332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Лазарь Монах (Афанасьев) » Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной Пустыни » Текст книги (страница 28)
Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной Пустыни
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:53

Текст книги "Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной Пустыни"


Автор книги: Лазарь Монах (Афанасьев)




Жанр:

   

Религия



сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

СХИИГУМЕН ПАВЕЛ (ДРАЧЁВ)

Схиигумен Павел, без сомнения, выдающаяся личность, – это один из оптинских монахов-подвижников, с юности призванный Господом к духовной жизни во Христе, девственник, наследник оптинского старчества, исповедник, пострадавший за веру Христову. Несмотря на неимоверные трудности, доставшиеся ему, как и многим монахам после революции, он прожил долгую жизнь – девяносто два года. Только шести лет не дожил он до возобновления разрушенной богоборцами Оптиной Пустыни. Новая Оптина его не забыла. В 2002 году оптинские иеромонахи приготовили новый крест на могилу о. Павла, отвезли его в тульское село Черкассы, где он похоронен возле храма, и поставили его. Сведений о его жизни пока собрано не так много, – этот сбор еще впереди. А пока я изложу здесь то, что известно и не подлежит сомнению.

Павел Иустинович Драчёв родился в 1888 году в селе Казанка близ города Елец Орловской губернии в крестьянской семье. Отца звали Иустин, мать – Феодосия. Детей у них было четверо: сыновья Роман, Алексей, Павел и дочь Иустина (впоследствии шамординская монахиня Валентина). Родители были людьми благочестивыми, в особенности мать. Ей очень желалось, чтобы кто-нибудь из ее детей посвятил себя Богу постригся в монашество. Павел, бывши младшим из братьев, с раннего детства прилепился душою к Богу, полюбил домашние и церковные молитвы. Был он тихим и незлобивым. Братьям уступал во всем, избегая споров.

Время шло быстро. И вот, в 1905 году, когда ему исполнилось семнадцать лет, родительница его Феодосия решила испытать его судьбу и повела к некоему старцу куда-то за семьдесят верст от родного села. Старец тот благословил юношу на монашество, но сказал, что это он исполнит после призыва на военную службу и чтобы он потом шел в Тихонову пустынь.

В 1908 году подошло время призыва, но Павла вернули с призывного пункта домой, на службу почему-то не взяли. Вероятно, в отношении здоровья у него не всё было в порядке. Отец его, Иустин, сказал, что раз он от службы в войсках освобожден, то должен теперь посвятить себя трудам при домашнем хозяйстве. Мать ничего не сказала, но она была другого мнения. Она тайно собрала сына в путь, благословила его и велела идти, как и сказано было старцем, в Тихонову пустынь. Он вышел из дома в один из дней Пасхальной седмицы того же 1908 года.

Шел он в Тихонову, а Господь привел его в Оптину Пустынь. Увидев эту обитель, а в особенности Скит, он почувствовал, что отсюда нет ему хода никуда, ни в какое другое место. Старец Иосиф был тогда болен и не принимал. Должность скитоначальника исполнял старец Варсонофий. Павел пришел к нему и попросил благословения остаться здесь послушником. Старец Варсонофий, конечно, сразу увидел, что перед ним будущий монах, монах по Божьему призванию, но все же устроил ему довольно суровое испытание. Он сказал ему, что не может его принять, что, вероятно, он нехорошей жизни, и велел ему немедленно покинуть Скит. Павел, огорченный до глубины души, вышел за ворота, сел там на лавочку и заплакал. Так прошло довольно много времени. Старец послал келейника своего посмотреть, что делает изгнанный юноша. «Плачет!» – доложил тот. Тогда старец Варсонофий призвал Павла к себе, утешил его и долго с ним беседовал, открывая в его жизни то, что он и сам забыл. Так Павел стал послушником в Иоанно-Предтеченском Скиту Оптиной Пустыни.

Первым его послушанием была помощь скитскому садовнику в ухаживании за фруктовыми деревьями и цветами, которых здесь было великое множество, – многие посетители бывали поражены красотой Скита и говорили, что чувствуют себя здесь почти как в раю… Павел ощущал в своем сердце то же самое: райскую радость. В скитской Летописи 1909 года в перечне насельников Скита Павел впервые упомянут в числе послушников. В следующем году появилась в Летописи такая запись: «Павел Устинов(ич) Драчев. Пом. садовника. В подр(ясник) одет 5 мая 1910 г.». В 1912-м: «Послушник Павел Драчев. На хлебопекарне». 12 апреля 1913 года Павла Драчева, Павла Бородина и Митрофана Николенко постригли в рясофор. Это произошло в Великий Четверток. В 1915 году инок Павел – скитский повар. Надо, однако, сказать, что будучи хлебопеком и поваром, Павел не оставлял заботы о скитских деревьях и цветах, так как в совершенстве постиг и полюбил это дело. Во время службы он был канонархом, – голос его (тенор) был не очень сильным, но приятным. Он имел хороший музыкальный слух. Кроме того, он, по благословению старцев Варсонофия и Нектария, стал читать святоотеческие книги. Не имея никакого образования, он быстро постигал «науку наук» духовного делания. В монашество он был пострижен в 1919 или 1920 году, а затем там же, в еще не закрытой безбожниками Оптиной, посвящен был во иеродиакона.

К осени 1917 года в связи с напряженной обстановкой в России, когда всё более и более активизировались разрушительные безбожные силы, в Оптиной, как и вообще во всей стране, начались трудности, не стало хватать даже хлеба. На каждого брата выдавался в день лишь один фунт (400 граммов) хлеба. После революции отняты были у обители «дачи» (где содержался скот) и угодья. 10/23 января 1918 года Оптина Пустынь – в ряду других монастырей – была официально закрыта новым правительством. На ее базе образовали сельхозартель.

В апреле 1918 года скитоначальник о. Феодосии благословил всю территорию Скита превратить в сад-огород. Садовник и канонарх рясофорный монах Павел назначен был устроителем этого дела. «С несколькими послушниками и рабочими, – пишет летописец, – он занялся перекопкой годной для посадки овощей земли сада». По замыслу о. Павла, каждый клок скитской земли, зараставший прежде травой, должен быть переработан и использован. Скит, по его плану, должен стать в годины, когда рушится почти всё культурное в Отечестве, сметаемое бешеным ураганом революции, – стать одним из маленьких очагов сельскохозяйственной и садовой культуры. «В саду непрерывно, – продолжает летописец, – под руководством о. Павла, в истинном смысле слова прогрессиста в своем деле (руководящегося в садоводстве и огородничестве последними научными данными), идут непрерывно работы. Вскапываются целины, десятки лет произраставшие бурьян, прежде вскопанные участки снова перекапываются… По плану производится посадка новых яблонь». Отец Павел сажал не только яблони, но и вишневые деревья, ягодные кусты, стараясь добыть саженцы и хорошие семена.

Все трудности монастырские того времени он пережил, а в 1923 году вместе с настоятелем и братией переселился в Козельск Отсюда Господь привел его неизвестными для нас путями в московский Свято-Данилов монастырь.

«Он переехал туда, – вспоминает м. Антония, – и прожил там 6 лет. В это трудное для Русской Православной Церкви и всех верующих людей время Данилов монастырь оставался одним из немногих действующих монастырей. Поэтому он стал пристанищем для многих монашествующих, архиереев, архимандритов. О. Петру (монашеское имя Павла Драчева) приходилось жить в склепе, который он вырыл, устроил своими руками. Впоследствии он вспоминал: "На праздник Преображения в Даниловом монастыре в то время служило 150 архиереев". После ссылки ни одного из них он больше не встречал нигде». Настоятелем Данилова монастыря с 1917 по 1950 год был епископ Феодор (Поздеевский). В 1930 году обитель эта была закрыта, насельники частью разогнаны, частью отправлены в лагеря и на ссыльное поселение. Иеродиакон Петр пошел по этапу в Архангельск, где ему назначено было поднадзорное жительство в районе города Пинеги.

С большим трудом отыскал он себе пристанище в деревне Козловка. Отсюда ходил в пинежский храм и отмечаться у властей. Там встретил он оптинского иеромонаха Никона. Сестра о. Петра – монахиня Валентина – тоже отправленная в северную ссылку, приехала сюда же и поселилась неподалеку от брата. М. Валентина была духовным чадом о. Никона. О. Петр навещал о. Никона в деревне Воепола, находившейся в трех верстах от его Козловки. Он видел, как быстро развивается болезнь о. Никона, туберкулез, видел, какие ужасные условия жизни создала больному хозяйка дома, где он жил. О. Петр предлагал о. Никону перебраться к нему, но тот долго не соглашался, пока не слёг окончательно и не остался без всякой помощи. Тогда о. Петр перевез его к себе. Это было в марте 1931 года.

О. Никон постепенно угасал. О. Петр и приехавшая сюда в начале лета духовная дочь о. Никона Ирина Бобкова как могли старались облегчить его положение. К концу мая о. Никон уже почти не мог вставать с постели, далее потерял возможность читать и писать. О. Петр читал ему письма, приходившие от духовных чад, от ссыльной же м. Амвросии (Оберучевой), врача, которая на расстоянии подробно консультировала его по поводу его болезни. М. Мария (Добромыслова) писала: «Квартира, где жили о. Никон с о. Петром, была спокойная. Ничто не нарушало тишины, столь необходимой для тяжелобольного. Отец Никон лежал и тихо молился, готовясь к исходу в вечность. Отец Петр, насколько мог, самоотверженно ухаживал за ним. Он очень привязался и искренно полюбил о. Никона за время совместной с ним жизни. Тишина у них была, покой. Молитвенное настроение о. Никона передавалось и его сожителю, и чувствовал себя о. Петр как когда-то в далеком, недосягаемом Оптинском Скиту, а не в ссылке…»

25 июня (по ст. стилю) наступил кризис, – о. Никон так ослабел, что не мог даже диктовать ответа на письмо. Увидев его тяжелое состояние, о. Петр призвал архимандрита Никиту, тоже ссыльного монаха, и тот причастил болящего, а затем прочел и канон на исход души. «Это было в 12 часов дня, – пишет мать Мария. – В два часа о. Никон пил чай. В семь часов вечера выпил еще немного и затих. Часов в девять вечера сестра Ирина предложила болящему еще чаю, но он отрицательно покачал головой и закрыл глаза. Подумав, что о. Никон хочет заснуть, сестра Ирина тоже прилегла в соседней комнате отдохнуть. Отец Петр сидел за столом и писал. Тихо было в доме. Только тяжелое дыхание больного о. Никона и тихие стоны его нарушали безмолвие. Часа через полтора сестра Ирина вновь подошла к кровати умирающего. Отец Никон все так же спокойно лежал, редко и тяжко, со стонами, дышал. Что-то поразило сестру Ирину, когда она взглянула на его лицо. Какая-то едва уловимая перемена произошла в нем за эти полтора часа…

– Отец Петр! Да ведь батюшка умирает!.. – воскликнула она.

Подошел о. Петр, молча, со страхом и трепетом стояли они и смотрели, как душа о. Никона покидала тело, дыхание его становилось всё реже и реже… Наступила страшная тишина… Было 10 часов 40 минут вечера. Как лежал о. Никон на правом боку с чуть наклоненной к плечу головой, так и скончался».

27 июня состоялись похороны.

В конце тридцатых годов, по окончании срока ссылки, о. Петр поехал в Тулу, где служил сначала в храме святого Илии Пророка, а потом в храме 12-ти Апостолов. В это время он был рукоположен во иеромонаха. «Прихожане полюбили кроткого и благодатного священника, – пишет м. Антония, – но настоятель позавидовал ему и предал его власти. О. Петр вовремя узнал об этом и скрылся в деревню Руднево под Тулой. Три года он безвыходно просидел в доме у сестры одной своей преданной прихожанки Ксении Петровны». Это были 1940–1943 годы. Сталин разрешил открывать храмы. О. Петр узнал, что в знакомом ему селе Венёв-монастырь (в 18 верстах от города Белёва) в старинной церкви Николая Чудотворца начались службы, – и пошел туда. Скрыв, что он иеромонах, он поступил туда сторожем. Было тяжелое и голодное военное время. Однажды ночью пришли сюда бандиты, ограбили храм, убили священника, а о. Петра избили и опрокинули на него поленницу, – он едва остался жив.

О. Петра заподозрили в соучастии с убийцами, отвезли в Тулу и посадили в тюрьму. Началось следствие. Целый месяц почти беспрерывно молился он святителю Николаю, – и вот выяснилось, что на нем нет никакой вины. Его отпустили. Он вернулся в храм и вскоре начал там служить. Потом его перевели в село Черкассы, где служил он в 1955–1957 годах. С этого года и до 19б1-го он был настоятелем храма в селе Туртень Ефремовского района. Во время хрущёвских гонений на церковь храм в Туртени закрыли, и о. Петр вернулся в Черкассы. Он купил дом и обосновался тут навсегда с несколькими своими учениками и келейниками.

Неизвестно, в какое время посвящен был о. Петр в сан игумена. Не знаем также, к какому времени отнести его поездку в Почаев, где он пострижен был в великую схиму с именем Павла, и, вероятно, там же возведен в сан игумена. Постригали его киевские архимандриты Полихроний и Кронид. Живя очень замкнуто в Черкассах на Красивой Мече, о. Павел ходил в церковь Сергия Радонежского только утром, на Литургию. Всенощные и другие службы он правил дома с людьми своей маленькой общины. Постепенно он начал старчествовать, так как люди шли к нему во множестве. И чудно проявились его высокие духовные дары.

То, что он был носителем благодатного оптинского духа, подтверждает его видение, о котором он не счел нужным умолчать: к нему пришли все оптинские преподобные старцы. Скончался он 29 марта 1981 года девяноста двух лет от роду. В это время происходил сильный разлив Красивой Мечи, отрезавший дом о. Павла от храма, от основной части села. Ко дню похорон река вошла в свои берега, и множество народа пришло проститься с покойным батюшкой. Погребение в ограде черкасского храма совершали преосвященный владыка Герман и двенадцать священников. В гроб по его завещанию положили рубашку и наволочку, которые некогда подарил ему старец Варсонофий.

Шести лет не дожил схиигумен Павел до открытия Оптиной в 1987 году. Могила его оптинцами не забыта.

МАТУШКА
Житие схимонахини Сепфоры Клыковской (память 30 апреля /13 мая)

1

С химонахиня Сепфора, в миру Дарья Николаевна Шнякина (урожденная Сенякина), родилась в крестьянской семье, в селе Глухово Гавриловского уезда Тамбовской губернии, 19 марта (по ст. стилю) 1896 года. Отец ее, Николай Алексеевич, крестьянин-середняк, и мать, Матрона Герасимовна, были работящими, честными, верующими людьми, хотя и неграмотными. Из тринадцати детей, родившихся у них, выжили трое: Дарья и ее братья Василий и Павел, которые были впоследствии убиты – первый на войне 1914 года, второй – при раскулачивании, в начале 1930-х годов.

Матушка в конце своей жизни (а она прожила сто один год) вспоминала: «Жили мы хорошо с родителями, божественно… Икона на вратах… Божий люди были в родне моего отца: один монах, а другой не монах – выше монаха, все знал… В маминой родне было три монахини и один монах. В Тамбове, по соседству с нами, жил премудрый старец Архипий, – часто бегали девчонками к нему. В Дивеево ходили пешком: пять дней туда, пять дней обратно».

Дед Дарьи, раб Божий Алексей, много странствовал по святым местам. В 1903 году привез семилетней внучке четки. Матушка вспоминала также, как учили ее Иисусовой молитве при храме Покрова то ли монахини, то ли черницы: с каждым движением тела при работе произносишь «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную»… А работы в деревне было много. К ней крестьяне приобщались уже с детства. Труды почти все тяжелые, но разнообразные: в огороде, на лугу, в лесу, на пашне, дома на скотном дворе и так далее. В воскресенье – в храм. Жизнь нелёгкая, но простая, среди русской природы – открытой Божьей книги, говорящей о Создателе.

На третьем году войны смертью храбрых пал на поле брани брат Дарьи Василий. Вскоре скончался отец, которому было в это время всего сорок пять лет. Почувствовав приближение смерти, он зажег свечу и, сжимая ее в холодеющих руках, сказал: «Подержите меня… я сейчас умру». Дарье исполнилось двадцать лет. Отец, пока был жив, не выдавал ее замуж, так как знал, что она этого не хочет. Она желала принять иноческий постриг. Вера ее была глубокой и сильной, но, видимо, она чуждалась самочиния, жизни по своей воле, – и не просила родителей позволить ей покинуть мир. Не спешил и Господь причислить ее к ангельскому чину. Он повел эту верную Ему душу через многие испытания и наградил ее великими духовными дарами.

Долог был этот поистине узкий и каменистый путь для матушки Сепфоры! Господь, сотворивший обитель в ее сердце, не оставлял ее. Она вошла в жизнь пусть не монахиней, но с монашеским устроением души. Она любила Господа и знала, что тот есть любящий Его истинно, кто исполняет Его заповеди. Людям казалось, что перед ними грубая крестьянка, едва грамотная, в самой простой и всегда темной одежде, в лаптях, а потом в сапогах или чунях с глубокими галошами, всегда покрытая платком, – а это был духовно просвещенный – Самим Богом – человек, не изучением, а духом постигший многие тайны аскетического делания.

Когда, после кончины отца, в 1916 году, к ней посватался молодой односельчанин Дмитрий Шнякин, человек верующий, бывавший в Сарове и Дивееве, – мать Дарьи благословила этот брак Девушка безропотно подчинилась. Она вошла в большую зажиточную семью: у свекра, старосты сельского храма, было четверо сыновей и дочь, большое хозяйство. Он не позволял своим детям после женитьбы отделяться от него, и вот в доме собралось пять снох, пять молодых женщин. Дарья стала старшей снохой, которой по чину полагалось за всем следить, всем распоряжаться, словом быть домоправительницей. Матушка вспоминала, что ей тогда «некогда было лапти снять», не то что отдохнуть. Она справлялась со всеми делами, и все были ею довольны. Несмотря на постоянную занятость, она не уставала, – Господь давал силы, так как она постоянно помнила о Нем.

В 1917 году у нее родилась дочь Александра. В 1922 году – дочь Параскева. После рождения Параскевы свекор, довольный ее трудами и духовным устроением, отпустил ее с глуховскими паломницами в Саров и Дивеево. Время было трудное. Кругом по деревням – голод и болезни, нищета и запустение. Саровские монахи и дивеевские инокини уже лишены были новой властью всего хозяйства, жили в великой скудости. Саровский настоятель Руфин (уже предпоследний) выбивался из сил, не зная, как накормить братию.

Паломники, простые русские люди, идут по проселкам через поля и леса, – ночуя в стогах сена, подкрепляясь в пути сухарями с водой. Но несут в святую обитель кто что может: кусок полотна, новые лапти, немного крупы, соли, постного масла… Дарья также имела в мешке за спиной что-то для иноков. Она идет, как и все богомольцы, босая, с палкой в руке, неустанно повторяя Иисусову молитву. В 1924 году, после рождения дочери Лидии, – снова в Саров. Через три года обитель преподобного Серафима будет закрыта. А в 1928 году, через год после рождения дочери Иулии, Дарья с несколькими паломницами отправилась пешком в Киев, к святыням Печерской Лавры. То были времена, когда волна за волной катились на русских людей, на Русскую Церковь скорби: Господь шел по Руси Святой в терновом венце.

Посетил Он и Глухово. В 1933 году свекор Дарьи построил для нее с мужем новую избу и выделил часть хозяйства: лошадь, корову, овец, разный инвентарь… Но в это время власти начали устраивать колхозы, разоряя при этом крестьянские хозяйства, арестовывая и убивая несогласных. На тамбовщине этому сопротивлялись очень сильно: вспыхивали крестьянские восстания, подавлявшиеся силами регулярной армии. Шло массовое «раскулачивание» неугодных крестьян. Середняк и просто работящий мужик-одиночка тоже шли за кулаков. Смерть шла с косой из одного двора в другой…

Муж Дарьи не сомневался, что дело дойдет и до них. В надежде, что без него здесь жену и детей не тронут, он уехал в поселок Болохово, что в тридцати километрах от Тулы. Там открыто было месторождение каменного угля и начиналось строительство шахт. Он рассчитывал обосноваться в Болохове и вызвать семью туда. Едва он уехал, как в Глухове началось раскулачивание и притом в самой зверской форме. Шнякины на предложение отдать все имущество в колхоз, ответили отказом. Добрались и до свекра с сыновьями, и до Дарьи с детьми. Матушка вспоминала: «В 1933 году, на Покров, нас раскулачили. Прямо взяли за руки и вывели за ворота: иди куда хочешь… И сразу стали ломать избушку». Господи, помилуй! Дарья с детьми стоит у изгороди, смотрит и удивляется: зачем это ломать новый дом? На дрова, что ли?..

Младший брат Дарьи Павел и еще трое молодых мужиков отказались идти в колхоз. Пьяные уполномоченные отвели их к церкви и на глазах у односельчан не застрелили, а побили до смерти камнями, по образу иудеев, казнивших святого архидиакона Стефана. Дарья видела эту страшную картину. Избитого свекра и других людей отправили на Соловки. Свекровь поехала со свекром и умерла в пути.

Наступала зима, жить было негде. Никто в селе не хотел пускать Дарью к себе – боялись властей. Но вот бедная вдова Агафья, жившая на краю села и считавшаяся нелюдимой, приняла их. Дочь Параскева, вспоминая те времена, зиму, а потом и лето, рассказывала: «Что ели? Да что все, то и мы. Травку вот… Всю поели, что у дома росла. Да так быстро она росла-то, прямо диво! Натолчем, бывало, какой крупицы туда, если есть… Хлеб пекли из картошки: муки немного добавим – и хорошо. Мама шила много на заказ – вот, глядишь, узелочек и дадут. А так и милостыню просили, что ж… В зиму холодновато было: топить нечем – ни дров, ни соломы… "Вы, – говорят, – кулаки, вам не положено". Собирали на полях сухие подсолнухи, связывали и топили ими. Иной раз навозом». Дарья шьет. Параскева в няньках у крестной. Старшая, Александра, уехала к отцу. А через два или три года в Болохове собралась вся семья. Там жили до начала Великой Отечественной войны.

В Болохове, надо сказать, семье не намного стало легче. Та же скудость во всем. Жили долгое время в проходной комнатушке, спали вшестером на полу, соседи через них перешагивали. Отцу чаще всего доставались случайные заработки: то щиты для снегозадержания на железной дороге сколачивать, то на хлебозаводе дрова колоть, то истопником трудиться. Александра и Параскева тоже где-то работают. Сюда, в Болохово, приехала мать Дарьи Матрона Герасимовна, пожила два месяца и скончалась. В 1937 году семье дали отдельную комнату в коммуналке – стало хоть немного удобнее. Дарья работала уборщицей. Параскева вспоминала, что мать ее «Бог весть чем питалась… все отговаривалась: "Ешьте, ешьте… я не хочу". Отец обижался – видел же все». К тому времени у Дарьи раскрошились и выпали все зубы.

Как семья пережила войну 1941–1945 годов – остается почти неизвестным. Дочь Параскева лишь кратко заметила: «Войну мы в деревне перетерпели, там не бомбили. И тут нелегко было, как и всем. Отца-то в армию взяли… А после победы возвратились под Тулу. И отец пришел с фронта. Снова все вместе…»[8]8
  Между тем все дочери учились. Александра закончила рабфак, приобрела специальность бухгалтера. Параскева закончила педагогическое училище. Лидия после школы-десятилетки училась в финансовом институте. – Сост.


[Закрыть]
Скорби продолжали посещать семью. В 1946 году Параскева вышла замуж, но через четыре года муж скончался. Прошло еще пять лет – умер супруг Дарьи. В 1956 году обстоятельства привели семью в бывший поселок, а с этого года город Киреевск[9]9
  В XIX веке на этом месте была слобода Киреевка (кстати, матушка Сепфора всегда называла Киреевск Киреевкой), где в своем усадебном доме жил ее владелец Петр Васильевич Киреевский (1808–1856), славянофил, собиратель русских народных песен, в том числе духовных. Это брат известного православного философа Ивана Васильевича Киреевского (1806–1856), духовного чада прп. Макария Оптинского. Братья похоронены на кладбище Оптиной Пустыни. – Сост.


[Закрыть]
, расположенный в сорока километрах от Тулы. В восьми километрах от города, в селе Панино, находился храм, который никогда не закрывался. Дарья с детьми или чаще одна стала посещать его.

После кончины мужа она, еще не монахиня, оставила всякое попечение о земном. Дочери выросли и теперь могли позаботиться о ней, о ее очень небольших нуждах. Ее все чаще стали называть матушкой Дарьей. Ее хорошо знали священники и весь клир храма, бывавшие там монахи и многие миряне. Верующие из простых людей все чаще стали прибегать к ней за советом и утешением. У нее появилось даже несколько духовных чад, ничего не предпринимавших без ее слова. Она же посещала в Туле схимонахиню Михаилу, возле которой проводила иногда по несколько дней, все более и более проникаясь любовью к монашескому образу жизни. Дома с дочерьми читала акафисты. Правило свое молитвенное вычитывала одна.

Старшую дочь матушки Дарьи Господь привел в Сергиев Посад, где нашлась для нее работа почтальона. В скором времени удалось ей купить там часть небольшого дома – комнату с пристроечкой, с огородом и сараем для дров. Овражный переулок, где находился этот домик, – вблизи Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Матушка Дарья стала приезжать и подолгу жить у дочери, посещая монастырские богослужения. По благословению старца Наума наместник Лавры игумен Герасим совершил 20 октября 1967 года постриг матушки Дарьи в мантию с именем Досифеи. Это сделалось так незаметно, что даже дочери матушки далеко не сразу об этом узнали.

2

Матушка Досифея целые годы проводила в Сергиевом Посаде у дочери Александры, но иногда вынуждена была уезжать в Киреевск, так как не всегда имела возможность здесь уединяться: в маленькой комнате и в пристройке все время кто-нибудь ночевал – родственники, знакомые, паломники. Александре даже приходилось самой проводить ночи в сарае на дровах.

А в Киреевске у матушки была уединенная келлийка. Соседи ее знали как «бабушку Дашу», а у этой бабушки – схимническая молельня, где нет ничего лишнего: кровать, столик, стул, божница с иконами. На гвозде – плащ-пальто на все сезоны. На полу – три кирпича. Когда бывало холодно, Параскева нагревала эти кирпичи на плите и, завернув во что-нибудь, подкладывала матери под бок.

Она всегда с четками, по большей части в безмолвии и богомыслии, но внутренняя ее жизнь почти никому не была открыта ни в это время, ни потом: эта тайна была явной лишь для Господа. О высоте этой жизни догадывались по случаям прозорливости, которую она проявляла. Многие заметили, что она ничего не говорила просто так И если что советовала – делали. И вот излечивается тяжко больной человек, сходятся рассорившиеся было супруги, кто-то избегает гибели в автобусной аварии. В ее помяннике многие десятки мирских и монашеских имен. Она умела утешить скорбящего. Обличить могла, назвав человеку грехи, которые тот не смел и выговорить.

Монахиня Пантелеймона, келейница матушки Сепфоры, вспоминала, что в первый же день ее знакомства с матушкой (это было в 1975 году), та предсказала ей монашество, но не прямо, а подарив Псалтирь и черный платок. Затем матушка стала учить читать ее по-церковнославянски, поправляла ее ошибки. Исповедоваться посылала в Троицкую Лавру, а потом напоминала грехи, которые на исповеди не были сказаны.

С некоторого времени стало попадаться им что-нибудь оптинское. Сначала появилась молитва оптинских старцев. Потом – написанная в Оптиной жившим здесь на покое в 1883–1885 годах епископом Петром (Екатериновским) книга «Указание пути ко спасению», рукопись которой он подарил обители для издания в ее пользу. «В 1980 году, – пишет мать Пантелеймона, – к нам в руки попала книга епископа Петра "Познание пути спасения", изданная Оптиной Пустынью в 1885 году. Я ее внимательно читала и все прочитанное подробно пересказывала матушке. В некоторых местах она меня прерывала, растолковывая услышанное. Хороших книг еще было мало, и по ее благословению я переписала "Познание…" с некоторыми сокращениями. Этот рукописный вариант труда епископа Петра лег в основу духовного воспитания многих матушкиных чад. Память у нее была удивительная. Она помнила все прочитанное ей, а от своих духовных чад добивалась исполнения прочитанного. Для лучшего усвоения она рекомендовала делать выписки: "Прочтешь, просеешь – и забудешь. А если запишешь, попадется бумажка – и вспомнишь". По ее благословению с Божьей помощью я переписала толкование на Псалтирь, которое она слушала с великим вниманием. Матушка добивалась от нас, ее духовных чад, понимания и Божественной Литургии. Мне пришлось переписывать Часослов и множество акафистов, которые она раздавала окормляющимся у нее православным».

С 1980 по 1984 год матушка Досифея жила почти все время в Сергиевом Посаде. В эти годы она много помогала афонским инокам, приезжавшим за помощью. По ее молитвам находились жертвователи. Она не у всех брала деньги, говоря об иных «Рукой дают, а сердцем жалеют». Просила всех молиться о монахах Святой Горы Афон. Говорила: «Надо, чтобы там был мир».

Александра Дмитриевна, дочь матушки, все свободное время проводила в Лавре. Ее знали все батюшки. У нее была простодушная, детская вера, и жизнь она проводила одинокую, чистую, по иноческому образу. Но когда духовник ее предложил ей принять постриг, то она не согласилась, искренне считая себя недостойной. В последний год своей жизни она тяжело болела и в 1984 году скончалась. Матушка Досифея была в это время в Киреевске и хворала. Дочери ее Параскева и Лидия поехали хоронить сестру.

Матушке было уже около девяноста лет, у нее сильно ослабело зрение. Но ее тянуло в святые обители. В 1988 году, недели через две после прославления преподобного Амвросия, она с келейницей своей монахиней Пантелеимоной посетила Оптину Пустынь, находящуюся в то время все еще в разрухе. «Когда приехали, – вспоминала мать Пантелеймона, – пошли по территории. Она говорит: "Ох, какая же благодать здесь!" Мы обошли все вокруг, прошли по всем развалинам, и я поняла, что она всё благословляет эту обитель кругом». Может быть, матушка предвидела тогда, что вскоре возникнет у нее благодатная связь с великой русской обителью.

В конце восьмидесятых годов матушка Досифея четыре раза побывала в Киево-Печерской Лавре. «Всякий раз мы летали туда на самолете, – рассказывает матушка Пантелеймона. – В самолете «Ил-18» ей уступали лучшие места, глядя на нее с великим уважением. В девяносто с лишним лет, практически слепая, она и виду не подавала, что это ей в тягость. Так ласково и спокойно беседовала со стюардессами, что те приглашали ее на следующие рейсы. А меня укоряла: "Вот ты за меня все боишься, а они – нет". В полете матушка чувствовала себя хорошо и, глядя в иллюминатор, приговаривала: "Здесь-то, видно, и Бог ближе, и Ангелы показываются". Застегиваем ремни, – она спрашивает: «А это еще зачем?» – "Для надежности, от воздушных ям". – "Что ж это, и в небе дорога портится?" Она могла создавать настроение, укрепляя нас, немощных, доброй шуткой и вовремя сказанным словом».

«В Киеве мы останавливались в Покровском монастыре, – продолжает мать Пантелеймона. – Матушка больше всего любила молиться в Пещерах. Там она духом общалась со святыми угодниками… Она вспоминала, как еще пешком ходила в Киев. Помнила расположение мощей, а после Литургии всегда подходили к ней старцы, давали большую служебную просфору, антидор и благословляли. И это всегда. А если бывали на всенощной, то помазать священным елеем подходили к лавочке, и что характерно, там много было сидящих старушек, а ее помазывали одну… В Пещерах мы старались побывать одни – матушка не любила ходить с «экскурсиями». Но случалось, что матушка сама рассказывала про святых».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю