Текст книги "Пиште нужен велосипед"
Автор книги: Ласло Балла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Вишу, болтаюсь между землёй и небом и шевельнуться боюсь до ужаса, потому что если хлопнусь не на дорогу, а чуть в сторонку, то запросто сорвусь в ущелье. Ух и страшно мне было! А что делать, не знаю. Вот и вишу…
А Моржи решила, что я с ней играю – стоит, улыбается, смотрит наверх и виляет хвостом.
Я ей кричу:
– Отойди, Моржи! Беги! Я сейчас загремлю и раздавлю тебя насмерть! Или искалечу. И мы оба будем калеки…
А она не отходит, хоть тресни!
Тут я изловчился, сзади кое-как дотянулся руками и ухватился за ветку, на которой висел. Еле-еле вскарабкался, сел. Ух, отлегло!.. А соскользнуть по стволу на землю для меня раз плюнуть. А Моржи как стояла, так и стоит, хвостом помахивает, как будто не понимает, что была на волосок от смерти.
Я остался целёхонек, только штаны разодрал. Но, как сказал папа, наука требует жертв. Он тогда работал над смолой Ф-40 и целыми днями не выходил из дома. А мама ему говорит: «Мы живём, как отшельники». Вот тогда-то он и сказал: «Наука требует жертв». И убедил маму. А вот чем мне её убедить, когда она увидит мои изодранные штаны?..
Лечу и вдруг зацепился штаниной за нижнюю ветку.
Пошёл я домой и думаю: теперь мои штаны относятся к просвечивающим предметам. Как-то раз на уроке тётя Пирошка вызывает Шани Саса и спрашивает, какие он знает просвечивающие предметы. А Шани и говорит: лестница, печная труба, дырявые штаны.
Дома я спрятал свой «просвечивающий предмет» подальше. Пока мама до него доберётся, я, может быть, стану известным человеком, и тогда меня не будут ругать…
Вот с каким трудом добыл я смолу.
Зато с мукой никакой муки не было – я её просто взял у мамы.
Сказал, что буду варить клейстер, и, в общем-то, не соврал, потому что сначала я на самом деле сварил клейстер, а потом уже смешал со смолой. А клейстер я делал и раньше и тоже у мамы просил муку.
Оставались одни каштаны. Летом их, правда, не бывает, но я уже знал, где их взять.
Есть у меня приятель, зовут его Кáрчи. Он наш сосед. В сентябре он пойдёт в первый класс, но он такой смышлёный и шустрый парнишка, что одно удовольствие с ним дружить. А Карчи гордится, что я с ним вожусь, и страшно меня любит, потому что я всегда чиню ему игрушки. Вот у этого малыша я каштанами и разжился. Осенью он их столько собрал, что спроси я хоть целую корзину, у него останется больше.
– Послушай, старик, – говорю я Карчи, – отвали корзинку каштанов. Мне они до зарезу нужны.
Карчи, душевный малый, рад был мне удружить.
– Бери сколько хочешь, Пишта, – сказал он.
И я взял.
Он помог мне отнести их домой, а я подарил ему своё самое лучшее цветное стекло – в него как посмотришь, всё кругом кажется светлым и солнечным даже в самый ненастный, пасмурный день. Карчи тут же один глаз сощурил, ко второму прижал стекло и уставился на дорогу. Потом, страшно довольный, ушёл. А я тоже был рад: наконец-то есть у меня всё необходимое для работы сырьё.
УДАЧА ИЛИ НЕУДАЧА!
Ну вот, смола в реакторе загустела, как говорят на заводе, достигла нужной консистенции. Наступает великий момент…
Я выключаю плитку, берусь за ручку и снимаю с плитки реактор. Мой лаборант Моржи следит за каждым моим движением – её, наверно, очень интересует опыт. Я выливаю загустевшую массу в противень, чтобы она остыла. В ту же минуту Моржи вырастает у противня – здорово она интересуется! – похаживает вокруг, виляет хвостом. И вдруг – цап! – лизнула… Лизнула с краю, где масса уже чуть-чуть остыла.
Ой, как невкусно!.. Моржи скроила такую гримасу, что даже мне стало кисло. Эх, Моржи, Моржи! Какой же из тебя лаборант! Так вот почему ты вертишься под ногами. Ты только притворялась, что интересуешься опытом, а на самом деле думала, что я варю тебе ужин! Значит, ты просто чревоугодница… Тебе бы только брюхо набить, а на науку наплевать… Ай-ай! Но больше этой массы не ешь.
И я поставил противень повыше, на балку.
Минут через пятнадцать смола уже не бурлила и не дымилась. Наступил самый интересный момент.
Снял я противень, смотрю – масса густая-густая, но сосновая смола почему-то не растворилась и держится маленькими крупинками. Ну и пусть. Наверно, так и надо.
Я взял щепку и набрал немножко клея. Потом мазнул по листу бумаги и прижал листок к стене. Он не упал. Приклеился!
Ладно. Но я ведь изобретал не бумажный, а древесный клей. Ну-ка, попробуем. Взял две щепки, намазал массой и склеил.
Держатся!..
Ура! Удача!
Считайте, что велосипед у меня в кармане. Правда, придётся чуть-чуть обождать, потому что на папином заводе премии выдают в конце месяца.
Но теперь уже можно смело рассказать про изобретение.
Я еле дождался, пока придёт папа.
Наконец он пришёл. Уселся на веранде с газетой, а я придвинул к нему противень со смолой и говорю:
– Как ты думаешь, папа, это что?
Папа долго смотрел на массу, потом понюхал, проткнул спичкой и таким неуверенным голосом говорит:
– Не знаю, право. Может быть, мармелад из айвы?
Я давай хохотать. Я так смеялся, что дом задрожал.
– Папа, папочка! Вот здорово! Мармелад… Ха-ха-ха! Это же новый вид карбамидной смолы Х-1.
– Какой новый вид? Какая Х-1?
– Очень просто. Хиди-один. Я изобрёл новую смолу.
– Что?
– Не веришь? Сейчас напишу формулу!
– Это любопытно. Ну-ка!
На столе лежал коробок со спичками, я схватил его и давай писать чёткими прописными буквами:
См3 Кшт2 Кл.
Папа прочёл и покачал головой:
– Такой формулы я не знаю.
– Конечно, не знаешь. Потому что до этого дня такой смолы ещё не было.
– Вполне возможно. А ты объясни свои обозначения.
– Проще простого. См3 – это три доли смолы.
– Какой смолы?
– Какой? Самой обыкновенной. Которая из сосен капает.
– Так. А дальше?
– Кшт2 – две доли толчёного конского каштана. А Кл – одна доля клейстера.
Я кончил. Сейчас папа должен вскочить и засыпать меня вопросами. Я жду, а он и не думает вскакивать. Я удивляюсь, а он сидит и хмурится. А потом говорит:
– Я предупреждал тебя, Пишта, что ты ничего не поймёшь. О чём я тогда говорил? Хм, с чего бы начать… Слушай. См3Кшт2Кл – это не формула.
– Не формула? А почему?
– По многим причинам. Во-первых, маленькая цифра внизу обозначает не количество долей какого-либо вещества в соединении, а количество атомов элемента в одной молекуле вещества. Но ты ведь не знаешь, что такое молекула и атом.
– Атом знаю. Есть атомная бомба.
– Атомная бомба, к сожалению, есть. Но всё это не так просто, как тебе кажется. Атом – это одна из самых малых частиц вещества, при взрыве которой высвобождается чрезвычайно мощная энергия. Вот эта энергия и придаёт атомной бомбе разрушительное свойство. Молекула же – такая частица вещества, которая состоит из нескольких атомов. Когда нужно обозначить, сколько атомов какого-либо элемента входит в состав молекулы определённого вещества, внизу пишется маленькая цифра.
– Ладно, папа. Тогда можно без цифр. См Кшт Кл. Законная формула.
– Совсем не законная. Потому что смола, каштан и в особенности клейстер – вовсе не элементы. Они не могут быть составными частями химического соединения, и поэтому их нельзя обозначать буквами.
– А что такое элемент?
– Вот видишь, ты даже этого не знаешь, а между тем берёшься за составление формул. Элемент – не соединение разных веществ. Элемент – это такое вещество, которое в чистом виде существует в природе. Например, уголь, сера, медь, железо. Эти элементы, существующие в природе, обозначаются одной или двумя латинскими буквами: С, S, Cu, Fe. Когда атомы таких элементов образуют новое вещество, получается соединение, которое обозначают буквами входящих в него элементов. То, что сделал ты, – не химическое соединение, а механическая смесь. В твоём составе произошло не соединение атомов элементов, а лишь смешение молекул. Сосновая смола – это не элемент, она сама состоит из нескольких элементов. Ты понимаешь?
– Понимаю. Формула не получилась, а смола всё равно получилась.
– Смола получилась. И ты сможешь ею прекрасно наклеивать марки. Потому что в каштанах, а тем более в клейстере, достаточно клейкого вещества. А вот для прессовки мебельных листов твоя смола не годится. Она недостаточно прочна, чувствительна к влаге и медленно сохнет. Ну, а что касается клейстера, то он, как и казеин, отнимает у пищевой промышленности ценный продукт питания.
– Значит, от моей смолы нет никакой пользы?
Тут папа улыбнулся и погладил меня по голове:
– Польза есть, сынок. Раз уж ты сейчас взялся за эксперименты, возможно, в будущем наступит день, когда твои открытия принесут пользу.
– А премия будет?
– Безусловно.
Это не утешение, подумал я, потому что велосипед мне нужен сейчас, а не через десять лет…
Приуныл я тогда ужасно.
А ночью увидел сон. Будто бы идёт тот тип, через плечо у него перекинут ремень, а на ремне транзистор. Он садится на серебристый велосипед, потом увидел меня и как дунет. Но у меня тоже велосипед, я вскочил на него и полетел. Вот-вот догоню. Вдруг вижу: подо мной не велосипед, а консервная банка с клеем Х-1. Еду я, удивляюсь, разглядываю клей. Пока я разглядывал, вор скрылся, а я стал приклеивать банку с клеем к мушиной коробке Шани Саса.
Для другого моя смола не годилась.
Эх, почему мы не учим химию хотя бы с четвёртого класса?
Я СТАНОВЛЮСЬ ВЕЛОСИПЕДИСТОМ
БЕССИЛИЕ
Какой я дурак, что завёл разговор про смолу в открытую на веранде. Где-то неподалёку копошилась Аги и слышала каждое моё слово. Тогда она, правда, ничего не сказала и потихонечку убралась, как будто её и не было. А сама дожидалась случая, чтобы можно было съязвить.
И случай подвернулся довольно скоро.
Я был дома, а у нас опять собрались три подружки: Аги, Кати и Петер.
Сижу я в комнате, газету читаю. Знаете, как? Держу перед глазами развёрнутую газету и как будто читаю, ничего не замечаю. А на самом деле в газете дырка. И через дырку всё видно, что там в соседней комнате. Вот сидит Кати, как раз напротив. Вообще-то она на меня никогда не смотрит, но теперь через дырку я вижу, как она несколько раз посмотрела. Ей, наверно, нравилось, что я, как взрослый, читаю газету.
Вдруг Аги говорит:
– Девочки, смотрите: Пишта просвещается.
Ух, до чего противный характер у Аги! Вообще-то я её ненавижу, но это она сказала очень кстати, я её мысленно даже поблагодарил.
И тут же раздаётся голос Петера:
– Он, наверно, детскую страничку читает. Ведь сегодня четверг.
А в нашей газете и правда по четвергам бывает детская страничка, и как раз был четверг.
Я как будто ноль внимания на дурацкую болтовню. Очень надо перед девчонками унижаться! Самое лучшее сделать вид, что не слышишь.
А они там шепчутся и хихикают. Потом что-то упало на пол и вроде бы треснуло. А Аги как закричит:
– Пишта, Пишта, иди скорей! Может быть, ты поможешь!
Вот так, думаю я: сперва издеваться, а теперь тебе помогай. Посмотрим.
Вхожу с самым что ни на есть равнодушным видом.
Вижу, лицо у Аги расстроенное…
– Посмотри, Пишта, что я наделала. Расколола Катину шкатулочку. Ты не сможешь склеить?
Я повернулся к Кати. А она на меня не смотрит, что-то на столе разглядывает, хотя шкатулка её. Непонятно. Беру я шкатулку, рассматриваю. Это, конечно, не карбамидная смола, а какая-то дрянная пластмасса – чуть стукнулась и сразу же раскололась. Но склеить её плёвое дело. Ладно, сделаю.
– Не стоит из-за такой ерунды расстраиваться. Склеить её – одна минута, и будет лучше, чем новая, – говорю я небрежно, со знанием дела.
А они молчат. И такая тишина, что я вмиг понял: сейчас какую-нибудь свинью подложат.
Начинает эта нахалка Петер и говорит таким гнусавым-гнусавым голосом:
– Склеишь? Вот хорошо! Конечно, клеем Х-1?
А заноза Аги добавляет:
– А пока будешь клеить, поиграй на тарогато. Говорят, от этого лучше клеится.
Что я должен был сделать? Конечно, швырнуть шкатулку на стол и, хлопнув дверью, выйти из комнаты. Но я человек воспитанный, а воспитанные грубостей себе не позволяют. Поэтому я без грубости взял да и двинул Аги так, что она шкаф продавила. Папы-то дома не было, и я мог с ней расправиться безнаказанно. Хотелось мне вздуть ещё Петера, руки так и чесались. Но я человек вежливый, посторонних женщин не трогаю, и я показал ей язык. Только тут уж я постарался, на всю длину высунул. На Кати я не смотрел, но, по-моему, ей понравилось, как я ловко разделался с Аги.
Здорово допекли меня девчонки, да вдобавок ещё перед Кати. Вот когда я почувствовал себя по-настоящему несчастным. Позор, позор!.. И все труды пропали даром. Я чуть шею себе не сломал, пока собирал смолу, а эти две занозы с ходу меня осмеяли. Я себя не жалел, чтобы сделать полезное дело, потел над реактором, а они в это время в реке купались, в прохладной водичке плескались и на солнышке жарились. А главное, уплыл от меня велосипед.
Я был раздавлен, никого не хотел видеть и не желал, чтоб другие глазели на меня.
Пошёл я в сарай, уселся на чурбан – свой бывший лабораторный стол, – посмотрел на железный хлам, на свой бывший реактор, взял свою смолу, размазал по банкам, а из каштановой кашицы скатал небольшие шарики.
Потом пришла Моржи, молча уселась у моих ног и зажмурила глаза.
Она тоже расстроилась и чувствовала, как и я, полное бессилие. Ей, наверно, было жалко, что кончилась её лаборантская служба.
КАРЧИ ОТКРЫВАЕТ ЗАВОД
Неприятно было у меня на душе. И душу отвести не с кем – ведь легче, когда кому-нибудь всё расскажешь.
Были бы здесь мои друзья из ХВС…
А делиться с девчонками… Нет уж, спасибо. Чтоб они ещё больше смеялись. Моржи, конечно, настоящий друг, ей можно выложить всё, но это такое чисто человеческое страдание, которое человеку понятней, чем собаке…
Сижу я, страдаю и вдруг слышу голос малыша Карчи. Карчи разошёлся в своём саду и сгоняет кур с клубничной грядки. Слышно, как одна курица закудахтала и перелетела на наш двор. Карчи за ней и тоже через забор – зачем ему калитка! – и давай её ловить. Наседка – в сарай, Карчи за ней, а через секунду он загнал её в угол, и она закудахтала и захлопала крыльями в его руках. Поволок её Карчи домой и увидел меня:
– Привет, Пишта. Что это у вас там такое?
– Ничего особенного, старик. Просто я здесь работал, изобретал новую смолу.
– Здорово! Сейчас отнесу домой наседку и приду посмотреть. Ладно?
Через минуту Карчи вбежал в сарай и, разинув рот, стал рассматривать цех по производству смолы. А я даже чуточку загордился, потому что Карчи так уставился на мой бывший реактор, как будто увидел чудо.
– Не найти мне ни одного каштана, самого малюсенького, если твой реактор не такой, как настоящий! – объявил Карчи.
Я чуть не растаял от удовольствия и показал ему цех в действии: положил сырьё, налил воду в паровой кожух, включил плитку. А Карчи стоит ахает, охает и очень удивляется, отчего это я нос повесил.
Тут я Карчи всё выложил: как изобретал новый вид смолы для мебельной промышленности; как с помощью карбамидной смолы можно прессовать стружку…
– Ну, а моя смола для этого не годится. Реактор работает что надо, а смола не годится.
– Ещё чего – не годится! – решительно заявил Карчи, как будто он главный инженер на мебельном комбинате. – Дай мне твою смолу, и я такой лист спрессую, что все сразу попáдают.
Карчи думал, что я устроил завод для игры, а не для серьёзного, взрослого дела.
Я не стал ему ничего доказывать: пусть играет с моей смолой – мне-то она ни к чему.
Ух и заблестели у малыша глазёнки, когда я подарил ему смолу!
– Ура! Ура!.. – закричал он, а потом вдруг задумался. – Пишта, а Пишта, – говорит он так несмело и нерешительно, – а можно попросить у тебя ещё кое-что?
– Проси и не бойся, старик!
– А… можно… поиграть в вашем сарае? Он очень подходит для фабрики прессованного листа. И ещё, Пишта… Можно, чтоб Моржи была учеником? Без учеников не бывает настоящей фабрики.
Да что мне, сарая жалко? Пусть играет. Я с ним тоже потом повожусь. Но Моржи…
– Вот что, старик, – говорю я ему. – В сарае играй сколько хочешь, а Моржи… По-моему, она не захочет в ученики, потому что у меня она была лаборантом. Знаешь что? Возьми Эмми. Пусть Эмми будет учеником.
Карчи почесал в затылке и говорит:
– Эмми не ученик, потому что она «машина». А Моржи пусть будет главный инженер, ни капельки не жалко…
И вот мой цех карбамидной смолы стал фабрикой прессованного листа.
Карчи притащил кучу стружки, а потом привёл «машину» – трёхлетнюю Эмми, которая тоже по соседству живёт. Я уже почти догадался, как этот хитрец сделает из неё машину.
Какой он всё-таки простофиля! Думает, что всё так просто, и совсем по-детски представляет себе производство. Неужели недавно и я был таким?
Подумайте только, что сделал Карчи! Накромсал помельче стружку, в какой-то посуде смешал с этой стружкой мою смолу, потом свалил всё на доску, сверху положил ещё одну доску, а на эту доску посадил Эмми, чтобы она «прессовала»…
Жалко, что вы не видели, как Эмми была «машиной». Глазёнки блестят, мордашка серьёзная-пресерьёзная, сидит не шелохнётся… Умора! В общем, автомат что надо, потому что она даже сигнал подала, когда продукция была готова, то есть когда ей надоело сидеть.
Эмми слезла, а Карчи снял доску. Ну конечно, «спрессованный лист» остался таким же, как был, только чуточку расплющился.
Эмми ни капельки не огорчилась и тут же внесла рационализаторское предложение.
– Давайте сделаем понарошку мороженое, – сказала она.
Карчи сбегал домой за бумагой, сделал двадцать кулёчков, похожих на стаканчики, разложили щепкой «спрессованный лист» – вот и мороженое!
Потом они всем его предлагали, но никто не хотел брать.
Я тоже сказал:
– Спасибо, не ем.
Даже Моржи с отвращением отвернулась, когда перед ней поставили стаканчик – она ведь уже пробовала смолу Х-1 и, наверно, не забыла, какая это гадость.
Сама-то Моржи есть отказалась, зато накормила других. Когда Карчи и Эмми ушли, она пригнала в сарай кур. А куры так разгребли «прессованный лист», что заново «спрессовать» его было нельзя, даже с помощью Эмми-«машины».
Назавтра Эмми опять прибежала, заглянула в сарай и нисколечко не огорчилась. Она объявила, что сейчас же позовёт Карчи и бывшим мороженым они забетонируют сарай…
Как хорошо быть ребёнком!
Дети так быстро утешаются и так быстро придумывают новые игры.
Эх, быть бы мне таким, как Эмми и Карчи, я бы вовсе не горевал из-за своей неудачи.
«МОЖЕТ, ВЫ САМИ ОРГАНИЗУЕТЕ СНИМКИ…»
Прошла неделя. Карчи и Эмми давно уже закрыли фабрику «прессованного листа», а я всё ходил как в воду опущенный.
Такой у меня характер: чуть что не так, несколько дней хожу и горюю, что больше ничего уже не добьюсь. А потом всё как рукой снимет, да так заберёт, что я с новой силой кидаюсь в бой.
И теперь то же самое.
Дня два или три я ходил, переживал, а потом повеселел: будет у меня велосипед – и точка.
Быть-то он будет, но где его взять? Ох, тяжело…
Но я не сдамся, что-нибудь придумаю.
Ведь как в жизни бывает? Кажется, никто уже ничем не поможет, и вдруг помощь приходит сама.
В тот день под вечер папе опять позвонил долговязый корреспондент и спрашивает, когда можно прийти на завод, потому что ему обязательно надо с папой поговорить.
– Весьма сожалею, но завтра меня на заводе не будет, – сказал папа. – Я весь день пробуду на совещании в горсовете.
– Вот незадача, – говорит корреспондент, – потому что утром я уезжаю в Киев, а до отъезда должен сдать в редакцию материал. Мне очень нужны ещё некоторые сведения… Вы не сможете выкроить часок и уйти с совещания?
– К сожалению, нет. Совещание очень важное… Вот что. Вечером приходите ко мне домой.
– Большое спасибо. Не хотелось бы беспокоить вас дома, но…
– Пустяки. Приходите.
И вот он пришёл. Опять со мной поздоровался и «вы» говорил. Удивительно приятный товарищ.
Я попросил разрешения остаться: может, услышу что-нибудь полезное для себя. Но на этот раз зря я торчал – слушать было совсем неинтересно.
Корреспонденту нужны были цифры, а мне они ни к чему. Центнер… тонна… литр… проценты… срок… Ух, скучища, даже скулы свело! Но раз я остался, то сидел и терпел.
Корреспондент стал прощаться, а я не очень-то горевал.
Подаёт он мне руку и вдруг как хлопнет себя по лбу.
– Чуть не забыл. Товарищ Хиди, прислать ли мне к вам фоторепортёра, или вы сами организуете снимки в цехе смолы?
А я как услышал эти слова, мозг у меня заработал со страшной силой. И появилась идея – просто блеск.
– Организовать я могу, – сказал папа, – но вопрос в том, кто будет их делать. По-моему, опытный фоторепортёр…
Папа страшно не любит, когда дети вмешиваются и в особенности перебивают разговор взрослых; я знал, как он меня просверлит глазами, и всё-таки пошёл на риск.
– Скажите, пожалуйста, – начал я скороговоркой, – а за снимки платят?
– Разумеется, платят, – сказал корреспондент.
И тут же я услышал сердитый голос папы и увидел его колючий взгляд.
– Пишта, как ты посмел вмешаться в разговор старших? Мы вполне обойдёмся без тебя…
Эх, не миновать мне затрещины… Но я опять его перебил:
– Папа, папочка, пожалуйста, позволь мне сделать эти снимки!
Тут папа чуть не взбесился:
– Пишта, ещё одно слово, и я…
– Позвольте ему высказаться, товарищ Хиди, – вдруг заступился за меня корреспондент. Я ведь говорил, что он свой парень. – Вдруг у него что-нибудь дельное. Скажите, Пишта, вы в самом деле хотите сделать снимки?
От такого прямого вопроса я как-то смутился, а потом испугался: ведь он наверняка не поверит, что я умею снимать и, конечно, откажет. Поэтому я ответил так:
– Я не сам буду делать. У меня есть один знакомый… А снимки выйдут такие, что… Пожалуйста…
– Да вы не слушайте его. Он мастер придумывать глупости… Пришлите-ка фоторепортёра, и всё.
– Так я и сделаю. Простите за беспокойство.
Когда за корреспондентом закрылась дверь, я впал в отчаяние, куда более страшное, чем то, когда провалился мой опыт со смолой. Можно было, я знал, заработать немножко денег, а папа взял и всё погубил.
Я стоял у окна. Папа и корреспондент вышли за калитку, обменялись несколькими словами, ещё раз пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Папа пошёл на завод.
И тут я решился. Выждал, пока папа завернёт за угол, потом вышел из дома и припустил за корреспондентом. Догнал я его у парикмахерской.
– Извините, пожалуйста… – начал я, запыхавшись от бега. – Понимаете, для меня это очень важно… Про знакомого я сказал просто так… Я их сам сделаю, эти снимки… Когда-нибудь я вам всё расскажу… – бормотал я сбивчиво и скороговоркой.
Честно говоря, я и сам не верил что этот номер у меня пройдёт – ведь папа сказал совсем недвусмысленно, что я мастер придумывать глупости. Но попытка не пытка – а вдруг клюнет!
Корреспондент смотрел на меня серьёзно и доброжелательно. Удивительно славный человек! Я даже немного приободрился.
– Ну что же, – сказал он, – я не возражаю. Только сделайте всё до среды. Если получится брак, у нас ещё останется время, и мы пришлём фоторепортёра. Вот номер моего телефона. А здесь написано, что надо отснять. Когда будет готово, позвоните.
«ВНИМАНИЕ… СНИМАЮ! РАЗ, ДВА, ТРИ…»
Здорово я изловчился! И получил настоящее задание. А потом уже только сообразил, какие трудности ещё впереди. Без папы на завод не пройти – это раз. Если папа не договорится с директором, делать снимки нельзя – это два… А как я папе скажу, какими глазами на него посмотрю? Надо что-то придумать.
На следующий день, когда мама ушла к парикмахеру, папа взялся за рыболовное снаряжение.
– В этом году я ещё не был на рыбной ловле, – заметил он, приводя в порядок удочки. – Пока мамы нет, пойду удить.
А я возьми да скажи, что пойду вместе с ним. Это я на всякий случай. Папа обрадовался, потому что раньше, когда он меня звал, я всегда отказывался. Не привлекает меня рыбная ловля. Не вижу в ней ничего занятного: сиди не шевелись, от скуки томись, пока какая-нибудь глупая рыбина удосужится схватить приманку. Так вот. Обрадоваться-то он обрадовался, но и кое-что заподозрил. Какое-то лёгкое подозрение мелькнуло у него в глазах. Такой у него был взгляд, будто он говорил:
«Я тебя насквозь вижу, Пишта. Недаром ты ко мне примазался: что-то тебе от меня нужно».
Но я не сплоховал. Идём мы берегом реки, а я соловьём заливаюсь. Сперва рассказал о Шани Сасе, какие штуки он на уроках проделывает, потом мы поговорили о Моржи, а потом с исключительной ловкостью я подвёл разговор к фотографии.
– Здорово, – говорю, – Лали Дока фотографирует. Я тоже сделал несколько снимков… Ещё в прошлом году… Лали мне свой аппарат давал. Ничего получилось, неплохо. Я их сам проявил и сам отпечатал. У Лали. На будущий год обязательно запишусь в фотокружок.
Я заливаюсь и заливаюсь, а папа подозрительно помалкивает. Потом он поднял на меня глаза, просверлил до самых печёнок и как будто там всё увидел.
– Бьюсь об заклад, Пишта, что ты позвонил корреспонденту и склонил его на свою сторону.
Вот это был нокаут! От неожиданности я чуть не сел. Но теперь мне стало даже легче – не надо больше хитрить.
– Нет… не звонил… Я, знаешь ли… за ним побежал… Удивительно славный человек!.. Говорит: «Если брак, мы исправим дело, пришлём фоторепортёра… Главное, чтоб было готово до среды». Папа, послушай, для меня это очень важно. Разреши, пожалуйста…
Папа хмыкнул и ничего не сказал. Потом мы с ним говорили о другом.
Рыба в этот раз здорово клевала. Даже я не скучал, а папа просто развеселился – очень хороший был улов. К вечеру мы шагали домой, весело размахивая сумкой, полной добычи.
А дома он сам заговорил о снимках и очень сурово на меня смотрел.
– Послушай, Пишта! Снимки для газеты – штука серьёзная. Это не забава с карбамидной смолой. Не вышло – ты забыл, и точка. Меня удивляет беспечность корреспондента. Как он мог поручить такое ответственное дело мальчишке!
– Папа, не беспокойся. Я не испорчу. Папа, поверь…
– Ну ладно. Но если снова получится чепуха, стыдно будет не только тебе, но и мне. Запомни.
Одним словом, выгорело. Папа сдался, а я чуть не плясал и был уверен, что всё будет прекрасно. Мне не терпелось взяться за дело – руки просто зудели. Но был поздний вечер.
Лёг я спать и ночью строил всякие планы.
Какой я дурак, что попросил тогда тарогато! Лучше бы попросил фотоаппарат. А самое лучшее – велосипед, тогда и фотоаппарата не надо. Но фотоаппарата у меня нет. Где-то на шкафу валяется папин пластиночный аппарат, которым он снимал ещё до войны, когда был студентом. Не аппарат, а старьё, и папа давно уже говорил, что я могу его взять. Здорово, что я раньше его не взял, а то бы теперь он был сломан. Эту допотопную штуку даже сравнить нельзя с ФЭДом, но Лали недавно сказал – а Лали знает, – что аппарат подходящий, потому что передвижением фотокамеры можно очень точно навести фокус. Проверяется это пластинкой из матового стекла, а потом вместо неё вставляется фотопластинка. Если объектив хороший и фокус найден, то снимки получаются классные, как если снимаешь новым аппаратом. Только возни побольше. Ну и пусть, времени-то у меня хватает…
Пока я обо всём этом думал, захотелось мне пить. Я встал и отправился на цыпочках в кухню. И вдруг… Горит в столовой неяркий свет от настольной лампы, за столом сидит папа и что-то такое мастерит. Я пригляделся. Ну конечно! В руках у него тот самый пластиночный старичок. Милый папа!.. Он, конечно, догадался, каким аппаратом я собираюсь снимать, и вспомнил, что камера в нём прохудилась. И вот сидит ночью, один и заклеивает… А ведь утром ему на работу. Я знал, что после ремонта папа тихонько положит аппарат на то самое место, где он и до этого лежал. И я ему ничего не скажу, потому что папа не любит, когда замечают его нежность и заботу о нас. Он ещё может на меня рассердиться и тогда, чего доброго, не возьмёт на завод.
Утром я взял ломоть хлеба с жиром и вышел во двор. Тут же ко мне подбежала Моржи и давай возиться: сперва улеглась у моих ног, потом обежала вокруг, потом приласкалась. Но я вмиг догадался, что это не из-за хлеба. Просто Моржи пронюхала, что наклюнулось дело, и ей не терпелось его начать. Правда, опыты в лаборатории она провалила, но я не стал ей об этом напоминать и назначил помощником фоторепортёра.
Фотоаппарат был, конечно, на чердаке, как будто никто к нему и не прикасался. Но я сразу увидел свежую заплату.
Взял я аппарат, коробку с пластинками и кассеты. Сунул кассету под одеяло, зарядил в темноте пластинкой, чтобы не засветить, и стал поджидать папу. По правде сказать, я немножко побаивался, что он будет ворчать, но всё сошло гладко. Он сразу же позвонил директору завода, и директор согласился. Но мне не понравилось, как папа сказал: «Мой сын хочет сделать на заводе несколько снимков». Вот если бы он сказал, что мне дали задание из газеты, было бы намного лучше.
После обеда втроём – потому что Моржи тоже бежала с нами и дико виляла хвостом – мы отправились на завод. А в воротах опять тот противный вахтёр, который не любит меня пропускать. Но теперь я его не боялся – я же шёл по государственному делу. Входим мы с папой в ворота, а вахтёр в мою сторону и не смотрит. Я даже чуточку скис.
И всё-таки без битвы не обошлось. Из-за Моржи. Мы идём уже по заводскому двору, вдруг я смотрю – Моржи нет. Наверно, по дороге куда-нибудь завернула. Папа ушёл в свой цех, а я остался один, стою и жду. Ага, вон она бежит: пыхтит, отдувается. Подбегает, а противный вахтёр перед самым Моржиным носом взял да и захлопнул ворота.
– Пожалуйста, пропустите, – говорю я ему, – это моя собака.
– А по мне, хоть самого директора, – задиристо заявляет вахтёр, – не пущу на завод. Не полагается.
– Если хотите знать, я пришёл не просто так, а по делу. Мне газета поручила сделать снимки.
А он скосил на меня глаза, криво усмехнулся и говорит самым ехиднейшим голосом:
– Из газеты, значит. А пёс тоже газетчик?
Ну что с ним разговаривать! Всё одно что песни петь с лошадью. Пришлось отправить Моржи домой и работать без помощника.
Папа мне ещё дома объяснил, как обращаться с аппаратом: какую выдержку делать, когда диафрагмировать объектив и всякие другие вещи. Я всё запомнил и уверенно вошёл в папин цех.
Корреспондент просил сделать снимок дяди Букрича, потому что Букрич – ударник коммунистического труда. Поставил я Букрича куда надо, чтобы он регулировал реактор, и навёл аппарат. Один глаз прищурил, а другим всё время смотрел в матовое стекло и поворачивал камеру. До тех пор я её поворачивал, пока на стекле не появилось резкое изображение, что на лице дяди Букрича виден был каждый волосок. Жалко, что он не побрился для такого важного случая. Снимок должен получиться отличный, и редактору, наверно, понравится. Может, он даже не захочет работать с другими репортёрами, а только со мной.
Кончил я делать наводку, вынул матовое стекло, вставил на его место кассету, осторожно-преосторожно вытащил экран и поставил пластинку. Лицо дяди Букрича видно было только в объективе. Тогда я навёл аппарат ещё раз. При таком освещении выдержка должна быть, примерно, 1/25 секунды. Ставлю выдержку.
