Текст книги "Сборник рассказов"

Автор книги: Ларри Нивен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

– Ох, что за…

– Заткнись. Я не говорил, что ты не прав. Это был бы беспредметный спор. Нам нужно время, чтобы обо всем подумать.

Только когда уже пора было выключать свет, четыре часа спустя, Эрик вернулся к этой теме.

– Почемучка, окажи услугу. Вообрази на время, что все наши неприятности вызваны чем-то механическим. А я представлю, что они имеют психосоматическую природу.

– Это вроде бы разумно.

– Это разумно. Так вот, что ты можешь сделать, если они психосоматические? И что могу сделать я, если они механические? Я же не могу обойти себя кругом и проверить. Лучше каждому из нас держаться того, что он знает.

– Решено. – Я выключил его на ночь и лег спать.

Но не заснул.

При выключенном свете было, как снаружи. Я его опять включил. Эрика это не разбудит. Эрик никогда не спит, как обычные люди, потому что в крови у него не накапливаются токсины усталости, и он бы свихнулся от непрерывного бодрствования, не будь в него вмонтирована в области коры пластинка русского стимулятора сна. При включенном стимуляторе корабль мог взорваться, а Эрик не проснулся бы. Но я глупо себя почувствовал из-за того, что боялся темноты.

Пока темнота оставалась снаружи, все было нормально.

Но здесь не должно быть темно. Темнота вторглась в мозг моего напарника. Так как блоки химического контроля предохраняли его от безумия химического происхождения, вроде шизофрении, мы и предполагали, что он всегда будет нормален. Но какой «протез» предохранит его от собственного воображения, от его же сдвинувшегося здравого смысла?

Я не мог исполнить свою часть соглашения. Я знал, что я прав. Но что я мог тут поделать?

Поразительно, насколько все ясно задним числом. Я точно видел, в чем была наша ошибка, моя, и Эрика, и сотен людей, построивших его систему жизнеобеспечения после аварии. От Эрика тогда не осталось ничего, кроме нетронутой центральной нервной системы и никаких желез, кроме гипофиза. «Мы отрегулируем состав его крови, – говорили они, – и он всегда будет спокоен, хладнокровен и собран. У Эрика – никакой паники!»

Я знал девчонку, у которой отец лет сорока пяти угодил в несчастный случай. Он со своим братом, дядюшкой той девицы, отправился на рыбалку. Домой они возвращались в доску пьяные и этот мужик ехал верхом на капоте, а его брат вел. Потом брат резко затормозил. Наш герой оставил на украшении капота пару важных желез.

Единственным изменением в его половой жизни было, что его жена перестала бояться поздней беременности. Уж очень у него хорошо были развиты привычки.

Эрику не нужны были адреналиновые железы, чтобы бояться смерти. Его эмоциональные реакции установились задолго до того дня, как он попытался посадить лунник, не имея радара. Он ухватится за любой предлог, чтобы поверить, будто я починил какую-то неисправность в его двигательных связях.

Но он будет рассчитывать, что я это сделаю.

Атмосфера жала на окна. Я нехотя потянулся кончиками пальцев выключить кварцевый свет. Я не ощущал давления, но оно было, неизбежное, как прилив, размалывающий скалы в песок. Долго ли будет сдерживать его кабина?

Если нас держит здесь какая-нибудь поломка, то как я мог не найти ее? Может быть, она не оставила следа на поверхности обоих крыльев. Но каким образом?

Ну и ситуация.

Две сигареты спустя я встал и взял ведра для проб. Они были пусты, инопланетная грязь сохранялась в безопасности в ином месте. Я наполнил их водой и поставил в холодильник, включив его на 40 градусов по абсолютной шкале, потом выключил свет и вернулся в постель.

Утро было чернее легких курильщика. Что Венере по-настоящему нужно, философствовал я, лежа на спине, это потерять девяносто девять процентов воздуха. при этом бы у нее осталось чуть больше половины количества воздуха на земле, что достаточно снизит парниковый эффект, чтобы сделать температуру пригодной для жизни. Понизить тяготение Венеры почти до нуля, и это произойдет само собой.

Вся распроклятая Вселенная ждет, когда же мы откроем антигравитацию.

– С утречком, – сказал Эрик. – Придумал что-нибудь?

– Да, – я выкатился с постели. – А сейчас не приставай ко мне с вопросами. Я все объясню попутно.

– Не позавтракав?

– Пока да.

Часть за частью я натянул скафандр – в точности, как джентльмены короля Артура, и отправился за ведрами только надев перчатки. Лед в морозильнике охладился чуть ли не до абсолютного нуля.

– Вот два ведра обычного льда, – сказал я, приподымая их. – А теперь выпускай меня.

– Стоило бы придержать тебя здесь, пока не заговоришь, – заметил Эрик. Но дверь отворилась и я вышел на крыло. Отвинчивая панель номер два по правой стороне, я продолжал говорить.

– Эрик, задумайся на минутку об испытаниях, которым подвергают очеловечиваемый корабль прежде, чем ввести человека в систему жизнеобеспечения. Каждую часть испытывают отдельно и в соединении со всем остальным. Однако если что-то не работает, то оно или сломалось, или же не было достаточно проверено. Верно?

– Разумно, – он ничем не выказал своих чувств.

– Ну так вот, никакой поломки ничто не вызывало. Не только в шкуре корабля нет никакой бреши, но никакая случайность не могла повредить обе турбины сразу. Так что чего-то недопроверили.

Я снял панель. Лед там, где он касался поверхности стеклянных ведер, понемножку закипал. Голубые льдины кексообразной формы потрескивали от внутреннего давления. Я опрокинул одно ведро в мешанину проводков и соединений и раздробил лед, чтобы крышке хватило места закрыться.

– Вот я прошлой ночью придумал кое-что, чего не проверяли. Каждая часть корабля прошла испытание на давление и жару в особом боксе, но корабль, как целое, как блок, проверить было нельзя. Он слишком велик. – Я обошел корабль и открыл панель номер три на левом крыле. Оставшийся лед наполовину уже превратился в воду и начал дробиться; я выплеснул его и закрыл панель. – Твои цепи перекрыты жаром или давлением, или же тем и другим вместе. Давления мне не устранить, но я остудил льдом эти реле. Дай мне знать, к которой турбине раньше вернется чувствительность, и мы узнаем, какая контрольная панель нам нужна.

– Почемучка. Тебе не приходило в голову, что холодная вода может сделать с раскаленным металлом?

– Он может лопнуть. Тогда ты утратишь управление турбинами, которого и сейчас нет.

– Хм. Очко в твою пользу, напарничек. Но я по-прежнему ничего не чувствую.

Я вернулся к шлюзу, помахивая пустыми ведрами и размышляя, нагреются ли они настолько, чтобы расплавиться. Могли бы, но я не так долго пробыл снаружи. Я снял скафандр и снова наполнял ведра, когда Эрик сказал:

– Я чувствую правую турбину.

– До какой степени чувствуешь? Полностью управляема?

– Нет, температуры не чувствую. О, вот она пошла. Получилось, Почемучка.

Мой вздох облегчения был искренним.

Я снова поставил ведра в холодильник. Мы, конечно, хотели отбыть с холодными реле. Вода остывала минут, может, двадцать, когда Эрик сообщил:

– Ощущение исчезло.

– Что?

– Ощущение пропало. Не чувство температуры, а контроль подачи топлива. Холод слишком быстро пропадает.

– Уф! А теперь как?

– Да не хочется тебе говорить. Я почти готов предоставить тебе вычислить это самому.

Так я и сделал.

– Мы подымемся по возможности выше на подъемном баке, а потом я выйду на крыло с ведрами льда в обеих руках…

Нам пришлось поднять температуру в баке почти до восьмисот градусов, чтобы превозмочь давление, но после того подъем шел неплохо. до высоты шестнадцати миль. Это заняло три часа.

– Выше нам не забраться, – сказал Эрик. – Ты готов?

Я пошел за льдом. Эрик видел меня, отвечать не было надобности. Он открыл мне шлюз.

Может быть, я чувствовал страх, или панику, или решимость, или готовность к самопожертвованию – но на самом деле ничего этого не было. Я вышел, словно движущийся зомби.

Магниты у меня были включены на полную мощность. Ощущение было такое, словно я иду по неглубокому слою смолы. Воздух был густой, хоть и не такой плотный, как внизу. Я прошел, следуя за лучом головного фонаря к панели номер два, открыл ее, вывалил лед и отбросил ведро далеко и высоко. Лед упал одним куском. Закрыть панель я не мог. Я оставил ее открытой и поспешил на другое крыло. Второе ведро было наполнено битыми обломками; я их высыпал и закрыл левую панель номер два, а назад вернулся с пустыми руками. По-прежнему во всех направлениях простиралось нечто вроде преддверия ада, за исключением того места, где луч фонаря прорезал во тьме тоннель, и ногам моим становилось жарко. Я закрыл правую панель, на которой кипела вода, и боком вернулся вдоль корпуса к шлюзу.

– Войди и пристегнись, – сказал Эрик. – Поторапливайся!

– Надо снять скафандр. – Руки у меня начинали дрожать, наступала реакция. Я не мог справиться с зажимами.

– Нет, не надо. Если мы стартуем теперь же, то, может, и попадем домой. Оставь скафандр в покое и садись.

Я так и сделал. Стоило мне затянуть свои хитросплетения, взревели турбины. Корабль чуть задрожал, а потом рванулся вперед и мы выскользнули из-под бака-дирижабля. По мере того, как турбины набирали рабочую скорость, давление усиливалось. Эрик выдавал все, что мог. Это причинило бы неудобства даже без металлического скафандра. Со скафандром это было пыткой. Кресло мое от него загорелось, но я не мог набрать достаточно воздуху, чтобы это сказать. Мы мчались почти вертикально вверх.

Мы двигались уже двадцать минут, когда корабль вдруг дернулся, как гальванизированная лягушка.

– Турбина отключилась, – спокойно сообщил Эрик. – Пойду на другой. – Корабль вильнул – отстрелилась выбывшая из строя турбина. Теперь он летел, как подраненный пингвин, но продолжал ускоряться.

Одна минута… две…

Заглохла вторая турбина. Словно мы въехали в патоку. Эрик отстрелил турбину и давление прекратилось. Я смог говорить.

– Эрик.

– Что?

– Нет ли валерьянки?

– Что? А, понимаю. Скафандр жмет?

– Конечно.

– Живи так. Дым спустим попозже. Я собираюсь немного попарить в этой гуще, но когда я включу ракету, это будет страшно. Без пощады.

– Нам удастся выбраться?

– По-моему, да. Мы близки к тому.

Сначала ледяным холодом влилось в душу облегчение. Потом гнев.

– Больше нигде нет необъяснимого онемения? – спросил я.

– Нет. А что?

– Если появится, ты проверишь и скажешь мне, идет?

– У тебя что-то есть на уме?

– Забудь. – Я больше не сердился.

– Черт меня возьми, если забуду. Ты же отлично знаешь, что это были механические неполадки, болван. Ты же сам их починил!

– Нет. Я тебя убедил, что я должен их починить. Надо было, чтоб ты поверил – турбины должны опять заработать. Я тебя вылечил, сотворив чудо, Эрик. Просто я надеюсь, что мне не придется выдумывать для тебя все новые плацебо на обратном пути.

– Ты так считал и все-таки вышел на крыло на высоте шестнадцати миль?

– В механизмах Эрика что-то хрюкнуло. – У тебя желудок вместо мозгов, Коротышка.

Я не ответил.

– Ставлю пять тысяч, что неисправность была механическая. Пусть решают механики после нашего приземления.

– Идет.

– Включаю ракету. Два, один…

Ракета включилась, вдавив меня в металлический скафандр. Дымные языки пламени лизали кресло возле моих ушей, выписывая копотью черные узоры на зеленом металлическом потолке, но застилающая мне взгляд розоватая дымка не имела отношения к огню.

Человек в толстых очках развернул схему венерианского корабля и потыкал коротким пальцем в хвостовую часть крыла.

– Вот примерно здесь, – сказал он. – Наружное давление сжало канал провода как раз в такой степени, что провод больше не мог сгибаться. Он вынужден был вести себя так, как если бы был жестким, понимаете? А потом, когда металл расширился от тепла, вот эти контакты сместились и разошлись.

– Я полагаю, конструкция обоих крыльев одинакова?

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Ну разумеется.

Я оставил в груде Эриковой почты чек на 5000 долларов и улетел на самолете в Бразилию. Как он меня отыскал, мне никогда не узнать, но этим утром пришла телеграмма:

ПОЧЕМУЧКА ВЕРНИСЬ Я ВСЕ ПРОСТИЛ

МОЗГ ДОНОВАНА

Пожалуй, я так и сделаю.

ЧЕЛОВЕК В РАЗРЕЗЕ

В 1900 году Карл Ландштейнер классифицировал человеческую кровь, определив четыре группы по признаку несовместимости: А, В, АВ и O.

С тех пор появилась возможность сделать больному срочное переливание в случае шока или травмы и надеяться на то, что переливание не окажется смертельным.

Движение за отмену смертной казни в те годы только зарождалось, но уже было обречено.

Vh83uOAGn7 был его телефонный номер. Заодно, это был номер его водительского удостоверения, номер карточки социального обеспечения, номер военного билета и медицинской карточки тоже.

Два документа были уже признаны недействительными, остальные, за исключением разве что медицинской карточки, более не имели никакого значения. Его имя было Уоррен Льюис Ноуэлз, к тому же его ждала смертная казнь.

Суд окончился день назад, но приговор от этого не потерял актуальности. Лью был виновен. А если кто-нибудь в этом сомневался, казнь сама по себе служила самым священным из доказательств. Завтра к восемнадцати часам к нему применят высшую меру. Брокстон, конечно, подаст апелляцию под тем или иным предлогом, которая, конечно, будет отклонена.

Камера была очень уютной, маленькой и мягко обшитой. Впрочем, никто не пытался поставить под сомнение здравость рассудка обвиняемого, поместив его в камеру с обшивкой. Сумасшествие больше не служило поводом для того, чтобы преступать закон.

Мягкая обшивка была приятного и спокойного зеленого цвета и покрывала одну стену. Внешнюю стену. Остальные три стены камеры были просто построены из металлических прутьев. Эти прутья отделяли его от коридора, от угрюмого старика слева и от сопляка дурацкого вида справа. Прутья были толщиной в десять дюймов. Расстояние между ними было равно восьми. На прутья налепили силиконовые подушечки.

В четвертый раз за сегодняшний день Лью хватал подушечки всеми пальцами и тянул изо всех сил, стараясь оторвать. Подушечки напоминали губчатую резинку с краем толщиной в полпальца и почему-то не отлипали. Когда Лью разжимал скрюченные пальцы, подушечки тут же снова принимали форму заветного квадратика.

– Это несправедливо, – сказал он наконец.

Сопляк справа даже не шелохнулся. Все десять часов, что Лью провел в камере, парень просидел на краешке своей койки, наклонив голову книзу так, чтобы жидковатые черные волосы падали на глаза. Тень сопляка, появившаяся в пять часов пополудни, росла очень равномерно и становилась все чернее. Его длинные волосатые руки шевелились, только когда ему приносили пищу, причем остальные части тела оставались неподвижны.

Услышав голос Лью, старик из камеры слева поднял голову и спросил с горьким сарказмом:

– Что, невинная жертва?

– Нет, я…

– Ну вот, ты хотя бы честный парень. А что ты натворил?

Лью все рассказал старику. Рассказывая, он так и не смог прогнать интонации невинной жертвы. Старик улыбался с видом знающего человека. Казалось, он ожидал услышать все именно так, как рассказывал Лью.

– Тупость, – наконец заключил старик. – Тупость всегда влечет за собой высшую меру. Слушай, ну уж если тебе так нужно, чтобы тебя казнили, неужели нельзя совершить что-нибудь стоящее? Ты посмотри на того парня с другой стороны. Видишь его?

– Вижу, – буркнул Лью, не глядя.

– Он – органлеггер.

Лью почувствовал, как его собственное лицо застыло в гримасе испуга. Усилием воли он заставил себя еще раз украдкой посмотреть в соседнюю камеру. Его словно ударило током – сопляк смотрел прямо на него. Своими тусклыми черными глазами, едва различимыми под свисающими космами волос, он смотрел на Лью, как мясник, оценивающий тушу хорошо пожившей коровы.

Лью придвинулся поближе к прутьям, за которыми сидел старик. Голосом, упавшим до хриплого шепота, он спросил:

– А сколько человек он убил?

– Нисколько.

– ?

– Он просто занимался доставкой. Он находил кого-нибудь, в одиночестве разгуливающего по ночным улицам, потом накачивал лекарствами и тащил к доктору, который всем заправлял. Убивал-то всех доктор. Если бы Берни вздумал доставить дохлого донора, доктор с него самого содрал бы аккуратненько кожу, а потом бы продал.

Старик сидел так, что Лью был все время у него за спиной. Он развернулся, когда они разговаривали, но потом старик, видимо, потерял всякий интерес. Было видно, что его руки, скрытые от Лью костлявой, тощей спиной старика, находятся в постоянном нервозном подергивании.

– И скольких же он так доставил?

– Четырех. Потом попался. Он не очень умный, этот Берни.

– А что ты сделал, чтобы оказаться здесь?

Старик не отвечал. Он совершенно позабыл о существовании Лью. Его руки все дергались, он все время втягивал голову в плечи. Лью все это надоело, и он, пожав плечами, завалился на койку.

Был четверг, девятнадцать часов.

Система включала в себя трех доставщиков. Берни еще не допрашивали. Второй доставщик был мертв. Он перескакивал через оградку пешеходной зоны, когда пуля пощады вошла ему в руку. Третьего на носилках вкатывали сейчас через двери госпиталя по соседству со зданием суда.

Официально он все еще считался живым. Ему уже был вынесен приговор, его апелляция была уже отклонена, но он все еще дышал, когда его, накачанного лекарствами, вкатили в операционную.

Синтетические интерны подняли его тело с плоской каталки и впихнули в рот трубочку, чтобы он мог дышать, пока будет опускаться в замораживающую жидкость. Его опустили без единого всплеска, а когда температура тела начала снижаться, практиканты вкачали ему в вену еще что-то. Почти полпинты. Температура упала и достигла точки замерзания, сердце билось все-реже и реже и наконец остановилось. Но его можно было снова заставить биться. Отсрочка смертного приговора начиналась с этого момента. Официально органлеггер был все еще жив.

Доктор представлял собой цепь механизмов и конвейерную ромашку, двигавшуюся вокруг них. Когда температура тела органлеггера упала до нужной точки, ромашка начала двигаться. Первая машина сделала серию надрезов на груди. Очень точно и бесстрастно доктор произвел кардиотомию.

Теперь органлеггер был официально мертв. Сердце тут же отправилось в – хранилище. За ним последовала кожа, по большей части одним куском, без прорывов и надрезов, практически живая. Доктор резал на куски с предельной осторожностью, словно разбирал гибкую, хрупкую и очень сложную головоломку. Одной вспышкой был сожжен мозг органлеггера, а пепел аккуратно собран. Пепел отправится в похоронную урну. Все остальные части тела в виде связочек и маленьких железок, и тонких, как пергаментная бумага, слоев мышц, моточков вен и артерий отправились на хранение в банк органов полицейского госпиталя. Любая из этих запасных частей будет упакована, уложена в транспортную коробку и переправлена в другой конец света в течение часа. При соответствующем стечении обстоятельств, когда нужные люди заболеют в нужное время нужным заболеванием, органлеггер, разложенный сейчас по полочкам, спасет больше жизней, чем он загубил.

Вот в этом-то и была суть.

Лью лежал на спине, уставившись в телевизионный экран, смонтированный на потолке, и вдруг начал дрожать. У него не хватало сил засунуть в ухо микротелефон, а беззвучное движение фигур в мультфильме внезапно показалось ему ужасающим. Он выключил телевизор, но это явно не помогло.

Кусочек за кусочком они разделают его тело на части и сложат на полки. Он никогда в жизни не видел банк органов, но зато у его дяди была когда-то собственная мясная лавка.

– Эй! – вдруг заорал он.

Глаза сопляка посмотрели на него – единственный движущийся орган его тела. Старик смело обернулся и поглядел на Лью через плечо. Охранник в конце длинного холла оторвался на секунду от книжки, потом снова опустил глаза.

Страх гнездился у Лью в животе, пульсировал у него под кадыком.

– Как ты можешь это терпеть?

Глаза Берии опустились и уставились в пол. Старик переспросил непонимающе:

– Терпеть что?

– Ты что, не знаешь, что они собираются сделать с нами?

– Только не со мной. Меня не будут разбирать на части, как свиную тушу,

– улыбнулся старик.

В следующий момент Лью уже прижимался к толстым металлическим прутьям, оклеенным силиконовыми подушечками.

– А почему тебя не будут?

Старик объяснил очень тихим голосом:

– Потому что там, где была моя правая берцовая кость, у меня заложена взрывчатка. Я просто взорвусь. И они так и не смогут попользоваться тем, что успеют с меня содрать.

Надежда, замаячившая было при словах старика, тут же угасла, оставив горький привкус.

– Что за чушь! Как можно вставить бомбу вместо ноги?

– Спокойно вытаскивается кость, вдоль нее высверливается отверстие, в отверстие вставляется бомба, а всю органическую материю с кости убирают, чтобы она не гнила. Потом кость ставят на место. Конечно, у тебя потом развивается легкое малокровие. Кстати, я хотел тебя спросить. Ты не хочешь ко мне присоединиться?

– Присоединиться к тебе?

– Прижмись к прутьям. Эта штука поможет нам обоим.

Лью прижался с другой стороны к прутьям напротив старика.

– Это твой выбор, – продолжал старик. – Я ведь так тебе и не сказал, за что я сюда попал, правда? Так вот. Я и есть тот самый доктор, а Берни был моим доставщиком.

Лью сполз по прутьям и очутился на полу. Он чувствовал, как холодные силиконовые подушечки и металлические прутья ползут по плечам. Обернувшись, он увидел сопляка, который своими скучными глазами заглядывал прямо в его глаза с расстояния в два фута. Органлеггеры! Он был просто окружен профессиональными убийцами!!

– Я знаю, что такое разбирать человека на части, – продолжал старик. – Со мной такие штучки не пройдут. Ну что ж, если ты не хочешь умереть чистенько и спокойно, ложись за свой топчан. Он достаточно толстый.

Койка представляла собой матрац и набор пружин, вмонтированных в цементный блок, бывший составной частью цементного пола. Лью скрючился на полу в позе ложки и закрыл глаза.

Он был абсолютно уверен в том, что сейчас умирать не хочет.

Ничего не произошло.

Через некоторое время он приоткрыл глаза, убрал руки от лица и огляделся.

Сопляк смотрел прямо на него. В первый раз за все это время его кислая рожа расползлась в ухмылке. Коридорный охранник, который вечно сидел на стуле у выхода, стоял сейчас по другую сторону прутьев и разглядывал Лью. Он казался чем-то озабоченным.

Лью почувствовал, как краска стыда приливает к шее, носу, как горят его уши. Старик просто насмехался над ним. Лью начал подниматься…

Словно от удара огромного молота мир раскололся.

Изломанное тело охранника прилипло к прутьям в другом конце коридора. Сопляк с жидкими волосами стоял на коленях позади своей бетонной койки и тряс головой. Кто-то застонал, и стон превратился в вой. В воздухе было полно цементной пыли.

Лью поднялся. Как красное масло, как смазка, кровь покрывала каждую поверхность в зоне взрыва. Как он ни старался, а Лью не очень-то и старался, он не мог найти ни единого следа старика.

Кроме дыры в стене.

Видно, он стоял… прямо… там.

Дыра была достаточно широкой. Лью смог бы проползти через нее, если бы добрался. Но дыра была в камере старика. Силиконовые пластиковые подушечки, окружавшие прутья, наконец оторвались. Оголенные прутья были не толще карандаша.

Лью попытался просунуться между ними. На самом деле это были не прутья, а специальные прочные стержни. Они завибрировали, задрожали, но беззвучно. Лью заметил, что вместе с вибрацией на него находит сонливость. Изо всех сил он принялся пропихивать свое тело между прутьев. Его захватила борьба между волной поднимающейся паники и звуковыми усыпляющими волнами, которые, должно быть, включились автоматически.

Прутья не сгибались. Зато легко сминалась его мягкая кожа, к тому же прутья были скользкими от… Лью проскочил. Он сунул голову в дырку, образовавшуюся после взрыва в стене, и посмотрел вниз.

Вниз. Настолько далеко, что у него закружилась голова.

Здание суда округа Топека находилось в маленьком небоскребе, а камера Лью, должно быть, располагалась почти под крышей. Он смотрел сейчас вдоль гладкой бетонной стены. Монолит бетона нарушали лишь ряды окон, причем стекла были вставлены заподлицо с камнем. До них никак было не добраться, их невозможно было открыть, невозможно сломать.

Звуковой усыпляющий обездвиживатель подавлял его волю, высасывал ее. Если бы голова Лью находилась внутри камеры, как его тело, то он уже давно был бы без сознания. Усилием воли Лью заставил себя перевернуться и посмотрел вверх вдоль стены.

Он и был на самом верху. Край крыши находился всего в нескольких футах над головой. Но так высоко ему не дотянуться. Во всяком случае, без…

Он начал выползать из дыры. Все равно, сможет он выбраться живым или нет, они не получат его тело, не получат его органы для своего мерзкого банка.

Машины, снующие внизу, раздавят, раскрошат любую полезную часть его тела. Он сидел прямо на краю дыры, вытянув ноги вперед, в камеру, чтобы хоть как-то сохранять равновесие. Его грудная клетка вплотную прижалась к внешней стене. Почувствовав, что не падает, Лью начал медленно тянуть руки к крыше. Бесполезно.

Тогда Лью подтянул одну ногу, согнув ее в колене, а другую очень медленно и очень осторожно вытащил из отверстия. Он прыгнул вверх.

Пальцы вцепились в край крыши в тот момент, когда тело уже начало клониться вниз. От удивления он вскрикнул, но было поздно. Крыша здания двигалась. Лента, за которую он держался, сама выволокла его из отверстия, прежде чем Лью успел разжать руки. Лью висел в воздухе, болтаясь, как бесполезный груз, вперед и назад над пропастью, а лента тащила его все дальше и дальше.

Крыша здания суда просто была транспортером пешеходной зоны.

Он не мог забраться на полотно транспортера, во всяком случае, без помощи ног. У него просто не хватало для этого сил. Тем временем транспортер пешеходной зоны нес его к другому зданию одинаковой высоты со зданием суда. Лью знал, что если удержится, то транспортер дотянет его до следующей крыши.

Окна в том здании были другие. Конечно, они не должны были открываться. В те дни господства смога и воздушных кондиционеров окна не открывались. Но зато окна были сделаны с маленькими уступами, с маленькими подоконниками… Может быть, стекло разобьется?

А может быть, и не разобьется.

Вес тела оттягивал руки, и это было особенно мучительно. Как хорошо было бы разжать пальцы… Но нет! Он еще не совершил преступление, за которое стоит умереть. Лью отказывался умирать.

В течение долгих десятилетий двадцатого столетия это движение продолжало набирать силу. Плохо организованные поначалу, разбросанные по разным странам, его члены имели только одну цель: заменить смертную казнь тюремным заключением и реабилитацией. Они пытались внедрить эту идею в каждом государстве, в каждой нации, до общественного сознания которой могли достучаться. Их главным аргументом было то, что убийство человека в ответ на его преступление ничему не научает преступника. Ничему не научаются и другие, кто может совершить подобное преступление. Смерть необратима, а вот невинного человека можно выпустить из тюрьмы, если его невиновность будет установлена. Убийство человека не служит никаким благим целям, – говорили они. Смертная казнь – лишь месть общества. А месть, утверждали они, недостойна просвещенного общества.

Быть может, они были правы.

В 1940 году Карл Ландштайнер и Александр С.Винер опубликовали свое исследование о Rh-факторе человеческих кровяных телец.

К середине столетия смертный приговор большинству убийц заменили на пожизненное заключение, а иногда и на меньшие сроки. Многие из них были позднее выпущены на свободу. Некоторые «реабилитировались», другие нет. Смертная казнь сохранялась в некоторых штатах лишь за похищение детей, но убедить суд применить ее становилось все труднее. То же самое происходило и с наказанием за убийство. Преступник, разыскиваемый в Канаде за кражу со взломом, а в Калифорнии – за убийство, добивался высылки в Канаду. Многие страны отменили смертную казнь. Франция не сделала этого.

Реабилитация преступников была главной целью науки-искусства под названием психология.

Но…

Донорские банки рассеялись по всему миру.

Уже в те годы мужчин и женщин с почечными заболеваниями спасали благодаря пересадке почек, взятых у их близнецов. Впрочем, не все люди с заболеваниями почек имели однояйцовых близнецов. Один доктор в Париже трансплантировал органы, взятые у близких родственников, и в результате своих опытов классифицировал до ста пунктов совместимости, по которым можно было заранее судить об успехе возможной пересадки.

Трансплантация глаз была самым обычным делом. Причем, донор, дающий глаз, мог дожить до самой смерти, а потом спасти зрение другому человеку.

Человеческую кость можно было всегда трансплантировать, при условии, что сама кость предварительно полностью очищена от мышечной ткани.

Вот такие дела творились в середине столетия.

С 1990 года появилась возможность сохранять любой человеческий орган в течение любого разумно долгого срока. Трансплантация стала самым обычным делом. Помогал лазер. Его называли «бесконечно тонким скальпелем». Умирающие регулярно завещали свои останки банкам органов, хотя лобби из юристов, занимавшихся наследствами, пыталось противодействовать этому. Впрочем, подобные подарки, полученные от мертвецов, не всегда могли использоваться.

В 1993 году в штате Вермонт был издан первый закон по банкам органов. Дело в том, что в Вермонте всегда сохранялась смертная казнь. С момента принятия закона каждый приговоренный к смертной казни имел право знать, что его смерть послужит для сохранения жизни других. Утверждение, что смертная казнь не преследует благую цель, казалось теперь неверным. Во всяком случае, в Вермонте.

Как, позднее, и в Калифорнии. Или в Вашингтоне. В Джорджии, Пакистане, Англии, Швейцарии, Франции, Родезии…

Транспортер пешеходной зоны двигался со скоростью десять миль в час. Прямо под ним, никем не замечаемый, потому что обычные граждане уже закончили работу, а ночная публика еще только начинала привычный обход своих заведений, Льюис Ноуэлз висел и смотрел, как под его болтающимися ногами проплывает карниз. Он был шириной не больше двух футов, лететь до него было фута четыре.

Он разжал руки. В тот же момент, как ноги коснулись камня, Лью ухватился за края оконной рамы. Его сильно потянуло вниз, но он не упал. Еще через несколько мгновений его дыхание восстановилось.

Лью не мог определить, что это было за здание, но оно было не пустое. В двадцать один час все окна горели, и Лью стремился остаться в тени, заглядывая внутрь.

Чтобы разбить это стекло, ему нужно было намотать что-то на кулак. Единственной одеждой Лью была пара туфель-носков и тюремный свитер. Более подозрительную одежду, чем та, что была на нем сейчас, было трудно себе вообразить. Лью стянул с себя свитер, намотал часть материи на кулак и ударил.