Текст книги "Я стану твоей проблемой (СИ)"
Автор книги: Лена Поллина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 22
Яна
– Обожаю твои татуировки – шепчу целуя темные штрихи на руке.
Агачев лениво открывает глаза только для того что бы взглянуть в мои, и приподняв голову и запечатлев на моих губах легкий поцелуй вновь откидывается на подушку.
За окном вечер.
Я до сих пор не могу привыкнуть, что на Юге рано темнеет. Первое время мне хотелось что-нибудь сделать, что бы хоть ненадолго задержать солнце, но оно упорно после семи ползло отдыхать.
– У папы на руке огромный ствол дерева и мне всегда такие татуировки-рукава казались признаком мужества…– продолжаю свой монолог, потому, что после двух забегов Тимур видимо устал и не готов к разговорам.
Хмыкнув, оживляет руку на моей спине и пару раз проводя по ней пальцами, снова замирает.
Не спать!
Упорно пытаюсь разговорить этого красавчика.
– Сколько тебе лет? – обвожу пальцем милого ангелочка на грудных мышцах и медленно подняв голову заглядываю в глаза Агачеву.
Даже забавно, что я до сих пор не знаю его точный возраст. Только примерный.
Нам как-то не до этого было.
Тим расслаблен и его размеренное дыхание щекочет мою щеку.
Приоткрыв глаза дергает губы в улыбке.
– Решила после двух недель совместного проживания наконец-то познакомиться?
Улыбаясь одними глазами шлепаю по плоскому животу и услышав возмущенное «эй» закусываю губу, что бы не рассмеяться.
– Отвечай немедленно – требую кусая ангелочка за попу.
Тим тихо смеется, пытаясь оторвать меня от своей татуировки, но я не поддаюсь. Обожаю с ним дурачиться! Такую порцию счастья и беззаботности я могу получить только в его объятиях.
– Янка не слюняв меня, щекотно– наконец-то отстраняет стирая слюнявую влажность, которую оставили мои зубы. – Двадцать пять мне в марте исполнилось.
Откидываюсь на подушку и смотрю, как Тимур меняет позу и удобно облокотившись оценивает меня склонив голову на бок.
– Большой мальчик…– облизываю свои губы наблюдая, как темнеет его взгляд.
Обожаю, как он реагирует на меня.
То, что я ему нравлюсь не разглядит разве что слепой.
– А тебе хоть восемнадцать-то есть? Или мне к мордобою вновь готовиться? Твой отец знатно пиздит.
От громкого и долгого смеха болят щеки.
Не смешная история в контексте нашего разговора приобретает другой оттенок.
Но, включив наконец-то голову улыбка спадает, потому что никто из нас не знает, что ожидать от моего папы.
Словно по волшебству на экране моего телефона возникает бородатое хмурое лицо. Вздрогнув от неожиданности сначала тяну на себя одеяло, а потом быстро натягиваю лифчик и трусы и стягиваю футболку со спинки стула. Одев ее встаю с дивана и не знаю, куда деть себя дальше.
Совершенно забыв про красивые татуировки и прочие мысли, что роились в моей голове принимаю звонок.
– Совсем не соскучилась по своей семье– летит с шумной Москвы вместо приветствия.
Замираю в дурацкой панике, словно папа может сейчас увидеть обнаженного парня на расправленном диване.
Папа по щелчку пальца может вывести из строя все, что так хорошо работало.
Тимур оценив мою реакцию щурит глаза и я отвернувшись от него пытаюсь выровнять дыхание.
– Ну почему сразу не соскучилась, пап… Конечно соскучилась. – Глаза цепляют дверной проем и я спешу на улицу, что бы остудить пылающие щеки. Вечером наступает долгожданная прохлада и можно немного прийти в себя.
Папа впервые позвонил спустя почти четыре недели и начал расспросы, почему я не прилетела вчера домой.
Да я никому ничего не обещала потому что.
Я вообще планирую прилететь вместе с Тимуром, а если у него затянется продажа дома, то перед самым началом учебного процесса.
– Мы тогда сами на днях прилетим, у тебя в конце недели день рождение… – пришибает папин голос.
Устало оседаю на прогретую скамейку в беседке.
Что я могу сказать?
Сейчас я просто оттягиваю неизбежное, тем самым мучая себя.
Он все равно скоро все узнает. Может признаться сейчас? Но вопреки своим мыслям произношу совсем другое.
– Я буду вас очень ждать – голос мой звучит фальшиво и неуверенно.
Бывает такое, что есть два разных мира, которые ну совершенно не хочется сталкивать лбами.
К примеру для родителей ты примерная девочка. Играешь на фортепьяно, прилежно учишься и просто обожаешь дружные семейные посиделки у бабушки на кухне…
А со своими подругами ты отвязная хулиганка, которая орет матерные песни, посещает сомнительные вечеринки и просто обожает кладбище и эзотерику. Эти два мира ты любишь одинаково сильно, но они никогда не пересекутся, потому что ни за что не смогут друг друга понять и принять.
Вот Тимур и папа для меня таких два противоположных мира.
– Тебя там точно никто не обижает? – чувствую, как хмурится папа.
Ох, мой дорогой человек… Если бы ты только знал насколько меня тут никто не обижает и как сильно мне не хочется отсюда уезжать…
Впервые в жизни я готова задвинуть на свою безумную жизнь в Москве.
– Не обижает. – обвожу пальцем почти зажившую садину на коленке.
Мне кажется, что если бы он сейчас видел мои глаза, то не поверил бы ни единому слову.
– Ладно, у меня тут иностранцы на линии. Завтра созвонимся. Не хулигань, Янка… Чувствую, что-то ты там херово перевоспитываешься.
Говорю папе «пока», а у самой сердце в груди тарабанит так, что отдает в ушах.
Отцовское сердце не обмануть.
Он не поверил.
Чувствует.
Он все чувствует…
Во мне все горит так, что хочется себя остудить.
Стягиваю с себя длинную футболку и ложусь в бассейн.
После жаркого дня для меня прохладная вода– самая лучшая награда.
Мне сейчас так тоскливо и плохо от того, что скоро я наверняка буду слышать какой Тимур плохой. Возможно этого не случится и мы все накрутили себя из-за ситуации с Настей. Но неуверенность окружающих во мне множится и моя фантазия рисует самую драматичную реальность.
– Янка, вылезай – голос Тима вырывает меня из размышлений.
Сажусь и смахнув с глаз капли притягиваю к себе коленки. С радостью принимаю поцелуй и смотрю на Тимура сочувствующим взглядом.
– Прости, забываю, что тебе это не нравится… – шепчу и провожу влажной рукой по гладко выбритой щеке.
Тимур шарит по обнаженным участкам моего тела глазами. Ненасытный, вечно голодный кот. Мне это нравится. Улыбаюсь.
– Просто не привык еще…– склонив голову тянется рукой к груди и окуная пальцы в воду сдавливает тонкую, гипюровую чашечку серого лифчика.
– Давай не поедем в Москву…– шепчу, чувствуя, как к горлу ползет ком.
Мне плохо. Мне впервые так плохо.
Тим замирает и бросая на меня вопросительный взгляд, дергает кадыком.
Мой вопрос вывел его из равновесия, потому, что ночью, когда он подолгу курит на балконе он наверняка думает об этом же.
И я много думала об этом. Мне здесь и правда хорошо.
Я же могу перевестись на заочку? Или дистанционно обучаться.
У Тима работа вообще по умолчанию подразумевает удаленку. В офисе Кир сам справится.
– Ты чего это, Ян? – сомневается в моих словах явно списывая на порыв.
Вылезаю из бассейна и тянусь к стопке полотенец, которые придумала хранить на пластиковой тумбе предыдущая хозяйка.
Укутавшись в полотенце сажусь радом и щекой прижимаюсь к любимой татуировке на левой руке.
– Я хочу заниматься плаваньем. Знаю, что в Москве папа мне не даст уйти в эту профессию, а тут я смогу. Я уверенна…
Тимур не дослушав целует меня в губы.
Я не должна на него давить! Не должна его переубеждать! Я черт возьми не должна тянуть за самую тонкую, но самую крепкую нить, но я это делаю, потому, что чувствуй– он сдастся.
Отрываюсь от губ и больно ударяю в самое сердце.
– Не продавай дом… Ты ведь не хочешь… Давай останемся здесь… Давай останемся на море…– прячу нос в изгибе его шеи. Мне так хорошо с ним, что я… Не знаю, я словно боюсь, за то, что если Тимура вывести из этого города – он погибнет. Москва просто его сожрет. Сначала сожрет мой папа, а Москва догложет то, что от него останется.
За его коротким «посмотрим» кроется много недосказанности.
Я знаю, что посеяла в Агачеве сомнения.
Хочу прижаться к нему, прилипнуть намертво, как липучка потому, что мне так плохо.
Я не хочу уезжать. И он не хочет.
чувствую, что не хочет, потому что эту ночь мы впервые засыпаем без стонов и беспощадных ласк, потому что курить он встает раз десять, потому, что объятий становится меньше…
Я верчусь, как курица на вертеле. Мне безумно жарко, тревожно и неспокойно.
Могла ли я когда-то подумать, что так намертво смогу прикипеть к человеку и к тому, что он любит и чем дорожит.
Утром выясняется, что мои тревоги были не напрасными, потому, что спустившись вниз я застаю на кухне Тимура. Но он не один... с ним они... мои родители...
Мне с ноги прилетает по нервам.
Испуганно сглотнув вязкую слюну опускаю руки вдоль тела.
Делаю неуверенные шаги вперед, сжимая край пижамных шорт.
О том, что папа недоволен говорит все!
Грубые черты лица и собранная поза во властной и жесткой мужской фигуре могут вывести из строя любого.
А я дочь, которая…
Боже…
Мое глухое «привет» утопает в папином задумчивом взгляде.
Он блуждает по моей фигуре глазами, оценивая мою растрепанность, опухшие от долгих поцелуев губы и задержавшись на почти заживших коленях возвращается на лицо.
Мне невыносимо стыдно.
В ужасе пытаюсь проглотить волнение и сказать что-то еще, но пересохшее горло настолько стянуто, что не пропускает ни одного звука.
Не замечаю, как возле меня оказывается мама и обдав меня сладким парфюмом целует мою щеку.
Она что-то оживленно рассказывает, словно не замечая всеобщее напряжение, а папины глаза уже медленно блуждают по Тимуру.
Откинувшись на спинку стула он задумчиво растирает подбородок, взъерошивая густую черную поросль.
Дурной знак.
Он что-то обдумывает.
Мой пульс с каждой секундой учащается.
В совершенно нелепой панике хватаю чашки со стола и открыв кран принимаюсь их намывать под чистой струей воды.
А что мне еще делать, что бы унять панику и смущение?
Отвечаю на мамины вопросы скорее машинально, совершенно не запоминая смысл нашей беседы.
В голове такая каша...
Мамины вопросы адресовываются уже Агачеву.
Голос Тима звучит уверенно, но я на него даже не смею смотреть, словно это самый смертный грех, ведь я вновь чувствую на себе испытывающий взгляд папы и смущение адски горячим огнем жжет мои щеки.
– Ничего объяснить не хочешь– гремит его голос поверх маминого.
Воздух застревает в легких.
Мне хочется провалиться сквозь землю, но я наконец-то поднимаю глаза на его лицо и сиплю.
– Я люблю его, пап…
Время застывает в наших с ним глазах.
Больше не звука, ни движения, только оголенный нерв и мой бешенный пульс в ушах.
Это конец?
Глава 23
Громов Андрей
Звонок дочери не принес долгожданного облегчения. Все время, что идут переговоры прокручиваю в голове ее неуверенное блеянье.
Домой вчера не прилетела, голос осевший и неуверенный и это у моей-то Янки?
Никита там ее что, голодом морит? Работать заставляет? Что с ней не так?
А то что с ней что-то не так я, блядь чувствую... Сердце отцовское не обманешь...
– С Янкой давно созванивалась? – интересуюсь будничным тоном у Карамельки когда возвращаюсь домой.
Сразу ловлю ее замешательство.
Глазки моей жены лукаво блеснув опускаются в тарелку с сочным мясом.
Точно что-то не так и такое ощущение, что в курсе все, кроме меня.
Заебись, конечно!
– Говори давай, что у нее там? – забирая тарелку пытаюсь выудить у Гельки информацию, но она то ли кокетничает, то ли опасается не могу даже разобрать ее эмоцию.
Пару секунд парит мне мозги заходя из далека.
– Гелька, блядь! По делу давай! – нервно рычу потому что вот эти ее « Андрей ты только не нервничай» выводят меня из себя еще больше.
Вообще все эти подводки имеют обратный эффект.
Нельзя говорить человеку «успокойся», когда он зол. Эти слова вселяют еще больше неконтролируемой злобы.
– В общем… У нее мальчик появился. Она с ним стала жить.
Закусив губу смотрит на меня щенячьим взглядом.
Вот это конечно бабах!
Ебануло откуда не ждали…
Сощурив глаза пристально смотрю на супругу.
То есть она обо всем знала и мне не сказала…
– Андрей– вкрадчивый голос звучит возле уха, потому что аппетитная задница уже разместилась на моих ногах.
«Залезть на коленки» во время ссоры– самое мощное оружие моей Карамельки.
Веревки вьет из меня эта зараза – знатно.
Но сейчас я так зол, что чувствую получит она у меня сегодня пиздюлей за то, что скрывала. Сжимаю упругую задницу и внимательно смотрю Гельке в глаза.
– И какого хера ты мне сообщаешь об этом только сейчас?
Пухлые губы ползут по щеке.
– Я сама узнала только неделю назад… – осторожный шепот на ухо.– Парень у нее очень хороший, Тимур наш, Агачев. Не злись на них...
Пф-ф-ф…
Еще лучше!
Против этого парня ничего не имею. Целеустремленный, работящий, не сыкливый ( на себе проверил). Вспомнив это хмыкаю и головой трясу.
Херово тогда у нас с ним получилось, конечно!
Но он хорош когда сам по себе, отдельно. А вот рядом с моей дочерью…
Блядь!
Пока этот факт только играет на нервах.
Отодвигаясь от неуместной ласки откидываюсь на спинку стула и раскрытыми ладонями протираю лицо.
Надо лететь.
– Покупай билеты на утро.– убрав ладони от лица, размещаю их на упругой заднице своей жены.
Замирает, оценивая правдивость моих слов.
Я правдив, Карамелина, как никогда.
Она быстро кивает и соскочив мчится в нашу спальню.
Я слышу облегченный выдох.
– И попробуй только предупредить дочь…– бросаю в догонку.
Я почти знаю, что эта ведьма будет меня убеждать пустить все на самотек, оставить все так как есть не лезть в их отношения...
В этом вся моя Карамелина– романтичная до розовых соплей.
Лезть я не собираюсь, но зная Янку понимаю, что вот такого просто не могло случиться.
Карамелька оберегала меня от всех херни, что творила наша дочь, но я сука видел каждую видяху и мне хотелось надрать Янкину мелкую задницу ремнем!
То ли внимания мы ей мало уделяли, то ли избаловали так, но в мозгах моей дочери творится такая помойка!
Если сейчас все поменялось, возможно я даже пожму Тимке руку.
Возможно…
Всю ночь я обдумываю услышанное. Мысли неприятно оседают в мозгу и прокручиваются, словно записанная пленка.
Не так я бы хотел узнать о том, что моя дочь завела серьезные отношения.
Они там вместе около месяца и живут уже. Никита то куда все это время смотрел? Я ему дочь так-то свою доверил! Ну... Она по факту и его, конечно. Но это ж только по факту.
Когда утром мы оказываемся в аэропорту я мысленно подгоняю время. От нервов хочется сломать ебучее кресло в самолете, которое никак не желает раскладываться.
Мне не терпится покинуть здание аэропорта и открыть ту самую дверь за которой моя дочь воображая себя взрослой женщиной ведет быт.
В самолете Карамелька заискивая передо мной пытается увести разговор в сторону пополнения в Никитиной семье. Я конечно рад за парня, но блядь увидеть дочь для меня сейчас важнее.
И только оказавшись на пороге той самой кухни, где однажды отхватил по морде от молодого смазливого парня и сейчас получив от него удивленный но прямой, уверенный взгляд я облегченно выдыхаю.
Мое сердце выравнивает ритм.
Я готов молча выслушать версию каждого, готов к разговору. Не к простому, конечно. Эмоции пока никуда не делись...
– Вы не думайте, у нас с Яной все серьезно – плюется дерзко парень, когда я пересекаю кухню и падаю на стул, расположенный напротив
Наглый взгляд не блуждает по моему лицу, а смотрит прямо в глаза.
Уважаю!
На часах девять, а он уже за компами что-то печатает. Проги пишет?
То, что парень работящий знаю не по наслышке. С Кирюхой они что-то там мутят.
Молча кивнув прожигаю татуированного пацана взглядом.
Ну и что мне с тобой делать?
То, что Янка этого красавчика сожрет с потрохами и не подавится я почти уверен.
Тут, наверное больше за парня надо переживать.
Все мы видели, как херово ему было, когда погибла его девушка.
Но вот именно этот случай и заставляет задуматься и искать минусы в их отношениях.
А не убегает ли он так от прошлого?
Моя дочь, конечно редкостная стерва и я уверен, что разбивает сердца на право и на лево, но… Ей такой участи не желаю.
Пусть, он блядь только попробует так сделать!
Скрип лестничных ступеней заставляет сбросить мысли и повернуть голову в сторону дверного проема, где вскоре вырисовывается моя заспанная дочь.
Внимательно осматриваю ее с ног до головы.
То, что они перед сном не сказки читают кричит ее внешний вид!
Зацелованные губы, покрасневшая шея…
Садины на коленях вообще заставляют сжать челюсть и кулаки.
Даже представлять не хочу, как они у нее появились.
Пару минут прихожу в себя от увиденного, а моя шилопопая Карамелина пытается заполнить неловкую тишину своим совершенно неуместным кудахтаньем.
Она тоже переживает, знаю.
– Ничего объяснить не хочешь? – наконец-то прерываю этот затянувшийся концерт, когда надоедает смотреть, как дочь с воодушевлением принимается натирать чашки.
Наткнувшись на мой взгляд Янка бледнеет и хрипло произносит четыре коротких слова
– Я люблю его, пап…
Слова летят куда-то в черную пропасть и давят. Давят так, что хочется вдохнуть. Не могу объяснить это чувство. Девочка стала взрослой, что сказать?
Морду набить хочется парню и этой сопле по заднице дать, за то что слишком взрослой и самостоятельной себя возомнила.
Но это так... Чертовы эмоции.
По тому, как выступают слезы на испуганных глазах и как расходятся ее ноздри при каждом вздохе вижу– не врет.
Влюбилась…
Перевожу взгляд с Янки на ее парня и
протяжно выдохнув, давлю пальцами на глазные яблоки.
И что мне теперь с вами делать?
Отведя руку от лица возвращаю взгляд на парочку и хочу немного накрошить пиздюлей, так, чисто для профилактики за то что из под тишка, за спиной начали отношения, но ее следующие слова меня, сука, прибивают холодной плитой.
– Я уже все решила, пап… Я хочу остаться…И я останусь! Слышишь! – дрогнув голосом пару раз шумно дышит.– Мама с Ником меня поддержали…
Ее слова оглушающим напором бьют по вискам.
Поднимаю глаза в неверии.
Дрожит, но взгляд не уводит.
На долгие секунды все вокруг погружается в глубокую кому, и я опустив глаза выдыхаю какое-то месиво из эмоций.
Кто? Кто тебя там поддержал?
Хмыкнув качаю головой и вновь на дочь смотрю.
Разъебать бы его... Ника этого...
Ничего не слышу, только вижу перед собой два зеркальных от слез голубых глаза.
Янка не моргая смотрит на меня и тянет подбородок вверх, словно она только что сообщила мне, что Никита выписал ей вольную грамоту. Ну да, до этого ведь она у меня, бедняжка такая, жила в жесточайшем заключении.
Перевожу взгляд в окно за которым палит южное солнце.
Очень стараюсь держать лицо, но кадык нервно дергается.
Ник ее, блядь поддержал!
То есть так, да?
Дыхание перестает слушаться, потому, что внутри что-то неприятно копошится.
Неловкие взгляды в мою сторону больно жгут.
Все же все поняли... Что уж тут!
Ее поддержал отец! А на мое мнение она хер хотела класть!
И чем больше секунд проходит, тем херовее я себя ощущаю.
Курить сейчас хочется больше, чем думать, поэтому встав изо стола молча иду к двери.
Не слышу ни единого звука, потому что в ушах стучит кровь. Вот значит к чему мы с тобой, доченька, приехали?
Просто, мать вашу!
Выскочив на улицу тяну ноздрями горячий воздух.
Машинально поджигаю сигарету и затянувшись горьким дымом, растираю лицо, что бы прогнать чертову горечь, но она въедается в меня намертво.
Заебись ты меня бортанула, конечно!
Из дома слышутся шлепки босых ног.
– Пап… Постой – пищит в догонку догадавшись, что словами только что расхерачила мне все сердце.
– Он значит разрешил, да! – плююсь фразой, затягивая сигарету.
Я по сравнению с Янкой гора! Но сейчас я как чертов хлебный мякиш. Раскис...
Усаживаюсь на ступеньку, стараясь не смотреть в ее сторону.
Засранка такая!
Мается рядом, переминаясь с ноги на ногу.
Я молчу.
Мне не чего сказать.
Наконец-то решается и, хрустнув коленкой присаживается рядом, осторожно тянет ко мне руку и обняв начинает гладить по волосам.
Отодвигаю в сторону сигарету, что бы ее волосы не пропитались дымом.
Не надо ей этих запахов. Девочка же.
– Ну ты чего, пап… Знаешь же, что люблю тебя!
Молчала бы, коза!
Словно ведь петлю на шее затянула.
Ее всхлипы разъедают слух, душу из меня вынимают!
Как же больно-то, сука! Давно такого не было. Очень давно.
Какого хера, Янка? Никогда бы не подумал, что буду делить ребенка… А сейчас…
Ревную!
Кулаки сжав поворачиваюсь и невидящим от слез взглядом шарю по ее лицу.
– С ним значит остаться хочешь, да? Может ОН для тебя теперь папа?
Сказав это хочется откусить себе язык, потому что она сейчас сплошная боль.
Я почти чувствую, как у нее все ноет, потому что у самого сейчас в груди такое месиво, что хоть ори.
Я не могу от нее отвернуться, но и смотреть на ее боль невыносимо.
– Я люблю Тимура просто… Он…Пап…
– Да причем тут твой Тимур…– качаю головой и стараюсь дышать.
Не выходит.
Хуже всего, что ты отца своего приняла. Когда отправлял сюда даже представить не мог, что со мной будет, когда это случится.
Сука! Сука! Сука!
Слов тупо нет! Только тупая, ноющая боль! Одна на двоих.
–Поддержал он ее, видите ли– плююсь желчью.
Янка скулит, и всхлипывая бросается мне на шею.
Дальше мы сидим в тишине. Холодные пальцы на моей шее. Она замерла малюсенькой личинкой, обнимая меня. Не смеет пошевелиться. Боится, что оттолкну.
А как я ее могу оттолкнуть? Она же дочь.
– Папа…– шепчет на ухо. – Я тебя очень при очень люблю. Ты же мой Дед Мороз, помнишь ведь? – последнее ее слово обрывает громкий всхлип и она прижимается ко мне так сильно…
Конечно помню. Все я помню. Все до мелочей.
Как сказки тебе читал, помню, как сандалии со скандалам натягивал, как напилась впервые... Все! Все помню, от этого и болит сильнее.
Пальцы ее дергаются на моей шее, когда я обхватываю ее спину своей ладонью и прижимаю к себе.
– Не де-делите ме-ня пожалуйста…– рыдает мне в футболку.
Блядь!
Тяну ее аромат и замираю. Она пахнет мужчиной.
Моя девочка выросла.
Моя Янка стала взрослой.
В груди по-прежнему лед, но смотреть, как моя мелкая рыдает уже нет сил.
– Попробуй только разлюбить меня! По жопе получишь, поняла – шепчу на ухо и слышу в ответ тихий стон.
– Не разлюблю-у-у-у… Никогда! Никогда! Никогда!
На мою щеку осыпаются неловкие поцелуи.
Мог ли я подумать, что однажды мы к этому придем? Никогда...Я был спокоен и уверен, как удав, а теперь...
Нам обоим херово...
Просто твою мать, как сильно нам херово…
