Текст книги "Пиште нужен велосипед"
Автор книги: Ласло Балла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)
– Внимание, дядя Букрич, снимаю… Раз, два, три…
Все в порядке. Готово.
Точно так же я заснял весь цех, а потом самого лучшего рационализатора Бецу, когда он французским ключом подкручивал что-то в реакторе.
– Спасибо. Все снимки сделаны, – объявил я.
– Ты нам карточки потом покажи! – закричали рабочие.
– Обязательно покажу. Все получат по карточке.
Проявлять я пошёл к Лали Дока, потому что дома у нас никаких приспособлений для этого нет. Жалко, что Лали в лагере, он ведь на все руки мастер и здорово бы помог. Но ничего, как-нибудь справлюсь сам.
Дядя Дока встретил меня прекрасно. Сразу же отвёл в ванную, показал бутылки с проявителем и фиксатором и даже предложил помочь.
– Спасибо, не надо. Я сам.
Выключил я обыкновенный свет, включил красный, вложил в проявитель три пластинки и стал ждать. А самого так и подмывает посмотреть, что получилось. Но я даже передержал полминуты, чтобы было наверняка хорошо. И вот вынимаю первую пластинку, подношу к красной лампочке… Ничего не вижу, одна темнота. На второй и на третьей – тоже. Это ничего, подумал я, наверно, из-за красного света, и положил пластинки в фиксатор. Выну из фиксатора и тогда при обыкновенном свете увижу, что получилось. Вынул из фиксатора, посмотрел на свет – ничего. Одна чернота.
Я к дяде Дока.
– Да они у тебя засвечены, – говорит он.
– Как же так? Почему?
– Может быть, слишком большая выдержка… Сколько ты держал?
– Одну двадцать пятую секунды. В закрытом помещении. Снимал пластиночным аппаратом.
– Непонятно, – говорит дядя Дока. – Должно было получиться. Как ты снимал?
Я всё рассказал по порядку.
– …Вставил кассету, потом открыл и навёл на выдержку одна двадцать пятая…
– После того, как открыл кассету?
– Да.
– А объектив предварительно закрыл?
– Нет, не закрыл. Я забыл.
– Вот и засветил. Когда наведёшь изображение на матовое стекло, обязательно закрой объектив. Если вставишь кассету при открытом объективе, непременно засветишь.
Вот тебе раз! Придётся начинать сначала.
Ох как мне было стыдно, когда я выкладывал это папе. Но он ничего. И опять взял на завод.
Пришёл я в цех, а там говорят:
– Молодчина Пишта! Как быстро сделал!
Я еле-еле выкрутился.
– Придётся снимать ещё раз, – говорю. – Резкость не получилась. Станьте, пожалуйста, дядя Букрич, на то же место…
Это было утром, а днём я опять пошёл к дяде Дока и всё проделал заново.
Теперь-то снимки, конечно, получились. Они ещё в проявителе лежали, а очертания уже проступили. Поднёс я пластинку к красной лампочке. Резкость что надо!
Но что это? Что за чёрт! Неужели?..
Тут я просто не выдержал.
У дяди Букрича не было головы. И все остальные были тоже без головы. Нижняя часть получилась, а верхушки не было. Вот это трюк – безголовый!
Выхожу я из ванной, а дядя Дока спрашивает:
– Ну как, получилось?
Я ему показал.
– Мастерски ты их обезглавил.
– Что же мне теперь делать, дядя Дока?
– Первое – не вешать носа. А второе – быть повнимательнее… Ну, рассказывай, как ты делал.
Я опять рассказал всё с начала до конца.
Дядя Дока хмыкнул и говорит:
– Всё было правильно. Должно быть, объектив не в порядке. Ты смотри хорошенько и сравнивай с изображением на матовом стекле. Если не сходится, поставь аппарат на какую-нибудь подставку. Точно заметь, где он стоит, снова сделай наводку на стекло и потом поставь на то же место. Тогда всё получится без объектива.
Прибежал я домой, смотрю в объектив, а он и вправду показывает, как ему хочется. На матовом стекле изображение посредине, а в объективе где-то сверху. А когда в объективе человек целиком, на стекле он без головы.
Ох как скребли меня кошки, когда я об этом рассказывал папе! Хорошо ещё, что поблизости не торчала Аги.
И вот в третий раз прихожу я в цех, а мне кричат:
– Показывай, Пишта, карточки!
Я чуть сквозь землю не провалился…
Зато теперь уже снимки получились! И резкость была как надо, и головы у всех на плечах. Но дядя Дока сказал, что лучше их переснять, потому что композиция плохая.
– Композиция. А что такое композиция?
– На снимке все предметы должны быть распределены пропорционально, чтобы у того, кто смотрит, создавалось ощущение покоя. А у тебя левый угол загромождён: здесь и человек и мощная труба. Зато правый совсем пустой. Теперь посмотри сюда. Этот вентилятор здесь не нужен – из-за него верхняя часть получилась очень тяжеловесной, она давит на нижнюю, а по законам фотографии более тяжёлой должна быть нижняя часть.
– А я и не знал, что так надо.
– Теперь будешь знать. Это важно.
Я всё-таки отпечатал несколько снимков и понёс на завод. Всем понравилось, но я снял ещё один раз.
Вот это были снимки!
Я сразу позвонил в редакцию и вызвал своего корреспондента.
– Отлично, – сказал корреспондент. – Я как раз отправляюсь в ту сторону, по дороге и к вам зайду.
Отдаю ему снимки и вижу, что он доволен. Тогда я решил его удивить. Положил перед ним первые снимки и говорю:
– Эти тоже неплохо получились, но всё-таки я сделал другие, потому что на этих мне не нравится композиция. Видите, какой тяжеловесный верх, вентилятор давит вниз на весь снимок. И левый угол перегружен.
Корреспондент так и выпучил глаза.
Потом вынул шариковую ручку и на обороте каждого снимка написал: «Фото Иштвана Хиди-мл».
КАРУСЕЛЬ, КАТИ И Я
Хорошо, когда есть чего ждать. Хорошо, когда знаешь, что желание сбудется. Только для этого нужно время.
Так получилось у меня со снимками.
Деньги за снимки – у корреспондентов это называется гонорар – я уже заработал. Когда снимки появятся в газете, мне пришлют гонорар.
А вот сколько, я спросить постеснялся. Велосипед стоит сорок семь рублей. Если бы мне заплатили десять, осталось бы собрать тридцать семь. Вот было бы здорово!
Здорово-то здорово, а где взять тридцать семь рублей?
Ладно, придумаю, а пока буду отдыхать.
Ох как жалко, что в городе нет ребят. И ещё две недели не будет. Скучища быть одному. Хорошо бы, чтоб к их приезду у меня уже был велосипед. Тогда мы сразу начнём искать транзистор.
Хоть я и скучал, но время бежало, и совсем незаметно прошла неделя!
Каждый день я с надеждой развёртывал газету и искал свои снимки. Но их долго не было, и не хотелось мне браться ни за какие другие дела. Я целые дни гулял.
В нашем городе есть большой и красивый парк. Все мы им здорово гордимся. Не знал я, чем себя занять, и как-то утром поплёлся в парк.
Прихожу, а там ни души, тихо, пусто. Дорожки выметены чисто-чисто, на зелёных скамейках, на площадке для игр, в летнем театре – никого. Благодать! Немножко странно гулять одному в пустынном парке. А вон карусель; креслица на длинных цепях болтаются так уныло, как будто заскучали от долгого безделья.
Подхожу к карусели. Интересно, как ее запускают? Я катался несколько раз, а какое устройство, не знаю.
В самой серёдке стоит красная деревянная будка. Из будки торчит железный шест, и на нём колесо. Оно вращается. А что в будке? Наверно, машина, потому что когда надо пустить или остановить, карусельщик всегда входит в будку. На двери замок, но дверь прилегает неплотно и через щель можно кое-что разглядеть.
Запускаю я в щель глаза, а там полумрак и ничего не видно. Всматриваюсь, всматриваюсь… Наконец разобрался. На полу стул, а на стене зелёный железный ящик. Стул для карусельщика, а в ящике, должно быть, мотор. Ну конечно. Сбоку две кнопки: одна для пуска, другая для остановки. Жалко, что мотора не видно. Но он в ящике. Вон и здоровенная красная стрела, а внизу какая-то надпись. Наверное, «Опасно для жизни».
Если они предупредили меня, то, честное слово, зря старались – не нужен мне этот дурацкий ящик. И вообще из-за такой ерунды не стоило портить глаза.
Сел я в креслице, потом перебрался в другое, третье. Перебрал все двадцать пять – хотел узнать, какое самое удобное. Все одинаковые.
Потом пошёл смотреть золотых рыбок. Уселся на край бассейна, смотрю, смотрю – ничего особенного. Рыбки как рыбки. Только непонятно, почему они называются золотыми, когда они вовсе не золотые, а красные… И вдруг я увидел ещё кое-что тоже красное. Красное платьице, очень знакомое.
Клянусь копытами – нет, лучше велосипедными колесами, что это Кати!
Ей тоже, наверно, делать нечего, и она пришла в парк. Подошла к карусели, обошла кругом, уселась в креслице, наклонилась вперёд – пробует, не двинется ли машина.
Тут у меня блеснуло: сейчас будет цирк!..
Я, надо сказать, здорово ползаю. Верьте не верьте, но любого следопыта-индейца мог бы за пояс заткнуть.
Отрезал я от куста тонкий и крепкий прут – нет, не затем, чтобы поколотить Кати, – и пополз к карусели. Здорово полз. Если б за ползанье ставили отметки, то даже Сивар, наш людоед, не пожалел бы мне пятёрки! Подполз я под самую карусель, а Кати и не догадывается.
Чуточку потруднее было влезть на помост, но я взобрался с той стороны, где Кати спереди прикрывала будка.
Крался я медленно, тихо, совсем незаметно. Не чихнул и не охнул, не то что тогда, когда – помните? – подбирался к тому негодяю, что украл у Лали транзистор. Вот и будка, и дверь со щелью, а Кати меня не видит. Я просунул прут в щель и как нажму на нижнюю кнопку! А карусель стоит не двигается. Тогда я нажал на верхнюю. Карусель тронулась и медленно-медленно закружилась.
Угу, сейчас будет визг… Но Кати не взвизгнула, не закричала – вот молодчина! – только схватилась покрепче за цепи и оглянулась…
– Это ты, Пишта?.. Зачем ты её пустил? – закричала она, но ни капли не струсила. Аги бы, конечно, визжала.
– Кати, привяжись к сиденью, а то упадёшь, – сказал я, хотя мы с ней и не разговариваем.
Она привязалась. Карусель кружилась всё быстрее, быстрее, а я стоял возле будки и пялился во все глаза.
Двадцать четыре креслица были пустые, и только в одном, двадцать пятом, развевалось, полыхало на солнышке красное платье и мелькало в воздухе, как в воде золотая рыбка. Ух, красотища!
– Я уже накаталась, Пишта! Спасибо! Больше не надо! Останови!.. – закричала Кати.
– Проще простого! – крикнул я в ответ и просунул прут в щель. И для большей важности скомандовал: – Раз, два, три!
Я сказал «три», но карусель не остановилась. Она и не думала останавливаться, считай я даже до тысячи. Что там такое? Может, стоп-кнопка в другом месте? А может, нижняя кнопка туже, чем верхняя, и я слишком слабо её прижал? Кружится карусель, а я не знаю, как остановить. Опять нажимаю верхнюю кнопку, а карусель, проклятая, кружится, и, по-моему, ещё быстрее. Колесо вертелось как бешеное.
– Пишта! Останови! Ты не можешь? Ай! Ай! Зачем ты пустил!.. – всхлипывая, кричала Кати. Теперь-то она, конечно, струсила.
Я ошалело давил то на верхнюю, то на нижнюю кнопку, пот лил с меня градом, а колесо вертелось. Что делать?! Ухватиться за креслице и тянуть изо всех сил назад. Я подпрыгнул, зацепился, а меня как подбросит! Я сразу же отпустил и загремел вниз. Здорово ушибся, даже искры из глаз посыпались. Но хорошо, что вовремя отпустил, а то бы повис и кружился бы на руках вместе с Кати.
А Кати совсем растерялась, заплакала, и я тоже совсем растерялся…
Что делать? Куда бежать? В город за карусельщиком? Но где я его найду? На завод за электромонтёром? А как же Кати? Кати умрёт от страха…
Может, взломать дверь будки? Но чем? Чем?.. Перочинным ножиком?
И тут высоко на столбе, с которого провода протянуты в будку, я увидел большой выключатель.
Я – на столб. Так быстро я никогда ещё в жизни не лазил. Все мои ноги утыкали занозы, от содранной кожи саднило коленки, но я даже не поморщился. Вот выключатель. Я его повернул, и карусель закружилась медленней, медленней и наконец – стоп! – остановилась. Наверно, это был главный переключатель.
Кати соскочила и даже улыбнулась. А потом говорит:
– Покажи, как ты её пустил, Пишта!
Мы подошли к двери будки, и я показал ей две кнопки и прут. Кати заглянула в щель и прочла под стрелой слова: «Опасно для жизни». Глаза у неё, наверно, зорче, чем у меня.
– Знаешь, Пишта, – сказала она, – ведь это не шутка.
А я только рукой махнул. Подумаешь, важность! Рисковать жизнью для меня дело привычное.
Кати хотела идти домой, а я в магазин – посмотреть, стоит ли ещё велосипед, который я уже присмотрел. Пошли мы с ней вместе, идём, разговариваем – в общем, помирились. Придётся теперь здороваться, а Аги будет дразниться. Дурища у меня сестра… Но посмотрим, что она запоёт, когда увидит в газете снимки. Заткнётся, наверно. Не посмеет издеваться над фоторепортёром.
Жалко, что мне нельзя, как Лали Дока, перескочить через класс. А то бы я был теперь в шестом и учился бы в одном классе с Кати.
Посмотрел я на Кати, а у неё какой-то странный взгляд и как-то она на меня поглядывает – стесняется, наверно, что я пятиклассник.
Но потом я узнал, что совсем не поэтому.
Скажите, пожалуйста, у вас так бывает? Выпадает в жизни такой денёк, когда за что ни возьмёшься, всё удаётся. И вдруг какая-то мелочишка всё испортит, и хочется тогда всех убить.
Так было со мной в тот день.
А ведь сначала всё шло как по-писаному, просто лучше не надо.
1. Здорово покатал на карусели Кати, а то, что карусель не сразу остановилась, конечно, не в счёт.
2. Пришёл в магазин, а там велосипед «Прогресс», тот самый, серебристый, который я считал уже наполовину своим.
3. Шёл я, задумавшись, из магазина и налетел на папиного директора. А он был с газетой. Только он собрался меня отчитать, чтобы под ногами не путался, но увидел, что это я, сразу заулыбался и говорит: «Здравствуйте, товарищ фоторепортёр!» А потом показал газету, а там мои снимки и подпись: «Фото Иштвана Хиди-мл.»
Ура! Ура! Я тут же купил газету и помчался домой.
Вбегаю во двор, газетой размахиваю, а на веранде Аги.
– Аги, знаешь, чья ты сестра? Фоторепортёра. Посмотри-ка, вот здесь написано: «Фото Иштвана Хиди-мл.»! – закричал я.
А она губы сморщила и говорит:
– Знаю, знаю, чья я сестра. Знаю, как ты газеты читаешь. Сделаешь дырку и кое за кем подглядываешь. А прямо посмотреть боишься.
А потом выдала такое, что я понял: она мой дневник прочитала.
Свинья! Нахалка!
Я ещё вчера заподозрил неладное. Позавчера, перед тем как заснуть, я спрятал ключик от тумбочки с дневником под левый угол подушки, а утром нашёл под правым. Тогда я подумал, что просто забыл…
А я и не знал, что так крепко сплю. Так вот оно что: пока я сплю, она шарит у меня под подушкой. Целую ночь сидит, как сова, чтобы выкрасть мои секреты…
А теперь, конечно, начнёт звонить, что я…
И тут меня как током кольнуло: Кати всё знает. Недаром она так странно смотрела…
Стыд и позор! Я чуть не сгорел.
Потом я метнулся к Аги, чтоб разорвать её в клочья, но она скользнула за папину спину.
Что теперь думает про меня Кати?
И тут, как назло, ввалились к нам Петер и Кати. Кати, конечно, говорит:
– Привет, Пишта!
Я, конечно, в ответ ни звука и пулей вылетаю из комнаты. А дурища Аги вслед кричит:
– Ты бы лучше газетой закрылся!..
Лёг я вечером спать, а ключ от тумбочки с дневником припрятал в такое место!.. Пусть теперь Аги попробует взять.
Но она уже всё равно знает.
НОВОЕ ЗАДАНИЕ
Ух как я обозлился! Зато назавтра выпал денёк что надо. А Кати… Да ну её! Пусть думает про меня что хочет, мне, как говорится, до фонаря.
Помните, сколько я натерпелся, когда изобретал карбамидную смолу? Я уже думал, что никогда-никогда не будет у меня велосипеда.
А события развивались так быстро, что я не успевал их записывать в дневник.
Так вот. Приходит в тот день папа домой, рассказывает маме про совещание, на котором он был с директором, – они с директором старые знакомые, когда-то в одном институте учились. Потом мы сели обедать. Посмотрел я на папу, а лицо у него сплошная таинственность. Я сразу насторожился – знаю, что это ведь неспроста. После супа папа вдруг говорит:
– Директор завода просит тебя зайти к нему, Пишта.
– Меня?!
– Да, да, тебя.
– А зачем?
– Не знаю. Он сам тебе скажет. – И папа улыбнулся в усы.
Аги даже глаза закатила. Удивляйся, удивляйся, нахалка! Будешь знать, как в чужих дневниках копаться. В тебе вот никто не нуждается – так тебе и надо!
Белобрысый вахтёр, наверно, знал, что меня вызвал сам директор. Он так распахнул ворота, что через них свободно прошёл бы целый полк. Готов дать руку на отсечение: будь со мной сейчас Моржи, он бы и её пропустил. Но Моржи к директору я не взял.
Папин директор подал мне руку, усадил за стол и спрашивает:
– На что ты собираешься истратить деньги, которые заплатит газета?
Сперва я чуть-чуть помялся. Всё-таки это тайна. Открывать или не открывать? Потом решился:
– Я вам скажу. Только, пожалуйста, не говорите папе. Это сюрприз… Я хочу купить велосипед.
– Молодчина. Очень хорошо, что ты сам зарабатываешь на велосипед. Но почему бы все-таки тебе не попросить об этом папу? Он бы, наверно, купил.
– Папа бы, конечно, купил. Но… знаете, появились некоторые осложнения.
– Ты рассуждаешь, как взрослый… Осложнения… понятно… Плохие отметки в табеле?
Я ведь отличник, а отличникам всегда неприятно, когда про них говорят, что они неуспевающие.
– У меня не бывает плохих отметок, – сказал я сдержанно, но немножко с обидой. – Иногда попадётся четвёрка, да и то за ответ, а в табеле одни пятёрки. Совсем другая причина… личная.
– Ладно, не обижайся, – сказал папин директор. – Я ведь не знал, что ты отличник. Раз причина личная, виноват. Я совсем не желаю копаться в твоих личных делах. У меня к тебе просьба.
– Просьба?
– Вот именно. Мы хотим повесить в клубе фотовитрину, в которой было бы отображено развитие химической промышленности. Вот книга. В ней много отличных фотографий и диаграмм, касающихся нашей промышленности. Их надо переснять, наклеить на картон и сделать к ним подписи. Ты тушью буквы писать умеешь?
– Да я лучше всех пишу в классе! Я и для нашего класса, и для «бэшек» пишу все учебные таблицы и правила поведения в школе.
– Прекрасно, – сказал папин директор и почему-то улыбнулся. – Переснимешь диаграмму, наклеишь на картон, напишешь текст – словом, оформишь витрину целиком. Договорились?
– Конечно, договорились. Мне это самому интересно, потому что я тоже буду химиком.
Тут папин директор ещё раз улыбнулся и говорит:
– Знаю, знаю. Твой конёк – карбамидные смолы.
Ну и папа! Всё на заводе рассказывает!
Я надулся и покраснел. А директор говорит совсем примирительно:
– Ты не смущайся, так и надо. Никто не рождается готовым специалистом. Чтобы стать химиком, надо долго, прилежно учиться. Очень хорошо, что ты интересуешься химией и собираешься ею заниматься… Ну ладно, мальчик. Теперь будь здоров, у меня дела. Ступай к главному технологу, и вы с ним всё подробно обсудите. Сроку тебе даётся неделя.
– Будет сделано! – сказал я бодро и пошёл к главному технологу.
ДВА ВЕЛОСИПЕДНЫХ КОЛЕСА В КАРМАНЕ…
Просыпаюсь утром, и опять у меня великий день.
Перевод пришёл из газеты!
Семнадцать рублей и тридцать копеек. Это два велосипедных колеса. Ура! Осталось заработать раму, седло и все остальные части – всего тридцать рублей. И ещё 30 копеек останется.
Правда, без маленькой заковыки не обошлось. Перевод прислали на моё имя. А я-то человек ещё беспаспортный и никто мне денег не выдаст. Пришлось просить папу получить деньги. Он, конечно, очень удивился. Потом мы вместе отправились на почту. Я иду и волнуюсь: вдруг что-нибудь не так? Но зря волновался, всё прошло как по-писаному. Выдали папе деньги. Он отдал их мне, ушёл по своим делам.
А я домой иду и размышляю: почему семнадцать рублей и тридцать копеек, а не ровно семнадцать или восемнадцать?
Вдруг вижу плакат. Там написано: «30 копеек», и нарисованы две монеты – «20» и «10». Интересно, что это значит? Сейчас посмотрим.
Плакат был натянут на автомашину. Стал я его читать. «Последний день продажи билетов денежно-вещевой лотереи! Завтра розыгрыш! Покупайте билеты! За 30 копеек вы можете выиграть ценные вещи или крупную сумму денег».
А у меня лишних тридцать копеек. Наверно, мне их прислали на счастье, чтобы купить лотерейный билет – а вдруг выиграю! Стою и читаю названия выигрышей… Велосипед тоже есть. Но велосипед мне выигрывать неохота – ведь тогда все труды мои пропадут даром. Вообще-то и велосипед неплохо, а на заработанные деньги можно купить фотоаппарат.
Покупать или не покупать?
Я взял да купил.
Отхожу от автомашины, и вдруг навстречу идёт… Лали Дока! Это он уже из лагеря вернулся. Значит, я неверно высчитал время…
Было нам с ним о чём поговорить. Я ему сразу всё выложил: все свои приключения, планы… А потом говорю:
– Главное, иметь велосипед. А когда будет велосипед, мы найдём твой транзистор!
Потом показал семнадцать рублей и лотерейный билет.
– Вот два велосипедных колеса. А если выиграет билет, то хватит и на всё остальное.
Наконец рассказал про фотовитрину.
А Лали говорит:
– Здорово. Витрину мы сделаем за три дня. И у нас ещё останется время. Давай завтра пойдём в разведку.
Все мои друзья из ХВС приехали вместе с Лали, и мы все вместе пошли на гору, где украли транзистор. В этот день разыгрались крупные военные действия, в которых главную роль играла Моржи. Поэтому я передаю ей перо – пусть она сама расскажет, как всё было.
Слушайте Моржи.
СТРАШНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ
Мой хозяин уже говорил, что в тот день, когда он купил лотерейный билет, вся наша шайка-лейка ХВС в полном составе отправилась на гору, где меня тот гадкий мальчишка огрел по спине насосом и где я потом сломала ногу.
Скажу вам по совести, тяжёлые воспоминания нахлынули на меня, когда подошли мы к подножию горы. А когда побрели по тропинке вверх, нервы у меня так расходились, что все четыре ноги задрожали. Наверно, от воспоминаний, решила я, но вскоре поняла, что воспоминания тут ни при чём. Просто я учуяла, что меня ждёт, – ведь у нас, у собак, инстинкт развит очень сильно.
Ну вот. Идём мы, взбираемся по горной тропе, а я с каждой минутой становлюсь всё злее и уже чуть не лопаюсь от злости. Эх, попадись мне тогда тот тип, попомнил бы он мои зубы!
Я иду, прижимаю нос к земле. А маленький Адам[7] говорит:
– Правильно делаешь, Моржи. Нюхай, нюхай, может, и нападёшь на след.
Я, конечно, обнюхивала всё, что попадалось мне на пути, но запаха вора не было. Ух какой это противный запах! Мне хоть тысячу запахов дай, я его всё равно узнаю.
Вдруг я чувствую что-то подозрительное. Вижу огромный гриб. Ага, вот откуда идёт запах… Хорошенько разглядываю. Нет, это не боровик, меня не проведёшь. У этого ножка длиннее и тоньше, и шляпка не совсем такая. Это гриб ядовитый. Видите ли, мы, собаки, прекрасно знаем грибы и используем их для разных целей. Некоторые грибы, например, едим, чтобы не болел живот… Но я отвлеклась. Так вот, тот тип, наверно, тоже увидел, что гриб ядовитый. Потому что он его не сорвал, а только тронул и… оставил на нём свой запах.
И я напала на его след.
Пока я исследовала гриб, мои товарищи по ХВС ушли вперёд.
Я стала их громко звать к себе. Мой хозяин услышал зов, сразу же обернулся и спрашивает:
– Что случилось, Моржи?
А я стою возле гриба и лаю.
– Это несъедобный гриб, Моржи, – говорит мой хозяин. – Он только с виду как будто боровик, на самом деле ядовитый. Не ешь его, Моржи, а то отравишься. Собака, которая работает в ХВС, обязана разбираться в грибах.
Мне стало досадно. Как мог мой хозяин подумать, что меня, ветерана ХВС, первый же хитрый ядовитый гриб может ввести в заблуждение? Я даже хотела обидеться. Но времени не было, потому что товарищи не понимали, чего я от них хочу, и мне пришлось побежать назад – в ту сторону, куда вёл след.
– Смотрите, ребята, Моржи побежала назад! – закричал один шестиклассник, имени которого я не знаю. – Чего это она?
Тогда я опять остановилась и давай их звать.
– Оставь нас в покое, Моржи, – говорит Яни Адам. – Занимайся своими делами, а нам играть с тобой некогда.
Я ещё взвизгнула несколько раз, но они ни в какую – не хотят возвращаться. Пойду по следу одна, решила я. Потом слышу, говорит мой хозяин:
– Посмотрите, ребята, как далеко ушла Моржи.
А Банди Боднар его успокаивает:
– Ничего, догонит.
Ну, как хотите. Прижала я нос к земле и так добрела до реки.
Ага, вот здесь он сидел, на этом камне, потом пошёл дальше, мимо кустов малины. От малиновых кустов тоже несло отвратительным типом – он, наверно, обрывал и ел сочные красные ягоды. А я не люблю малины; по-моему, хрустящая цыплячья кость намного вкуснее. Это я так, для сведения… Потом он прошёл по каменистому берегу.
В общем, я шла по следу, не сворачивала ни вправо, ни влево, хотя раза два мне очень хотелось отклониться.
Представляете, иду и вижу под камнем совсем дряхлую, ленивую землеройку. Вы ведь знаете, как я ненавижу крыс. А землероек просто не перевариваю. Стоит мне встретить в лесу землеройку, я сразу начинаю рычать, хватать её зубами, а резцы у меня такой остроты, что сошли бы за долото в мастерской моего хозяина. В особенности надоели мне водяные землеройки, вот такие, как эта. Я в жизни не встречала более нахальных обжор! Они вскакивают на спины рыбам, как кавалеристы на коней, и выедают им глаза и головной мозг. «Я вам сейчас покажу, как объедаться рыбьими глазами!» – всегда говорю я. Среди местных землероек я пользуюсь недоброй славой, но считаю нужным её поддерживать. Стоит мне только появиться в лесу, как все землеройки пускаются врассыпную: кто спрячется в дупло, а кто притаится на дне ручья. А эта наглая старуха сидит не шелохнётся и смотрит на меня плоскими трусливыми глазками. Она наверняка думала, что я приму её за мышь – они и правда похожи на огромных чёрных мышей, – и не стану унижать себя погоней за мышью: дескать, пусть этим занимаются никчёмные кошки… Но я, известно, стреляный воробей, меня не проведёшь, я мигом отличу землеройку от мыши, не то что тупоголовая комнатная собака. Я этой твари сейчас покажу! Гррр! – и я рванулась, чтоб броситься на неё, но в ту же секунду вспомнила, что занята другим очень важным делом – держу след.
Представьте, какая нужна сила воли, чтобы не броситься на землеройку…
А след вёл прямо на ту лужайку, где украли транзистор моего товарища Лали Дока. Видно по всему, что этот тип всегда устраивает здесь привал.
Остановилась я у края лужайки, обнюхиваю воздух, чтобы взять поточнее направление, и вдруг… От неожиданности у меня даже сердце остановилось.
Что-то мягкое и тяжёлое ка-ак прыгнет с размаха мне на шею! Я даже к земле пригнулась. И в ту же секунду чьи-то острые когти ка-ак вопьются мне в спину!
Дикая кошка! Наверно, та самая, с которой дрались Банди и Лали.
«Прощай, жизнь… – пронеслось у меня в голове. – Пробил, Моржи, твой смертный час. Ты славно сражалась с крысами, ты убивала землероек, но чтобы победить дикую кошку, надо быть крупной собакой – легавой или овчаркой. В прошлый раз, защищая честь ХВС, ты стала калекой, теперь наверняка станешь трупом…»
Но в следующую секунду я поняла: да ведь это всего-навсего кошка. Пусть она здоровущая, как слон, и сильнющая, как бегемот, но ума у неё не больше, чем у облезлого котёнка.
Больно мне было ужасно – эта тварь так меня сжала, как будто железными тисками, и когти, как вилы, вонзила в спину…
Она, наверно, думала, что я сдамся без боя и буду тихо дожидаться, пока она перегрызёт мне шею.
Только я не из тех, это все знают. И я давай отбиваться. Вьюсь, верчусь, вырываюсь… Вдруг изловчилась, голову повернула и прямо перед зубами вижу брюхо, противное и очень чувствительное кошачье брюхо. А ну-ка, зубы, не подведите!
Ка-ак я её кусну!
Крыса бы, конечно, мигом загнулась, а этой хищнице всё нипочём – она только мяукнула, как бездомная кошка, когда той на хвост наступят. Мяукнула и на секунду меня выпустила.
А мне только секунду и надо – я нырк в терновые кусты. А там шипов, там колючек тьма-тьмущая! Колятся больно-пребольно, а мне начхать! Потому что после когтей дикой кошки колючки терновника просто подушки пуховые. Знаете, бывает и так, что маленький рост здорово помогает. Вот я и прижалась в кустах, а здоровенной хищнице туда не пролезть.
Ёрзала я там, ёрзала и наконец нашла местечко, где кругом густые колючие ветви – защита лучше не надо. Ну-ка, кошка, попробуй достань! Кошка – дура, она решила, что запросто выковыряет меня оттуда. Хотела бы я знать, чего она ко мне привязалась? То ли из-за своей мерзкой, коварной натуры, то ли по злопамятству: затаила злобу на моих друзей, а на мне вымещает… Пробует она за мной проползти, а ветки не пускают. Тогда она вытянула лапу, когти на ней здоровущие, – вот сейчас схватит и вытащит.
А я её за лапу – цап! – и как вонжу зубы в самую мякоть, которая под когтями. Теперь попробуй, вытащи!
Ну и силища, скажу вам, у этой твари – прямо-таки бегемотная!
Как она дёрнет лапу назад, я еле-еле на ногах удержалась, а все-таки лапу не выпустила. Зато двадцать, а то и больше колючек впились мне в спину. И пошла эта хищница меня причёсывать терновым гребешком, да так, как никогда не суметь моей хозяйке Аги.
Пропаду, ей-богу, пропаду… Не выдержу. Если она не кончит, через несколько минут я уже буду не собака, а сырая котлета. Что делать, выпустила я её лапу, но здорово её расписала! Кровь так и хлещет, и колючки, как у ежа, торчат.
Отступила хищница и задумалась. А я времени не теряла: забилась в самую гущу кустов и стала слизывать кровь, потому что от запаха крови кошки особенно свирепеют. Сижу, тяжкие раны заживляю, а она давай мотаться вокруг – стережёт, чтобы я не улепетнула. А я улепётывать и не думала, я ведь знала, что она меня в два счёта догонит.
Но не торчать же в терновнике до скончания века!
Принялась я думать.
И вдруг кошки не стало. Смотрю, смотрю – нигде не вижу.
Только собралась я облегчённо вздохнуть, вдруг слышу над головой шорох. Стрельнула я вверх глазами, а там, на ветке ольхи, эта тварь.
Ползёт и ползёт, вот-вот прыгнет мне прямо на шею. Ух хитрющая, гадина!
Ну, Моржи, держись! Докажи на деле, что ты член ХВС!
Секунду мы мерялись взглядом, потом она ка-ак прыгнет! Но у меня тоже в голове не солома. Схватила я зубами толстый терновый прут, пригнула к земле, да ка-ак отпущу! Прут сработал как пружина – отскочил и закачался. А кошка от неожиданности в сторону шасть – и мимо меня. Мне бы как раз дать стрекача…
Но тут мне повезло.
Застряла кошкина голова в колючках накрепко. Так ей и надо, пусть причешется. Стала она башку выдёргивать, да только ещё крепче запуталась. Ну, Моржи, теперь не зевай, принимайся за дело. А лапой я действовать могу.
Подползаю сбоку, где она барахтается, и – цап-царап! – ка-ак огрею её по башке! А там её хитрые, злые глаза так и горят, так и сверкают. Я подскочила и по этим глазам ка-ак дам, ка-ак дам! Так её вздула, что даже на душе полегчало. Она мяукать, визжать – видно, от моей трёпки на один глаз окривела. Потом выдернула башку и давай бог ноги.
