физику мы любим. Любим потому, что уважаем преподавателя. Виктор Александрович – человек хороший, не какой-нибудь буквоед, как некоторые. Понимает что нам нужно. Вот и в школе всегда так было – какой учитель нравился, те уроки и лучше учили.
Вскоре пришел и сам Виктор Александрович, улыбнулся широкой молодой улыбкой, громко поздоровался.
– Ну, что ж? Начнем.
Достал из пиджака конверт с билетами и разложил на столе. Мишка Стрепетов тяжело вздохнул, закатил глаза и произнес:
– В них вся наша судьба!
Он всегда чудит.
Тянем билеты – Семенов, Мишка, я и последней Нина. Она бледная, рука слегка дрожит.
Садимся за столы и начинаем готовиться. Стрепетов достает носовой платок со шпаргалкой и потихоньку сморкается.
– Насморк откуда-то появился, – вполголоса, будто сам с собой, говорит он. – Форсунки засорились.
Через некоторое время тянет руку:
– Разрешите?
– Что, уже готовы? – спрашивает Виктор Александрович.
– Нет. Мне бы еще бумаги.
– У вас же есть.
– Да?.. Боюсь, не хватит. Как начну писать – не могу оторваться.
– Ну, хорошо, возьмите и поскорей готовьтесь.
Мишка проходит мимо меня и незаметно бросает записку. Разворачиваю:
«Серега!!! В моей диссертации упущена формула ускорения при равномерно-переменном движении. Перепульни!»
В коридоре шорох. Дверь слегка скрипнула и в образовавшуюся щель показывается чей-то глаз и кусочек носа. Глаз многозначительно моргает, нос двигается вдоль щели. Дверь слегка взвизгивает и щель пропадает. Но шорох за дверью все еще слышится.
Однако надо сосредоточиться… Скоростью называется… Что же называется скоростью?.. Нет, в самом деле, я же хорошо знал, а тут из головы все вылетело. Всегда так…
– А! Где наша не пропадала! – говорит Мишка Стрепетов и первым выходит отвечать. Останавливается у доски, нарочито морщится страдальчески, вытирает кулаками слезы. Виктор Александрович замечает это и слегка улыбается.
– Начинайте.
– Значит так… На первое… Виноват. Первый вопрос.
Я не выдержал и прыснул от смеха. Мишка сделал глуповатое лицо и удивленно посмотрел на меня, потом встал в горделивую позу, словно собирался прочесть целую поэму наизусть. Отвечал он толково.
За Стрепетовым выходит Семенов. Говорит медлительно, уверенно, солидно. Вид у него представительный, на лице независимое выражение. Семенов работает на заводе старшим мастером.
Затем у доски стою я. Все ли рассказываю, что нужно было, не знаю. Наверное, все, потому что в зачетке появилась пятерка.
Выхожу в коридор и с облегчением думаю: «Амба, свалил!»
Ребята наперебой спрашивают:
– Ну как?
– Сорок три, – отвечает за меня Мишка.
– Что, «сорок три»?
– А что, «ну как»?
– Да иди ты со своими шуточками. Тут дрожишь, как не знаю что. Ты сдал, тебе хорошо…
– Все там будем, – глубокомысленно заключает Мишка. – Одни раньше, другие позже.
– Ну, Сережка, говори, что тебе досталось?.. Ой, девчонки, я так боюсь, так боюсь!
– А дополнительные задает?
Отвечаю невпопад, потому что в голове радостный круговорот. Ребята смотрят с завистью, считают счастливчиком.
Хорошо, когда все экзамены позади, и тебе приветливо улыбается лето! Не думаешь об учебниках, а с удовольствием размышляешь о каникулах. Эх, съездить бы в Москву, в Ленинград или в дом отдыха на озеро Тургояк! Вот только отпуск маленький – всего три недели. Но все равно хорошо!
Встреча
Я сижу перед небольшим зеркалом и старательно скоблю бритвой подбородок. Мама стоит напротив, скрестив руки на груди, и насмешливо говорит:
– Борода-то – две волосинки с половинкой, как у того воробья: всего и пуха, что не голо брюхо. А тоже сел бриться!
Бороды у меня и впрямь нет, а вместо усов мягкий пушок. Это доставляет немалое беспокойство. Бреюсь каждую неделю, хотя можно и пореже. Говорят, будто так волосы вырастут скорее. Я неравнодушен к стальным подбородкам. Хочу, чтоб и у меня был такой же.
Мама выгладила рубашку, приготовила новый костюм из добротной коричневой шерсти и галстук. Наряжаюсь. Женька поглядывает на меня с завистью.
– Мама, а мам? А когда мне новый костюм сошьешь? Совсем порвался. Вот гляди, заплатка.
– Сошьем, сынок, сошьем. Такой хороший костюм тебе сошьем – в сто раз будет лучше, чем у, Сергея!
– Да-а, – не верит Женька, – когда это будет?..
Маме надоело смотреть, как я вожусь у зеркала:
– Да хватит тебе прихорашиваться. Иди уж, а то опоздаешь. Поди, ждет какая-нибудь.
Во Дворце культуры ребята, с которыми я учусь в техникуме, расположились в буфете за столиками. Мишка Стрепетов только что рассказал новейший анекдот, и все катаются от смеха. А сам даже не улыбнется. Это еще больше смешит. Мишка отчаянный балагур, любого рассмешит.
Однажды поспорили на перемене, что Стрепетову никогда не рассмешить Николая Николаевича – преподавателя математики, мрачного, суховатого человека. Мишка тогда ухмыльнулся, но ничего не сказал. Как-то Николай Николаевич вызвал его к доске и дал вывести формулу. Стрепетов взял мел и принялся быстро писать. Мы уставились на доску. Мишка писал и писал, и вдруг мы заметили, что писал он какую-то чепуху, – сплошной набор бессмысленных математических выражений. Мы делали ему знаки, чтобы он остановился, подсказывали, объясняли на пальцах, но Мишка не обращал на нас никакого внимания.
Николай Николаевич тоже смотрел на доску поверх очков. На его хмуром лице застыло зловещее выражение. Мы переглянулись: видно, не миновать грозы. Вкатит Мишке двойку и за неслыханную наглость отправит в учебную часть.
А Стрепетов так же спокойно продолжал выписывать целую цепь ничем не связанных между собой знаков и выражений. Но вот он кончил, положил мел и повернулся к Николаю Николаевичу. «Ну, как? Здорово?!» – словно бы говорил его вид. Мы замерли, посматривая на преподавателя, – что-то сейчас будет?!
Некоторое время Николай Николаевич изучал Мишкины «выводы», не меняя выражения на лице, затем издал звук, похожий на чих, и неожиданно разразился неудержимым старческим смехом с посвистом. Мы тоже стали хохотать.
Николай Николаевич смеялся долго, наконец устало замахал на Стрепетова рукой, дескать, можешь садиться. Мишка возвращался с видом победителя.
…Прозвенел третий звонок, в зале все места заняты. Пришлось занимать «галерку».
Доклад мы почти не слышали: Мишка шепотом рассказывал смешные истории. Даже не заметили, как кончился доклад и начали вручать грамоты. И вдруг, словно гром с ясного неба:
– За успешное окончание учебного года и высокие производственные показатели Почетной грамотой награждается слесарь инструментального цеха Журавин!
Что, я?! Нет, тут какое-то недоразумение. Это, наверное, однофамилец… Но ребята дружно вытолкнули меня:
– Ну, иди же!..
Я неуверенно пошел, чувствуя на себе сотни сочувствующих взглядов. Поднялся на сцену, комсорг вручил грамоту, что-то говорил напутственное… Я слушал его и не понимал. Возвратился на место. Ребята сразу потянулись:
– Ну-ка, дай взглянуть.
– Вот это да! Теперь в рамку под стекле и на стену.
– Человек в гору пошел!
Еле дождался перерыва. В фойе, в одном из углов, устроились «духовики». Загремела музыка, закружились по паркету танцующие Ребята разбрелись кто куда. Я остановился в стороне. Вспомнил слова матери: «Поди, ждет какая-нибудь». Наивная мама!..
И тут увидел Лену Лесницкую… Да, да, Лену. Наши взгляды на миг встретились. Лена улыбнулась и слегка кивнула головой: поздоровалась. А, может, мне показалось?..
Странное дело… Я почувствовал, как кровь начала постепенно отливать от лица. Сколько мы не виделись? Год? Два? Нет, два с лишним года. В памяти ожили наши прежние встречи. Вспыхнули, захлестнули воспоминания.
Грустно, грустно на душе стало. И музыка еще тревожила…
Лена
А началось так…
Женскую школу от нас отделяли всего лишь решетчатый железный забор, кусты акации и жимолости, подстриженные бобриком. Наша школа часто устраивала совместно с девчонками спортивные соревнования, туристские походы и вечера. На этот раз девчонки затеяли пушкинский вечер и принесли пригласительные билеты, написанные от руки. Мне и Кольке Галочкину билетов не досталось. Мы стоим у забора, не зная, что делать. Здорово хочется попасть на вечер. Я еще ни разу не был у девчонок.
– Малявка этот Рындин, – ворчит Колька, – раздал билеты и ничего не сказал мне. Ну, предатель! Я ему этого не прощу. И зачем только мы выбрали этого гнома старостой?
– Ну что, так и будем топтаться у ворот? Там уж, поди, началось… Не отчалить ли нам домой?
Колька смотрит на меня иронически.
– Почтенный, вы, кажется, падаете духом. Не я буду, если мы не пройдем! Двигай за мной. Прорвемся. Главное – решительность. Положись на меня и будет полнейший порядочек.
Колька дернул меня за рукав и небрежной походочкой направился к калитке.
В вестибюле было пустынно, только пожилая техничка сидела на табурете возле гардероба и вязала чулок. Колька уверенно подошел к перегородке и, подмигнув мне, солидно сказал:
– Раздевайся, Сережа. Нас там заждались.
– Вы куда-ито, ребята? – спросила техничка.
– Как куда? На вечер.
– Отколева вы? Ить уже поздно. А билеты-то у вас есть?
– Зачем же нам билеты, тетя? Мы ж выступаем, ясно? Артисты мы! Эх, тетя Мотя!
И, не дожидаясь дальнейших расспросов, побросали свои пальто и, перепрыгивая через три ступеньки, помчались наверх, в актовый зал.
Вечер уже начался. Мы на цыпочках пробрались вперед и уселись на свободные места сбоку, у самой сцены. Отсюда хорошо было видно, как девчонки волновались, охали и суетились за кулисами.
Одна из девушек читала доклад о жизни и творчестве Пушкина. Другие, когда нужно было, по ходу доклада, выходили на сцену и читали стихи.
Появилась худенькая девочка, невысокая такая, со смуглым лицом, в белой кофточке с короткими рукавами, как фонарики, и черной юбочке с массой складок… Она очень волновалась и, театрально разводя руками, звонким голосом продекламировала стихотворение Лермонтова «На смерть поэта». Длинные черные косы с розовыми бантиками слегка разлетались, когда она поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, щеки стали пунцовыми. Голос иногда срывался, дрожал. Вероятно, со сцены она выступала впервые, и ей хотелось это сделать очень хорошо, но она не в силах была справиться со своим волнением и поэтому терялась. Когда она спотыкалась на каком-нибудь слове, мне было жаль ее, так и хотелось подсказать, как на уроке в классе. Однако девочка благополучно дочитала до конца и убежала за кулисы. Я невольно поднялся, глядя ей вслед. Колька дернул меня сзади за штаны и, усадив на место, с ухмылочкой сказал:
– Чего ты соскочил? Девчонку никогда не видел?
А я готов был бежать за девочкой, хотел быть там, где она.
Начались танцы. Я искал ее, ту смуглянку, но не мог нигде найти. Обошел весь зал, заглянул за кулисы – нет. Пробежал по безлюдным школьным коридорам, проверяя пустые классы – опять нет. Вернулся в зал. Танцы продолжались. Я встал в стороне и с грустью наблюдал за весело порхающими парами. И вдруг – трудно объяснить, какое чувство я при этом испытал – в зал вошла она… В белой кофточке с рукавами-фонариками, в черной юбочке. Светящаяся такая, розовая. И длинные черные косы…
Откуда только у меня смелость взялась? Почти бегом бросился ей навстречу, боясь, чтобы кто-нибудь не опередил меня и не пригласил ее на танец.
– Разрешите… вас… Давайте станцуем?
Она согласно кивнула головой, положила руку мне на плечо, и я сразу провалился в какой-то сказочный мир, где не было никого и ничего, кроме ее, меня и взволнованных, непонятных мыслей.
Я легонько держал девочку за талию, искоса поглядывал на реснички-стрелочки, смуглые щеки и пухлые губки, которые она как-то по-детски вытягивала и дула на непослушную завитушку волос, спадавшую на глаза. Несколько раз завитушка нечаянно касалась моей щеки, и меня обдавало жаром. Я терялся и краснел. Робость, радость, смущение и счастье захлестывали меня. Я не верил, в происходящее. Вернее, я и не задумывался над тем, что происходило со мной и вокруг меня. Как я танцевал? Хорошо? Не знаю… Раньше я танцевал только с Галочкиным, учились под радиолу у него дома. А теперь?.. Впервые с девочкой… И с какой!
Я молчу, язык прилип к пересохшему небу. Нет, молчать неудобно. Нужно же хоть о чем-нибудь поговорить…
– Хороший сегодня вечер, правда?
Девочка смело подняла на меня большие черные глаза.
– Да.
Молчание.
– Простите, а как вас зовут? – выдавливаю следующий вопрос.
– Лена. А вас?
– Сергей.
Снова молчание.
– Вы очень хорошо декламируете… – сказал я, и мое лицо обдало сильным жаром. Я не привык говорить комплименты.
Реснички-стрелочки подлетели вверх, и опять на меня глянули большущие черные к лукавые глаза.
Шаг, другой, поворот… Шаг, другой, поворот…
– В каком классе занимаетесь?
– В восьмом. А вы?
– Тоже.
Музыка неожиданно оборвалась. Мы отошли к стене. Лена достала из-за рукава маленький платочек и потерла нос. Я с нетерпением поглядывал на динамик. Скорее бы снова танец!
Подошел Колька, многозначительно заулыбался.
– Я вас не узнаю, почтенный. Вы делаете успехи.
Я пожал плечами.
Колька любит кидать шуточки. Среди девчонок слывет за остряка и неплохого танцора. Научился каким-то новым танцевальным переходам и теперь форсит. Девчонкам он нравится. Они охотно идут с ним танцевать, но Колька на каждый танец приглашает другую.
Когда мы возвращались домой, он спросил:
– Серега, а ты вроде бы влюбился в эту чернявую? Признайся!
С Колькой никогда ни о чем нельзя говорить откровенно – просмеет. Я напустил на себя равнодушие и небрежно сказал:
– С чего ты взял?
– По глазам вижу.
– Ошибаешься.
Я говорил неправду, даже стыдно стало за свое малодушие. Подумаешь – Колька! Что мне, собственно, бояться?..
– Ну, допустим, нравится! И что?
– Ничего. Представляю, такой романчик закрутится!
– Ты! Знаешь…
– Ну ладно, ладно. Не буду. Я пошутил. Только девчонкам нельзя верить. Они, знаешь, обманчивы, как весенний ветерок. Я-то их изучил, будь уверен!
Первое свидание
Лена нравится мне, я почти все время думаю о ней, даже по ночам. И хорошо, и страшно. Страшно потому, что я в себе разобраться не могу. Раньше было все понятно, все просто: школа, товарищи, увлечения… А теперь…
Каждый день встречаю Лену возле ее школы. Встречаю… Нет, мы идем, конечно, не вместе. Лена с подругами, а я где-нибудь далеко в стороне, так, чтобы видеть ее. И, конечно, стараюсь делать вид, будто иду совершенно случайно. Лена и девочки давно все поняли. Каждый день, выходя из школы, смотрят – есть я или нет. Заметят – сразу шушукаются.
И страшно, и хорошо!..
Второй этаж, пятое окно от края, возле водосточной трубы… Я могу смотреть на это окно часами.
Уже темно. За окном тюлевые шторы. На них мягко ложится зеленый свет от настольной лампы и тень… Это ее тень!.. Что она делает? Читает? Интересно, какую книгу? А может быть, думает обо мне? А вдруг она посмотрит в окно… Темно, ничего не увидит. Нет, не думает она обо мне. И даже не догадывается, что я стою тут и не свожу глаз с ее окна.
Вдруг тень поднялась и уплыла в глубину комнаты, а на шторах замер мягкий зеленый свет. Потом тень появилась снова, какое-то мгновенье постояла неподвижно и… начала снимать платье. Я застыл в трепетном оцепенении. Очнулся и застыдился самого себя: выходит, я подглядываю?
И хорошо, и страшно!..
Завел дневник. Подробно записываю все, что имеет хоть малейшее отношение к Лене. И, конечно, все самые сокровенные мысли о ней. Пишу, когда никого нет дома, чтобы, не дай бог, кто-нибудь заметил. Храню дневник в самом недоступном месте.
…За стеной затихло радио. Кажется, третий час ночи. В открытую форточку врываются паровозные гудки, дребезжащие густые свистки электричек и отчетливо резкие, грубоватые распоряжения диспетчера по динамику с железнодорожной сортировочной горки. К этим звукам иногда примешивается пьяная песня какого-нибудь запоздалого гуляки, натруженный рев грузовика или грохот летящего на бешеной скорости дежурного трамвая.
Не спится. Думаю о Лене. Как быть дальше?
У Кольки бы просто получилось: ввернул бы какую-нибудь шуточку, сострил, а для серьезности поговорил бы о книгах и пригласил в кино. Потом в парк, на танцы. У Кольки с девчонками всегда просто. Я так не умею… Вот возьму и приглашу на свидание! Легко сказать – приглашу! А как? Подойти и сказать? Нет! От одной этой мысли мне становится жарко. Был бы Галочкин настоящим другом, тогда бы… А то ехидничать начнет. Может, написать записку, ну, в ней обо всем рассказать? Писали же раньше любовные письма, вот хотя бы Татьяна Онегину или в «Дон Кихоте» – целые послания. А тут черкнуть бы всего пару слов: приходи, мол, туда-то и во столько-то…
Решено: пишу записку, встречаю Лену… Где бы ее лучше встретить? У школы. Да, встречаю и без всяких объяснений (этого я боюсь больше всего) отдаю и ходу!
Утром взял лист лощеной бумаги. Как начать? «Лена!» – сухо. «Дорогая Леночка!» – слишком возвышенно. Первая записка и сразу «дорогая». Написал просто:
«Леночка! Завтра ровно в 6 часов вечера буду ждать тебя у входа в городской парк. Обязательно приходи. Мне нужно тебе что-то сказать».
* * *
Хожу возле решетчатого школьного забора. Смотрю то на окна школы, то на парадную дверь. Скоро должен быть звонок.
Вдруг из-за угла появляется долговязая подпрыгивающая фигура Галочкина: идет, будто пританцовывает.
– Ба! – кричит Колька. – Мой любезный друг, что вы забор подпираете?
Эх, не вовремя же его принесло! Теперь все пропало. Оставаться на месте нельзя. Колька может разоблачить меня, ну и, известное дело, растрезвонит всем ребятам в классе, что я подкарауливаю девчонку.
– Ты кого-нибудь ждешь?
– Нет… Просто так.
Скрепя сердце, подстраиваюсь к Колькиному шагу. Болтаем о разной чепухе. Я злой на Кольку – все испортил! И надо же было так. А впрочем, это даже к лучшему, – утешаю себя, – все равно Лена возвращается с подругами. Уж лучше возле дома передать.
– Ну, мне в книжный, – говорю я, чтобы избавиться от Кольки.
– Давай зайдем, – говорит он.
Вот навязался!
Потолкались у прилавков. Вышли. Идем дальше. Уж дом Лены остался позади, а Колька все не сворачивает к своему дому. Подошли к нашему подъезду.
– Перекинемся в шахматишки? – спрашивает Колька. – У меня еще есть время.
– Ну что ж, давай, – говорю, а сам думаю: «Лучше бы у тебя его не было».
Лишь под вечер я появился у Лениного дома, перебирая дрожащими пальцами записку в кармане. Ждал долго. Наконец показалась Лена. Заметила меня еще издалека, подошла, удивленно подняла черные тонкие брови.
– Здравствуй! Что ты делаешь тут?
– Да так… Ну, понимаешь…
Лена взглянула на меня с любопытством и с недоумением.
– Ну, в общем, тут все прочтешь…
Сунул ей в руку записку и, что было духу, пустился прочь. Летел, как на крыльях.
* * *
Май – очень хороший месяц. Юный и неспокойный, голубой и зеленый. Дома не усидишь. Теплынь – без пальто можно ходить. Но не всегда так бывает. У мая строптивый характер. Взбредет ему в голову, и закидает снегом так, что зеленые ветки под тяжестью трещат и обламываются. То разразится грозой с проливным дождем. Но все равно май нравится мне!
Я прохаживаюсь у входа в городской парк, поглядываю по сторонам, жду. На первое свидание отправился, как на подвиг, полный решимости и отваги.
Лены нет. Большие электрические часы на столбе показывают половину седьмого. Одолевают сомнения: «А вдруг не придет?» Отгоняю тревожные мысли, соображаю, о чем мы будем говорить. Ну, конечно, о книгах, можно и о музыке…
Стрелка на часах судорожно подпрыгивает к семи. Становится не по себе. Это глупо, наверно, – с запиской?..
И вдруг все волнения и тревоги рассыпались без следа: я увидел Лену! Она перебегала трамвайную линию. Тонкое сиреневое платьице трепетало от шалого ветра, прилипало к ногам.
Лена подбежала ко мне и, запыхавшись, сказала:
– Ой, я так опоздала. Понимаешь, трамвая долго не было. Ты не сердишься?
Сердился ли я?! Я готов был ждать сколько угодно, лишь бы знать, что она придет.
– Ну, зачем звал? – спросила Лена, заглядывая мне в лицо. – Что ты мне хотел сказать?
– Так… Пойдем в парк?
– Пойдем.
На эстраде тенор пел о любви. В глубине парка играл духовой оркестр. Громче всех ухал барабан.
Идем по тенистой аллее. Лена впереди, я немного сзади. Молчим. Моя отвага куда-то исчезла, и я не знал, о чем говорить. Мучаюсь: как держать себя, можно ли взять Лену под руку?
Лена сорвала веточку и стала обрывать листочки. Я тоже сорвал веточку и тоже начал обрывать листочки. Это в какой-то мере спасало мои руки, которые я не знал куда деть. Нет, определенно я тюфяк!
Идем. Изредка ловлю ее любопытный взгляд.
– Давай посидим на этой скамейке? – предлагаю я.
– Давай.
Садимся. Лена наклоняется и рисует веточкой на земле круглые мордочки, домики. Я смотрю на Ленины руки, плечи, на ее косы и свои ботинки и никак не могу сбросить с себя оцепенение. Помню, читал где-то такие слова: «Услада первого свиданья». Что ж, может, так и бывает.
– Покачаемся на качелях? – предлагает Лена.
– Давай!
Я решительно шагнул к кассе, полез в карман за деньгами и… обомлел: осталось только два рубля. Это на один билет. Я растерянно топчусь – что же делать?! Отошел в сторону, чтобы не мешать другим, беспомощно шарю по карманам пиджака и брюк в надежде найти еще денег, хотя прекрасно знаю, что у меня их нет.
– Что, нет билетов? – спросила Лена.
– Есть, но… – Я готов был провалиться сквозь землю. – У меня не хватает денег…
– Пустяки! Вот возьми! – И Лена вытащила из-за рукава своего платьица смятую трешку.
Тут я совсем потерялся. Хорош кавалер! На первом свидании так опозорился, подумать только!
