Текст книги "Сборник рассказов"

Автор книги: Ларри Нивен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

Он чуть не сломал себе руку.

Так… думай, говорил он себе. Вот оно!

Они позволили ему оставить на себе все украшения, а заодно ручные часы и перстень с бриллиантом.

Изо всех сил надавливая на стекло, Лью прочертил своим бриллиантом неровную окружность по стеклу. Осталась одна надежда, что это было стекло. Если окна пластиковые, он обречен. Лью изо всех сил ударил, и круглый кусочек стекла вылетел наружу.

Ему пришлось повторить эту процедуру шесть раз, прежде чем дырка оказалась достаточно широкой. Делая шаг внутрь. Лью невольно улыбнулся. Свитер все еще был зажат в руке. Теперь ему был нужен только лифт. Полиция сразу подберет его, если заметит тюремный свитер. Но если спрятать свитер где-нибудь, можно спастись. Кто станет подозревать нудиста, имеющего лицензию?

Правда вот, у него не было лицензии. И не было липкого прозрачного мешочка на плече, в который вкладывается лицензия. К тому же, он не был выбрит.

Все складывалось очень плохо. Таких волосатых нудистов не бывает. У Лью не просто выбивалась вечерняя щетинка, у него была настоящая борода. Где же взять бритву? Лью наугад открыл несколько ящиков. Многие бизнесмены хранили в ящиках стола запасные лезвия или электробритвы. Осмотрев половину столов, он остановился. Не потому что нашел лезвие, а потому что вдруг понял, где находится. Бумажки, лежавшие на столах, откровенно свидетельствовали об этом.

Он был в госпитале.

В руках Лью все еще был зажат тюремный свитер. Он опустил его в мусорную корзину и аккуратно прикрыл бумажками, а потом более или менее комфортно уселся на жесткий стул перед столом.

Итак, госпиталь. Ну надо же было выбрать госпиталь! Причем, этот госпиталь. Тот самый, что стоял рядом с окружным судом округа Топека. Стоял здесь по вполне понятным и нормальным причинам.

Впрочем, ведь Лью не выбирал его. Можно сказать, госпиталь сам выбрал Лью. О, Господи! Он, наверное, за всю свою жизнь не принял ни единого собственного решения. Его всегда подталкивали к решению другие. Друзья занимали у него деньги, клали их в банк и получали проценты. Другие мужчины уводили у него подружек. Он не получал продвижения по службе из-за способности оставаться незаметным. Его попросту все игнорировали. Даже Ширли женила его на себе, а потом на четыре года смоталась с дружком, который не позволял себя женить.

Вот и сейчас, когда он стоит на грани смерти, все повторяется снова. Старик, ворующий органы у людей, дал ему шанс убежать. Какой-то инженер построил из прутьев такую клетку, что тщедушное тело Лью смогло проскочить между ними. Другой инженер протянул транспортер пешеходной зоны, соединив две нужные крыши. И вот он оказался здесь.

Хуже всего было то, что здесь, в госпитале, у него не оставалось шанса выдать себя за нудиста. Ему как минимум требовался больничный халат и маска. Даже нудистам приходится иногда носить одежду.

Может, вот здесь, в кладовочке?

В кладовочке не было ничего, кроме помятой зеленой шляпы и совершенно прозрачного дождевика, скроенного, как пончо.

Он мог бы вырваться отсюда. Если бы только найти бритву и выбраться на улицу. Там он в полной безопасности. Лью невольно закусил палец, лихорадочно соображая, где мог располагаться лифт. Видно, придется положиться на удачу, решил он, и начал снова копаться в ящиках.

Его рука нашарила черную кожаную сумочку электробритвы, когда дверь отворилась. Полный мужчина в больничном халате порывисто вошел в комнату. Интерн (в больницах больше не было докторов-людей) прошел половину расстояния до стола, прежде чем заметил Лью, согнувшегося над открытым ящиком. Интерн замер, от неожиданности у него отвисла челюсть.

Лью захлопнул ее ударом кулака, в котором все еще сжимал электробритву. Зубы мужчины с лязгом сомкнулись. Он начал медленно оседать, когда Лью, протиснувшись, выскользнул в дверь.

Лифт находился в конце коридора. Двери его были открыты. И никого вокруг. Лью заскочил внутрь и нажал «0». Он брился, пока лифт летел вниз. Бритва срезала быстро, лицо становилось гладким. Правда вот, машинка немного шумела. Лью уже брил себе грудь, когда двери открылись.

Тощая техничка стояла прямо напротив него. Ее глаза имели то привычное стеклянное выражение, которым природа награждает человека, ждущего лифт. Пробормотав какие-то слова, в которых смутно угадывалось извинение, женщина, не глядя на Лью, протиснулась внутрь. Лью выскочил из лифта. Двери захлопнулись у него за спиной, прежде чем он обнаружил, что не доехал до первого этажа.

Проклятая техничка! Она остановила лифт на полпути. Лью развернулся и изо всех сил ткнул пальцем кнопку «ВНИЗ». Только потом до него дошло, что именно увидел в комнате, когда выскочил. Его голова непроизвольно повернулась.

Вся эта просторная комната была уставлена высокими стеклянными банками, доходившими порой до потолка. Они представляли собой лабиринт, словно кто-то занес в комнату множество стеклянных стеллажей и бросил. В банках, стоящих на полках, содержались экспонаты пострашнее, чем что-нибудь виденное даже узниками Бельзена. Господи, да все эти штуки были когда-то мужчинами и женщинами! Нет, он не будет смотреть. Разум Лью отказывался видеть что-нибудь кроме двери лифта. Да чего ж он там застрял?!

Он услышал сирену.

Жесткий плиточный пол завибрировал под его голыми пятками. Он почувствовал, как немеют мышцы, как сонливость разливается в душу.

Лифт прибыл слишком поздно… Когда двери открылись, он заблокировал их стулом. У большинства зданий не было лестниц, только экстренные лифты. Значит, для того, чтобы добраться до него, им придется воспользоваться экстренным лифтом. Ну, так где же он? Он вряд ли успеет найти экстренный лифт. Лью чувствовал, что сон смаривает его. Должно быть, на одну эту комнату направлено несколько звуковых проекторов. Там, где проходит один луч, синтетические интерны чувствуют себя просто расслабленно, ну, может быть, немного неуклюже движутся. Но там, где пересекаются несколько лучей, там любому существу грозит полное отключение сознания. Впрочем, не сразу.

Он должен успеть что-то сделать.

К тому времени, как они ворвутся сюда, он должен сделать что-нибудь, за что стоит умереть.

Все баки были сделаны из пластика. Не из стекла. Очень специального пластика, такого пластика, который предотвращал бы впоследствии любые реакции отторжения. Тела больных должны были принимать донорские органы идеально чистыми, а значит, этот пластик должен иметь уникальные характеристики. Ни один инженер не смог бы сделать этот пластик еще и ударопрочным.

Пластик разлетался на куски за милую душу. Позже Лью удивлялся, как это ему удалось так долго оставаться на ногах. Успокаивающий сверхзвуковой шепот усыпляющих лучей все тянул и тянул его вниз на пол, а пол казался все мягче и мягче. Стул, которым он размахивал, становился все тяжелее и тяжелее. Но пока Лью хватало сил поднимать стул, он крушил. Он уже был по колено в питательной консервирующей жидкости. На него обрушивалось все больше и больше живых, но быстро умирающих органов. Он успел выполнить работу только на треть, когда беззвучная песня убаюкивающей сирены стала совершенно невыносимой.

Он упал.

– И после всего они даже не упомянули о разгромленном банке человеческих органов!

Лью сидел в зале суда и слушал монотонный ритуальный гомон, а потом потянулся к уху мистера Брокстона. Лью задал вопрос, и мистер Брокстон улыбнулся.

– А зачем им поднимать эту тему? Они считают, что у них достаточно материала против вас и без того. Если вы прорветесь через эти обвинения, тогда они смогут обвинить вас в намеренной порче ценных медицинских ресурсов. Но ведь они уверены, что вы не прорветесь.

– А вы?

– Я опасаюсь, что они правы. Но мы будем стараться. Так, Хеннесси собирается зачитать список обвинений. Вы сможете изобразить на лице оскорбленность и негодование?

– Ну, конечно.

– Это хорошо.

Обвинитель зачитывал список. Его голос звучал, как может звучать голос судьбы, раздающийся из-под тонких белобрысых усиков. Уоррен Льюис Ноуэлз выглядел достаточно оскорбленным и в меру негодующим. Впрочем, он больше не чувствовал себя таким-Он все же сделал кое-что достойное смерти.

Причиной всего этого были банки органов. При хорошо подготовленных докторах и достаточном притоке свежих материалов в банки органов любой налогоплательщик мог надеяться жить вечно. Так кто же пойдет голосовать против собственного бессмертия? Ведь чужой смертный приговор означает бессмертие для остальных. А значит, любой гражданин проголосует за то, чтобы смертной казнью каралось любое преступление.

Льюис Ноуэлз сумел дать сдачи.

– От имени государства мы заявляем, что названный Уоррен Льюис Ноуэлз на протяжении двух лет действительно намеренно пересекал перекрестки, нарушив шесть красных сигналов светофора. За тот же самый период названный Уоррен Ноуэлз нарушал пределы скорости не менее десяти раз, причем один раз более чем на пятнадцать километров в час. Его послужной список никогда не отличался блеском. Разрешите представить протокол его ареста в 2082 году за вождение в пьяном виде. Это обвинение было снято с него только благодаря…

– Защита протестует!

– Протест защиты принят. Если он был оправдан по прошлому обвинению, суд признает его невиновным.

ЧЕТВЕРТАЯ ПРОФЕССИЯ

Звонок зазвенел в среду около полудня.

Я сел в постели и… такого странного похмелья у меня еще не случалось. Чувство равновесия отнюдь не пострадало. Голова не кружилась, но в ней плясали какие-то бессвязные мыслишки, какие-то факты и фактики, прекрасно мне известные, но они тем не менее отказывались выстроиться по порядку. Словно я шел по канату и одновременно пытался распутать загадку в стиле Агаты Кристи. Но ведь в действительности я не делал ни того, ни другого! Я просто сидел в постели и моргал.

Потом я вспомнил «монаха» и его таблетки. Сколько их было, таблеток?

Снова прозвенел звонок.

Путь к двери дался мне нелегко. Люди по большей части не придают значения голосу тела. Мое тело вопило вовсю, требовало испытать его – сделать обратное сальто, например. Я не соглашался. Мои мышцы не годятся для таких упражнений. Да и не помнилось мне, чтобы я принимал акробатические таблетки.

За дверью стоял человек. Крупный, мускулистый, со светлыми волосами. Он сунул в «глазок» незнакомый мне значок, сжав его в широкой короткопалой ладони. Голубые глаза, смотрели прямо и честно, квадратное лицо принадлежало, видимо, человеку порядочному, Лицо я узнал – вчера вечером мой гость был в «Длинной ложке», сидел в одиночку за столиком в углу,

Тогда он казался замкнутым и угрюмым, как будто его девушку увел какой-то паршивец. Само по себе выражение его лица служило достаточной гарантией, что никто к нему не сунется. Я и запомнил-то его только потому, что пил on изрядно, подстать своему угрюмому виду.

Сейчас же он был весь исполнен терпения. Беспредельного терпения, как мертвец.

И у него был этот значок. Поэтому я впустил его.

– Уильям Моррис, – представился он. – Секретная служба. А вы – Эдвард Харли Фрейзер, владелец бара «Длинная ложка»?

– Совладелец.

– Да, верно. Простите, что побеспокоил вас, мистер Фрейзер. Вы, я вижу, живете по расписанию бармена.

Он смотрел на измятые трусы, в которых я встретил его на пороге.

– Садитесь, – ответил я, показывая рукой на стул. Стоя я не мог думать ни о чем, кроме одного: как бы удержаться на ногах. Чувство равновесия, мерещилось мне, начало жить своей собственной жизнью. Пятки никак не хотели успокоиться и норовили оторваться от пола, чтобы вся тяжесть тела пришлась на носки. Оно, тело, видите ли, желало стоять именно так, и не иначе. Пришлось плюхнуться на край кровати, но чувствовал я себя при этом так, будто исполнял упражнения на батуте. Осанка, грация, отточенная непринужденность движений – тьфу ты, дьявол!..

– Что вам угодно, мистер Моррис? Насколько мне известно, секретная служба существует для охраны президента…

Ответ его звучал заученно, как с пластинки:

– Наряду с выполнением других функций, как, например, борьба с фальшивомонетчиками, мы действительно осуществляем охрану президента, членов его семьи, а также президента вновь избранного, но еще не вступившего в должность, и вице-президента в том случае, если они обращаются с подобной просьбой. – Моррис перевел дыхание. – Когда-то в наши функции входила и охрана высокопоставленных иностранных гостей.

До меня, наконец, дошло:

– Так вы по поводу «монаха»?

– Совершенно верно. – Моррис уставился на собственные руки. В придачу к значку ему следовало бы приобрести профессиональную уверенность в себе, но ее не было в помине. – Странное это дело, Фрейзер. Мы взялись за него не только потому, что когда-то охраняли иностранных гостей, но еще и потому, что никто больше не хотел за него браться.

– Стало быть, вчера вечером вы сидели в «Длинной ложке», охраняя пришельца из Космоса?

– Вот именно.

– Где же вы были позавчера?

– Это когда он впервые у вас появился?

– Ага, – сказал я, припоминая. – В понедельник вечерком…

Он заявился в бар через час после открытия. Казалось, он скользил, едва касаясь пола подолом своей сутаны. Можно было подумать, что он катится на колесах. И вообще он был какой-то неправильный – чтобы окинуть взглядом его целиком, приходилось чуть не выворачивать глаза наизнанку. Одеяние «монахи» носят странное – собственно, ему они и обязаны своим прозвищем. Капюшон спереди раскрыт, будто прячет в своей тени глаза, раскрыта и сутана, но в ее складках ровным счетом ничего не видно. Тень слишком густа. Когда он шел ко мне, сутана, по-моему, раздвинулась еще шире. Но под ней, мне померещилось, и вовсе ничего не было.

В «Длинной ложке» вдруг воцарилась полная тишина. Посетители во все глаза вытаращились на «монаха», – а тот взгромоздился на высокий табурет в конце стойки и принялся заказывать.

Он казался пришельцем из другого мира, да, собственно, и был им. Но уж очень сверхъестественно он выглядел.

Пил «монах» по самой диковинной системе, какую можно себе вообразить. Я держу выпивку на трех длинных полках, бутылки расставлены более или менее по типам спиртного. «Манах» двинулся по верхнему ряду справа налево, заказывая по глоточку из каждой бутылки. Пил он не разбавляя, без льда. Пил тихо, размеренно, в высшей степени сосредоточенно.

Голос он подавал только для того, чтобь заказать очередную порцию. Из своей сутаны не вылезал и показал мне только одну руку. Рука была похожа на цыплячью лапу, разве что побольше размером, с узловатыми, очень подвижными суставами и с пятью пальцами вместо паложенных цыпленку четырех.

К закрытию «монаху» осталось лишь четыре бутылки до конца верхней полки. Расплатился он бумажками достоинством в один доллар и ушел, катясь так же ровно, как и когда пришел, еле касаясь пола подолом сутаны. Я свидетельствую как знаток: он был абсолютно трезв. Алкоголь на него никоим образом не подействовал.

– Это было в понедельник вечером, – сказал я. – Оставил нас всех в полнейшем недоумении. Скажите, Моррис, ну какого черта «монаху» вдруг понадобился бар в Голливуде? Я думал, все «монахи» сидят в Нью-Йорке.

– Мы тоже так думали.

– Да неужели?

– Мы и понятия не имели, что он на Западном побережье, пока вчера утром об этом не затрубили газеты. Если репортеры не сжили вас вчера со свету, так только благодаря нам. Мы их придержали. Я и вчера приходил к вам, Фрейзер, чтобы расспросить вас, но передумал, когда увидел, что «монах» уже в баре.

– Расспросить меня? А зачем? Я всего лишь подавал ему выпивку…

– Ладно, давайте с этого и начнем. Вы не боялись, что алкоголь может быть губителен для «монаха»?

– Подобная мысль приходила мне в голову.

– И что же?

– Я подавал ему то, что он просил. «Монахи» сами виноваты в том, что никому из нас ничего о них не известно. Мы не знаем даже, какой формы их тело, не говоря уж о том, как оно устроено. Если алкоголь «монаху» вреден, то это его собственная забота. Пусть сам займется химическим анализом…

– Звучит разумно.

– И на том спасибо.

– Собственно, поэтому я и пришел к вам, – сказал Моррис. – Мы ведь почти ничегошеньки не знаем о «монахах». O самом их существовании мы узнали немногим более двух лет назад…

– Вот как? – сам-то я начал читать о них где-то месяц назад.

– Мы, наверное, узнали бы о них еще позже, если бы наши астрономы не изучали сверхновую, вспыхнувшую в созвездии Стрельца, а, они как раз с той стороны и летели. Но хоть корабль и обнаружили раньше, чем могли бы, он к тому времени уже пересек орбиту Плутона.

Год с лишним «монахи» поддерживали с нами радиосвязь. Две недели назад они вышли на орбиту вокруг Луны. Насколько нам известно, у «монахов» есть только один звездолет и одна десантная шлюпка. Шлюпка села в океане неподалеку от острова Манхэттен и, соответственно, от здания ООН. Там она и находится все эти две недели. Предполагается, что, кроме членов ее экипажа, «монахов» в нашем мире больше нет.

Мистер Фрейзер, мы не знаем даже, как этот ваш «монах» очутился здесь, на Западном побережье! Любая деталь, какую вы припомните, может иметь значение. Вы не заметили ничего странного в его поведении за те два вечера, что он провел в вашем баре?

– Странного? – усмехнулся я. – Это вы о «монахе»?

Смысл моих слов дошел до него не сразу, потом он кисло улыбнулся в ответ.

– Странного для «монаха».

– Угу, – сказал я и попытался сосредоточиться, что было с моей стороны ошибкой. В голове у меня опять загудели обрывки мыслей, пытаясь сплестись воедино.

– Просто рассказывайте все подряд, – поправился Моррис. – «Монах» вернулся к вам во вторник вечером. В какое примерно время?

– Около четырех тридцати. У него была коробка с этими… рибонуклеиновыми таблетками РНК…

Бесполезно. Я вспомнил слишком много и все сразу, целое море фактов, никак не связанных друг с другом. Я вспомнил точное название «Одеяния для ношения среди чужих», детали его устройства и назначения. Я вспомнил все о «монахах» и алкоголе. Я вспомнил названия пяти основных цветов, и на мгновение воспоминание об этих цветах ослепило меня – ни одному человеку не дано видеть такие краски.

Моррис обеспокоенно склонился надо мной.

– Что случилось? Что с вами?

– Спрашивайте, что хотите. – Голос мой стал неузнаваемо высоким, дыхание перехватывал какой-то прыскающий смешок. – У «монахов» четыре конечности, все четыре – руки, но на каждой руке пальцы растут из мозолистой пятки. Я знаю все их названия, Моррис. Названия каждой руки и каждого пальца. Я знаю, сколько у «монаха» глаз. Один. А череп представляет собой сплошное ухо. Правда, у них нет слова «ухо», но есть медицинские термины для обозначения каждой… каждой резонирующей полости между долями мозга…

– У вас что, головокружение? Вы ведь непрочь подегустировать собственный товар, а, Фрейзер?

– Никакого головокружения у меня нет. Напротив, у меня теперь словно компас в голове. Абсолютное чувство направления, Моррис. Это все, должно быть, из-за таблеток.

– Из-за таблеток? – маленькие квадратные уши Морриса вряд ли были способны встать торчком, но мне почудилось, что именно так и случилось.

– У него была полная коробка… обучающих таблеток!..

– Не волнуйтесь, – Моррис успокаивающе положил мне руку на плечо. – Ради бога, не волнуйтесь. Просто начните с самого начала и рассказывайте. А я пока сварю кофе.

– Отлично. – Мне вдруг очень захотелось кофе. – Кофеварка готова, просто включите ее. Я всегда заправляю в нее кофе, прежде чем лечь спать.

Моррис исчез за ширмой, которая в моей маленькой квартирке отделяет нишу с кухонькой от спальни-гостиной. До меня донесся его голос:

– Начните с начала. Итак, он вернулся, во вторник вечером…

– Он вернулся во вторник вечером, – повторил я.

– Ого, да ведь кофе-то у вас уже готов! Во сне, вы, что ли, кофеварку включили? Но продолжайте, рассказывайте…

– Он взялся за дело с той бутылки, на которой остановился в прошлый раз. С четвертой бутылки от конца верхней полки. Готов поклясться, что он был ни в одном глазу. Голос его, во всяком случае, не выдавал…

Голос не выдавал его и потому, что он говорил слишком тихим, совсем неслышным шепотом. Его «переводчик» говорил за него, складывая, как компьютер, отдельные слова из записанной на пленку человеческой речи. Говорил «монах» медленно и осторожно, что было, впрочем, вполне понятно – чужой ведь язык.

Он пропустил уже пять стаканчиков. Тем самым он покончил с верхней полкой – с бурбонами, хлебными виски, ирландскими виски и отдельными сортами ликеров. Теперь он перешел к водкам.

Тут-то я и набрался духу спросить его, чем он, собственно, занимается.

Он пустился в пространные объяснения. Звездолет «монахов» был торговым кораблем, совершающим вояж от звезды к звезде. Сам он был дегустатором-отборщиком экспедиции. Многое из того, что он попробовал у меня, пришлось ему очень по вкусу. Весьма вероятно, что он закажет большие партии напитков, которые заморозят и сконденсируют для удобства транспортировки. Потом их можно будет восстановить, добавив воду и спирт.

– Тогда вам ни к чему пробовать все сорта водок, – сказал я ему. – В водке, в общем-то, почти ничего и нет, кроме воды и спирта. – Он поблагодарил меня. – То же относится и к джину, если не считать ароматических примесей…

Я выстроил перед ним четыре бутылки джина. Один был «Танк-верей», второй – голландский джин, который надо охлаждать, как некоторые ликеры, а третий и четвертый – обычные стандартные марки. Я оставил его с ними наедине, пока сам не разделался с другими посетителями.

Честно сказать, я ожидал большего наплыва. Слухи уже должны были разойтись по всей округе. «Пейте в «Длинной ложке» –  и вы увидете Пришельца!» Но бар был наполовину пуст. И Луиза прекрасно справлялась со своими обязанностями.

Я гордился Луизой. Как и в прошлый раз, она вела себя сегодня так, точно в баре не происходило ровным счетом ничего особенного. Ее настроение оказалось заразительным. Я отчетливо слышал мысли клиентов: «Мы любим пить в уединении. Пришелец из космоса имеет такие же права, как и мы».

Однако бесстрастность бесстрастностью, а посмотрели бы вы, как она вытаращила глаза, увидев» монаха» в первый раз!..

«Монах» завершил дегустацию джинов.

– Меня беспокоят летучие фракции, – сказал он. Иные ваши напитки могут потерять вкус при конденсации.

Я согласился с ним и спросил:

– А чем вы будете расплачиваться за товар?

– Знаниями.

– Стоящее дело. А какими?

«Монах» достал из-под полы своей сутаны плоскую коробку и раскрыл ее. Коробка была полна таблеток. Там был большой стеклянный флакон, содержащий сотни две одинаковых розовых треугольных таблеток, но всю остальную площадь занимали большие круглые таблетки всевозможных расцветок, каждая в особой обертке и с особым ярлычком, надписанным неровными «монашьими» письменами. Ни один ярлык не походил на другой. И некоторые из надписей были чертовски пространными.

– Это знания, – сказал «монах».

– Мм, – ответил я, пытаясь понять, не разыгрывают ли меня. У пришельца ведь тоже может быть развито чувство юмора, почему бы и нет? А если он врет, то как прикажете разбираться в этом?

– Память во многом строится на свойствах определенных органических молекул рибонуклеиновой кислоты, – сказал «монах». – Она присутствует и действует в нервных системах большинства органических существ. Угодно ли вам изучить мой язык?

Я кивнул.

Он вынул одну из таблеток и сорвал с нее обертку, которая упала на стойку, шурша как целлофан. «Монах» вложил таблетку мне в руку и сказал:

– Глотайте сразу, пока она без обертки не испортилась на воздухе.

Таблетка была раскрашена, как мишень, красными и зелеными кругами. Она была большая и в горло прошла с трудом.

– Вы сошли с ума, – задумчиво сказал Билл Моррис.

– Сейчас мне и самому так кажется. На поставьте себя на мое место. Передо мной сидел «монах», пришелец, посол ко всему человечеству. Вряд ли он стал бы скармливать мне что-нибудь опасное, не взвесив самым тщательным образом всех возможных последствий.

– Значит, по-вашему, не стал бы?

– У меня тогда сложилось именно такое впечатление. – Тут я вспомнил о том, как влияет на «монахов» алкоголь. Это была память из таблетки, она всплыла как что-то, известное мне с пеленок. Но теперь вспоминай – не вспоминай…

– Язык, – продолжал я, – может многое поведать о человеке, который говорит на нем, о его образе мышления и жизни. Видите ли, Моррис, язык «монахов» может многое рассказать о самих «монахах».

– Зовите меня Билл, – перебил он раздраженно.

– Хорошо. Возьмите для примера «монахов» и алкоголь. Алкоголь действует на «монаха» так же, как и на человека, понемногу истощая клетки мозга. Но в кровь «монаха» алкоголь впитывается гораздо медленнее, чем в кровь человека. Посвятив выпивке один вечер, «монах» потом не трезвеет целую неделю. Верно, что в понедельник он ушел от меня трезвым. Но к вечеру вторника он, должно быть, изрядно захмелел…

Я отхлебнул кофе. Сегодня у него появился какой-то новый вкус, более приятный, чем обычно, словно память о привычной для «монахов» еде прибавила прыти моим вкусовым железам.

– Но тогда-то вы этого не знали, – сказал Моррис.

– Откуда мне было знать? Я положился на его чувство ответственности.

Моррис сокрушенно покачал головой, но про себя, казалось, ухмыльнулся.

– Потом мы продолжали беседу… а потом я принял еще несколько таблеток.

– Зачем?

– От первой таблетки я забалдел.

– Опьянели?

– Не опьянел, но мысли начали путаться. Голову забили «монашьи» слова, да еще каждое из них пыталось ассоциироваться со своим значением. От неизвестных людям образов, от слов, которые я не мог выговорить, у меня все перед глазами поплыло.

– Сколько же таблеток вы приняли?

– Не помню.

– Ничего себе…

Откуда-то всплыло воспоминание.

– Помню, я попросил его дать мне что-нибудь необычное. По-настоящему необычное.

Моррис больше не смеялся.

– Счастье ваше, что вы еще способны разговаривать. Спокойно могли бы очнуться сегодня утром бессмысленно лопочущим идиотом.

– Тогда мне все это казалось разумным.

– Так вы не помните, сколько таблеток приняли?

Я покачал головой. Может статься, новый толчок моим мыслям дало именно это движение.

– Я вам говорил о флаконе с маленькими треугольными таблетками? Стиратели памяти, вот что они такое.

– Боже мой! Вы не…

– Да нет же, Моррис. Они не всю память стирают, а только то, что усвоено из других таблеток. РНК в таблетках у «монахов» все перемечены так, что стиратель памяти может выделить их и разложить.

Моррис смотрел на меня во все глаза. Наконец, он произнес:

– Невероятно. Обучающие таблетки сами по себе невероятная вещь, но это… Вы хоть понимаете, что надо сделать, чтобы добиться подобного результата? К каждой молекуле РНК в каждой из обучающих таблеток надо присоединить определенный радикал. Активным элементом в стирателе памяти служит фермент, рассчитанный именно на этот радикал… – Заметив выражение моего лица, он добавил: – Не ломайте себе голову, просто поверьте мне на слово. Должно быть, они пользовались обучающими таблетками добрую сотню лет, прежде, чем разработали стиратели памяти.

– Должно быть, так. Таблетками они, по-видимому, пользуются давным-давно.

Моррис встрепенулся.

– Откуда вы знаете?

– Слово, обозначающее таблетку, у «монахов» состоит всего из одного слова. Вроде как «нож». И у них есть десятки слов для обозначения всевозможных реакций на таблетки, случаев, когда по ошибке принимают не ту таблетку, побочных эффектов, зависящих от того, какая особь какую таблетку проглотит. Есть специальные термины, обозначающие таблетки для дрессировки животных и для воспитания рабов. Моррис, мне кажется, что моя память начинает, наконец, приходить в норму.

– Вот и хорошо!

– «Монахи», наверное, торгуют своими таблетками с иными цивилизациями уже тысячи лет. Скорее даже десятки тысяч лет.

– Сколько сортов таблеток было у него в коробке?

Я попытался вспомнить. Голова у меня гудела от перегрузки.

– Не знаю, право, было ли у него больше, чем по одной таблетке каждого вида. В коробке лежали четыре жестких листа, как страницы книги, и каждый лист усеян рядами углублений с таблетками. По-моему, шестнадцать рядов вдоль и восемь поперек. Моррис, надо позвонить Луизе. Даже если она вчера видела меньше моего, то запомнила все равно больше.

– Вы про Луизу Шу, официантку? Не возражаю. А может, она еще подтолкнет вашу память?…

– Тоже верно.

– Позвоните ей. Скажите, что мы ее встретим. Она ведь в Санта-Монике живет?

Подготовился он основательно, ничего не скажешь.

Луиза еще не успела снять трубку, как Моррис передумал:

– Знаете что, попросите ее приехать в «Длинную ложку». И скажите, что за беспокойство ей будет хорошо заплачено.

Луиза подошла к телефону и заявила мне, что я ее вытащил из постели, а я ответил, что ей хорошо заплатят за беспокойство, а она спросила, что это еще за дурацкий розыгрыш.

Повесив трубку, я поинтересовался у Морриса:

– Почему в «Длинную ложку»?

– Мысль мне пришла. Я вчера ушел из бара одним из последних. И, по-моему, вы вчера уборку не делали.

– Я что-то чувствовал себя странновато. Вроде бы немножко прибрался.

– Мусор из урн не выбрасывали?

– Да мы этого сами и не делаем. По утрам приходит один дядя, протирает полы, выносит мусор и все такое. Но последние два дня он болеет гриппом и не выходит из дома.

– Вот и славно. Одевайтесь, Фрейзер, поедем в «Длинную ложку» и посчитаем, сколько там найдется оберток от «монашьих» таблеток. Их не так уж трудно будет найти. Тогда мы будем знать, сколько таблеток вы приняли.

Я поневоле заметил, что, пока я одевался, в поведении Морриса произошла еле уловимая перемена. У него появились замашки собственника. И он все время держался вблизи, как бы в постоянной готовности пресечь любую попытку украсть меня, а равно любую мою попытку сбежать.

Может, просто воображение разыгралось, только я уже начал жалеть, что так много знаю о «монахах».

Я задержался, чтобы перед уходом опорожнить кофеварку. Сила привычки. Каждый день, уходя, я ставлю ее в посудомойку. Когда в три часа утра я возвращаюсь домой, ее можно сразу же заправить снова.

Я вылил остывшую жижу, помыл кофеварку и уставился вовнутрь неверящим взглядом. Там лежал свежий кофе, чуть-чуть влажный от пара. Он еще не был использован.

Под дверью на лестнице торчал еще один сотрудник секретной службы – высокий, с зубастой усмешкой, по виду со Среднего Запада. Звали его Джордж Литтлтон. После того, как Билл Моррис познакомил меня с ним, он не произнес ни слова. Вероятно, мина у меня была такая, точно я собираюсь его укусить. Я бы и укусил. Потому что мое чувство равновесия вело себя как больной зуб, ни на секунду не позволяя забыть о себе.

Спускаясь в лифте вниз, я буквально физически ощущал, как перемещается вселенная вокруг меня. Словно у меня в голове разворачивается карта в четырех измерениях. В центре этой карты был я, а вся остальная вселенная вращалась вокруг меня с различными переменными скоростями.