Текст книги "Сборник рассказов"

Автор книги: Ларри Нивен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)

Потом я опустил койку и некоторое время лежал. Хорошо чувствовать, что ты жив. Я начал припоминать обещания, которые давал и никогда не выполнял. Вероятно, настало время исполнить некоторые из них.

Я позвонил в сектор наблюдения и попросил Джексона Бера. Позволив ему вытянуть из меня всю историю моего героического подвига, я пригласил его в лазарет на выпивку. Пусть будет с него бутылка, а остальное поставлю я. Это ему, конечно, не понравилось, но я настоял на своем.

Потом, в отличие от вчерашнего вечера, я полностью набрал номер Таффи на своем ручном аппарате без изображения.

– Да?

– Таффи, это Джил. У тебя выходные свободны?

– Конечно. Можно начать даже в пятницу.

– Отлично!

– Приходи ко мне в десять. У тебя там что-нибудь прояснилось с твоим другом?

– Да. Я был прав. Его убили органлеггеры. С этим делом покончено, виновные арестованы. – Я не захотел упоминать про глаз, тем более, что к пятнице все бинты уже снимут. – Насчет выходных – как ты смотришь на то, чтобы прогуляться по Долине Смерти?

– Ты шутишь?

– Нисколько! Послушай…

– Но там ведь так жарко! Там сухо! Там такая же мертвая пустыня, как на Луне! Ты ведь сказал – Долина Смерти, не так ли?

– Сейчас там не жарко. Слушай… – и она выслушала меня до конца и похоже, что поверила.

– Я вот подумала, – сказала она после минуты молчания. – Если мы будем часто видеться друг с другом, то давай лучше договоримся сразу: никаких разговоров о работе. Хорошо?

– Прекрасная мысль!

– Дело в том, что я работаю в больнице. В хирургической. Для меня органические материалы для пересадки – предметы моей профессии, средство исцеления больных. Я далеко не сразу свыклась с этим и знать не хочу, откуда они берутся, а также ничего не хочу слышать об органлеггерах!

– Ладно, заключаем договор. Встретимся в пятницу, в десять.

Значит, она врач. Славно. Похоже, что выходные пройдут неплохо. Лучше всего иметь дело с людьми, которые подкладывают тебе сюрпризы.

Явился Бера с пинтой виски.

– Угощение мое! – твердо сказал он. – Спорить бессмысленно, потому что тебе все равно не дотянуться до своего бумажника.

СХОДЯЩАЯСЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ

Интерес к магии пробудила во мне одна девушка, когда я проходил курс антропологии. Звали ее Энн и она числила себя в знатоках белой магии, хотя мне так и не привелось увидеть, чтобы хоть одно произнесенное ею заклинание подействовало. Скоро она потеряла ко мне интерес и вышла за кого-то замуж, после чего и я к ней потерял интерес. Однако магия к тому времени стала темой моей курсовой работы по антропологии. Магия всецело овладела моим воображением.

Работу нужно было сдавать через месяц. Я исписал страниц сто конспектов, посвященных первобытной, средневековой, восточной и современной магии. Выражение «современная магия» относился к разным парапсихическим явлениям и тому подобному. Знаете ли вы, что некоторые африканские племена не верят в существование естественной смерти? Для них каждая смерть – это результат колдовства, и в каждом случае должен быть выявлен чародей и убит. Некоторые из этих племен, в сущности, вымирают благодаря бесчисленным разбирательствам случаев колдовства с сопутствующими им казнями.

Средневековая Европа во многих отношениях была ничуть не лучше, но европейцы вовремя спохватились. Я испробовал несколько способов вызова христианских и других демонов, из чисто исследовательских побуждений, и наложил на профессора Паулинга даосское заклинание, но у меня ничего не получилось. Миссис Миллер любезно позволила мне воспользоваться для своих экспериментов подвалом жилого дома.

С конспектами у меня все было в порядке, но сама работа не продвигалась. И я понимал, почему. Исходя из всего, что я узнал, мне нечего было по сути сказать оригинального ни по одному из интересовавших меня вопросов. Любого другого это не остановило бы (вспомните хоть того чокнутого, который пересчитал все буквы «и» в «Робинзоне Крузо»), но мне это не подходило. Но однажды вечером, в четверг…

Самые проклятые мысли приходят ко мне в барах. Эта была – само загляденье. Моя нетронутая рюмка осталась бармену вместо чаевых. Я бросился прямо домой и добрых четыре часа непрерывно печатал. Когда я кончил, было без десяти двенадцать, но зато теперь у меня был полный конспект моей работы, в основу которой легла по-настоящему новая идея в отношении христианского колдовства. Все это нужно мне было для того, чтобы претворить идею в практику. Я встал и потянулся.

И понял, что я должен попробовать, и немедленно.

Все необходимое находилось в подвале дома миссис Миллер. Большую часть я подготовил заранее. Пентаграмма на полу была исполнена двумя вечерами раньше. Я стер ее мокрой тряпкой – бывшим полотенцем, в которое был завернут деревянный брус. Мантия, особые свечи, листы бумаги с заклинаниями, новая пентаграмма. Работал я в полной тишине, чтобы никого не разбудить. Миссис Миллер относилась к моей работе с полным пониманием. Наклонности у нее были такие, что лет триста назад ее бы сожгли на костре. Но другим жильцам требовался спокойный сон. Ровно в полночь я начал творить волшебные заклинания.

Дойдя до четырнадцатого раздела, я впервые за всю свою короткую жизнь испытал настоящее потрясение. Совершенно внезапно в пентаграмме появился демон с телом, распростертым так, что руки, ноги и голова занимали все пять углов фигуры.

Я повернулся и бросился наутек.

– Вернись сюда тотчас! – взревел демон.

Я остановился на середине лестницы из подвала, повернулся и спустился вниз. О том, чтобы оставить демона в подвале жилого дома миссис Миллер, не могло быть и речи. Своим зычным, как труба, утробным басом он мог перебудить весь квартал.

Он зорко следил, как я медленно спускаюсь по лестнице. Если бы не рога, демон вполне мог бы сойти за обнаженного мужчину средних лет, обритого и выкрашенного в ярко-красный цвет. Но даже будь он человеком, вам бы страстно не захотелось водить с ним знакомство. Он явно был предназначен для совершения всех семи смертных грехов. Злобные зеленые глазки, огромный, как бочка, живот обжоры. Дряблые мышцы жалкого лентяя, лицо постоянно недовольного чем-то распутника, похотливые жесты и мысли… Рога у него были небольшие, но острые, до блеска отполированные.

Он подождал, пока я совсем спущусь.

– Так-то лучше. А теперь скажи, что это вас так долго сдерживало? Доброе столетие никто не вызывал демона.

– Люди забыли, как это делается, – ответил я. – В наши дни все считают, что вам положено появляться в нарисованной на полу пентаграмме.

– На полу? Так все ждут, что я появлюсь лежа на спине? – он был вне себя от бешенства.

Я задрожал. Моя гениальная догадка: пентаграмма – тюрьма для демонов. Но почему? Я подумал о пяти углах пентаграммы, о пяти крайних точках человека, расставившего руки и ноги…

– Так что же?

– Я сознаю, что в этом нет особого смысла, но не мог бы ты теперь исчезнуть?

Он удивленно посмотрел на меня.

– Вы очень многое подзабыли.

Без спешки и терпеливо, как ребенку, он начал мне объяснять, что непременно связано с вызовом демона.

Я слушал. Страх и безысходное отчаяние все больше овладевали мною, окружающие меня бетонные стены начали терять свои очертания. «Я подвергаю опасности свою бессмертную душу» – вот над этим я никогда всерьез не задумывался, если не считать чисто научного аспекта вопроса. Теперь же, оказывается, все стало гораздо хуже. Если послушать демона, так моя душа уже пропала. Она пропала в тот самый момент, как мне удалось верное заклинание. Я старался не выказывать страха, но это была безнадежная затея. Судя по огромным ноздрям демона, он наверняка должен был его учуять.

Демон закончил пояснения и ухмыльнулся, как бы приглашая обсудить подробности.

– Давайте-ка разберемся во всем этом еще разок, – сказал я. – У меня есть только одно желание.

– Какое?

– Если тебе это желание не понравится, мне придется подыскивать другое.

– Верно.

– Но ведь это нечестно.

– А разве здесь кто-то что-нибудь говорил о честности?

– И кроме всего прочего, это противоречит традициям. Почему никто не слыхал о сделках такого рода раньше?

– Это стандартная сделка, дорогуша. Сделки получше мы заключали с особо отмеченными. А у других не было времени болтать из-за этой самой оговорки в отношении двадцати четырех часов. Если они что-нибудь записывали, мы изменяли записанное. Мы располагаем властью над записями, в которых о нас упоминается.

– Вот этот пункт о двадцати четырех часах. Если я не закажу своего желания в течение указанного времени, ты покидаешь пентаграмму и все равно забираешь мою душу?

– Именно так.

– А если я закажу желание, ты должен оставаться в пентаграмме, пока его не исполнишь, или же до истечения двадцати четырех часов. Тогда ты телепортируешься в ад, чтобы обо всем рассказать, после чего сразу возвращаешься за мной, снова появляясь в пентаграмме.

– По-моему, телепортация – самое подходящее слово. Я исчезаю и снова появляюсь. Тебе в голову лезут какие-нибудь миленькие мысли?

– Насчет чего?

– Попытаюсь тебе помочь. Если ты сотрешь пентаграмму, я смогу показаться где угодно. Если же ты ее сотрешь и начертишь снова в каком-нибудь другом месте, то мне придется появляться только внутри нее.

С моего языка едва не слетел вопрос. Я с трудом удержался и спросил о другом.

– Предположим, я пожелаю стать бессмертным?

– Ты будешь бессмертным весь остаток положенных тебе двадцати четырех часов, – ухмыльнулся он. Зубы у него были черные, как сажа. – Так что поторопись. Время не стоит на месте.

«Время, – подумал я. – Ладно. Пан или пропал!»

– Вот мое желание. Сделай так, чтобы время вне меня остановилось.

– Нет ничего проще. Посмотри-ка на часы.

Мне не хотелось отрывать от него взгляд, но он только снова оскалил зубы. А потому я и поглядел вниз.

На моей «Омеге» возникла красная отметина против минутной стрелки и черная – против часовой.

Когда я поднял взгляд, демон по-прежнему находился в пентаграмме, распростертым на стене. На губах его играла все та же самодовольная улыбка. Я обошел вокруг него и помахал рукой перед его лицом, а когда я к нему прикоснулся, мне показалось, что я дотронулся до холодного мрамора.

Время остановилось, но демон остался на том же месте. Я испытал острое чувство облегчения.

Секундная стрелка на моих часах продолжала бег внутреннего времени. Если бы это было наружное время, я находился бы в безопасности, но это, разумеется, был бы слишком легкий выход из положения.

Я сам заварил эту кашу, значит, надо самому же придумать, как выкрутиться.

Я стер со стены пентаграмму, старательно, чтобы не оставить никаких следов. Потом начертил новую пентаграмму, воспользовавшись рулеткой, чтобы провести линию как можно ровнее и сделать ее как можно больше, в том ограниченном пространстве, которым располагал. Тем не менее, она оказалась всего чуть больше метра в поперечнике.

После этого я вышел из подвала.

Я знал, где расположены ближайшие церкви, хотя и не помню уже, как долго ни одной из них не посещал. Машину мою завести будет невозможно. Так же, как и мотоцикл соседа по комнате в общежитии. Окружающие меня чары были недостаточно велики. Я пошел в церковь мормонов в трех кварталах отсюда.

Ночь была прохладная, напоенная свежестью и прекрасная во всех отношениях. Звезды казались тусклыми из-за ярких городских огней, но над тем местом, где всегда был храм мормонов, повисла яркая, ухмыляющаяся луна, освещая совершенно пустое пространство.

Я прошел еще восемь кварталов, чтобы отыскать синагогу и Церковь Всех Святых. Все, чего я добился – это размял ноги. Места, где они должны были находиться, оказались пустыми. Мест преклонения для меня не существовало.

Я начал молиться. Я не верил, что это поможет, но все-таки молился. Если меня не слышат, то это, может быть, из-за того, что мне вообще не полагалось быть? Во мне росло ощущение, что демон все продумал до мелочей, причем давным-давно.

Что я делал все остальное время в течение этой долгой ночи, несущественно, даже мне самому это не казалось особенно важным. Что значат двадцать четыре часа в сравнении с вечностью? Я написал торопливый отчет о своем эксперименте по вызову демона, но тут же разорвал его. Демоны все равно изменят написанное. А это значит, что моя курсовая работа, что бы ни случилось, пойдет насмарку. Я принес настоящего, но застывшего для меня, как камень, скотч-терьера в комнату профессора Паулинга и возложил его на письменный стол. Вот сюрприз будет для старого деспота, когда он это увидит! Но большую часть ночи я провел на воздухе, гуляя и глядя в последний раз на окружающий мир. Я залез в полицейскую машину и включил сирену, потом задумался и выключил. Два раза заглядывал в рестораны и поедал чей-то заказ, оставляя деньги, которые больше мне не понадобятся.

Часовая стрелка дважды обошла на моих часах полный круг. В двенадцать десять я вернулся в подвал.

Мои свечи наполнили его специфическим запахом, к которому примешивалась вонь демона. Сам он висел в воздухе напротив стены, покинув пентаграмму. Его широко раскинутые руки выражали триумф.

Ужасная мысль поразила меня.

Почему это я поверил демону? Все, что он говорил, могло оказаться ложью! И скорее всего, так оно и было! Я позволил себя надуть, приняв дар из рук дьявола! Я выпрямился, лихорадочно соображая… я уже принял дар, однако…

Демон повернул голову и ухмыльнулся еще сильнее, увидев, что проведенные мелом линии исчезли. Он кивнул мне и сказал:

– Через миг вернусь.

И исчез.

Я ждал. Я придумал, как выпутаться, но…

Прямо из воздуха раздался веселый бас:

– Я так и знал, что ты переместишь пентаграмму. Сделаешь ее слишком маленькой для меня, ведь так? Ха-ха! Неужто ты не мог догадаться, что я в состоянии менять свои размеры?

В воздухе послышался какой-то шорох и возня.

– Я знаю, что она где-то здесь. Я ее чувствую. Ага!

Он опять был передо мной, с раскинутыми руками и ногами, высотой чуть более полуметра и на расстоянии метра от земли. Его черная всепонимающая ухмылка исчезла, когда до него дошло, что пентаграммы там не оказалось. Потом он уменьшился вторично и теперь рост его составлял всего двадцать сантиметров. От удивления демон выпучил глаза и завопил тоненьким голоском:

– Где же эта проклятая пентаграмма?

Теперь он представлял из себя ярко-красного игрушечного солдатика высотой всего в пять сантиметров. Послышался комариный писк:

– Пентаграмма?…

Я победил! Завтра пойду в церковь. Если понадобится, пусть меня кто-нибудь отведет с завязанными глазами.

Демон был уже крохотной красной звездочкой.

Красной жужжащей мухой.

Исчез.

Странно, как быстро можно уверовать. Стоит только демону заявить, что ты обречен… Имел ли я право в действительности войти в церковь? Отчего-то я был уверен, что заслужил это право. Хотя и сам зашел чересчур далеко, но все же перехитрил демона.

Со временем он все-таки посмотрит вниз и увидит пентаграмму. Часть ее будет хорошо просматриваться. Но это ему не поможет. С вытянутыми к вершинам пентаграммы руками и ногами, он не сможет ее стереть. Он на веки вечные пойман в ловушку, уменьшаясь в размерах до бесконечно малой величины, но обреченный никогда не достигнуть нуля, вечно пытаясь возникнуть внутри пентаграммы, которая будет слишком мала для этого. Я начертил ее на его объемистом животе.

ШТИЛЬ В АДУ

Я прямо-таки чувствовал жар, нависший снаружи. В кабине было светло, сухо и прохладно, едва ли не чересчур прохладно, как в современном кабинете в разгар лета. За двумя маленькими оконцами было так черно, как только может быть черно в Солнечной системе и достаточно жарко, чтобы потек свинец, при давлении, равняющемся давлению в трехстах футах под поверхностью океана.

– Вон там рыба, – сказал я, просто, чтобы как-то нарушить однообразие.

– И как же она приготовлена?

– Трудно сказать. Кажется, за ней оставался след из хлебных крошек. Не зажаренная ли? Представь себе только, Эрик! Жареная медуза.

Эрик звучно вздохнул.

– Это обязательно?

– Обязательно. Это единственный способ увидеть что-нибудь стоящее в этом… этом… Супе? Тумане? Кипящем кленовом сиропе?

– Опаляющем мертвом штиле.

– Верно.

– Кто-то выдумал эту фразу, когда я был еще ребенком, сразу после известий от зонда «Маринер-II». Бесконечный опаляющий черный штиль, горячий, как печь для обжига, прикрытый достаточно толстой атмосферой, чтобы поверхности не могло достигнуть ни одно дуновение ветерка и ни самой малости света.

Я вздрогнул.

– Какая сейчас температура снаружи?

– Тебе лучше не знать. У тебя слишком богатое воображение, Почемучка.

– Ничего, я справлюсь, док.

– Шестьсот двадцать градусов.

– С этим, док, мне не справиться!

То была Венера, Планета любви, любимица писателей-фантастов тридцатилетней давности. Наш корабль висел под баком водородного топлива, перенесшего нас с Земли на Венеру, на высоте двадцати миль, почти неподвижный в сиропообразном воздухе. Бак, теперь почти пустой, служил отличным воздушным шаром. Он будет удерживать нас во взвешенном состоянии до тех пор, пока давление внутри будет уравновешивать внешнее. Делом Эрика было регулировать давление в баке, управляя температурой газообразного водорода. Мы брали пробы воздуха через каждые десять минут погружения, начиная с трехсот миль, и регистрировали температуру воздуха через еще более короткие промежутки времени, и еще мы выпускали небольшой зонд. Данные, полученные нами на месте, всего лишь подтверждали в деталях то, что мы и раньше знали о самой горячей планете в Солнечной системе.

– Температура только что поднялась до шестисот тридцати, – сказал Эрик. – Ну, ты уже кончил скулить?

– Пока да.

– Отлично. Пристегнись. Мы отчаливаем.

– Какой денек славный для героев! – я принялся распутывать паутину ремней над своим креслом.

– Мы же выполнили все, зачем сюда явились. Разве не так?

– Я разве спорю? Ну, я пристегнулся.

– Ага.

Я знал, почему ему не хочется уходить. Я и сам краешком сердца чувствовал то же самое. Мы потратили четыре месяца, добираясь до Венеры, чтобы провести неделю, обращаясь вокруг нее и меньше двух дней в верхних слоях атмосферы, а это казалось ужасной растратой времени.

Но он что-то копался.

– В чем дело, Эрик?

– Тебе лучше не знать.

Он не шутил. Голос у него был механический, не по-людски монотонный, значит, он не прилагал добавочного усилия, чтобы вложить интонацию в звучание его голосовых аппаратов. Только жестокое потрясение могло принудить его к этому.

– Я с этим справлюсь, – сказал я.

– Хорошо. Я не чувствую турбореактивных двигателей. Ощущение такое, будто вкатили анестезию позвоночного столба.

Весь холодок в кабине, сколько его там было, вошел в меня.

– Проверь, не сможешь ли ты посылать двигательные импульсы другим путем. Можешь испытать двигатели наугад, не чувствуя их.

– Хорошо. – И, долю секунды спустя: – Не выходит. Ничего не получается. Хотя мысль была неплохая.

Съежившись в кресле, я пытался придумать, что бы сказать. На ум мне пришло только:

– Что ж, приятно было с тобой познакомиться, Эрик. Мне нравилось быть половиной экипажа, да и сейчас нравится.

– Сантименты оставь на потом. Давай, начинай проверять мою принадлежность. Прямо сейчас, и тщательней.

Я проглотил свои комментарии и направился к дверке в передней стене кабины. Пол у меня под ногами мягко покачивался.

За квадратной дверкой четырех футов в поперечнике находился Эрик. Центральная нервная система Эрика, с головным мозгом наверху и спинным, свернутым для большей компактности в свободную спираль, в прозрачном вместилище из стекла и губчатого пластика. Сотни проволочек со всего корабля вели к стеклянным стенкам, где присоединялись к избранным нервам, разбегавшимся, словно паутина электросети от центральной нервной спирали и жировой защитной мембраны.

В космосе нет места калекам, и не зовите калекой Эрика, так как он этого не любит. Он в некотором роде идеальный космонавт. Его система жизнеобеспечения весит вполовину меньше моей и занимает в двенадцать раз меньше места. Зато остальные его «протезы» составляют большую часть корабля. Турбодвигатели были подсоединены к последней паре нервных стволов, той, что управляла когда-то движением его ног, а десятки более тонких нервов в этих стволах ощущали и регулировали топливное питание, температуру двигателей, дифференциальное ускорение, ширину всасывающего отверстия и ритм вспышек.

Эти связи оказались нетронутыми. Я проверил их четырьмя различными способами и не нашел ни малейшей причины, отчего бы им не работать.

– Проверь остальные, – сказал Эрик.

Потребовалось добрых два часа, чтобы проверить связи в каждом нервном стволе. Все они были целыми. Кровяной насос усердно пыхтел и жидкость была достаточно обогащена, что нейтрализовало мысль о возможности «засыпания» турбонервов от недостатка питания или кислорода. Так как лаборатория – один из подсобных «протезов» Эрика, я дал ему проанализировать его кровь на содержание сахара, исходя из возможности, что «печень» отбилась от рук и производит какую-либо иную форму сахара. Заключение было ужасным. С Эриком все было в порядке – внутри кабины.

– Эрик, ты здоровей меня.

– Да уж, могу сказать. Ты вроде беспокоишься, сынок, и я тебя не виню. Теперь тебе придется выйти наружу.

– Знаю. Давай-ка раскопаем скафандр.

Он находился в шкафчике с аварийными инструментами – специальный венерианский скафандр, который вовсе не предполагалось использовать. НАСА предназначало его для применения на уровне венерианской почвы. Потом они не захотели разрешить кораблю опускаться ниже двадцати миль, пока о планете не узнают побольше. Скафандр представлял собой сегментированный панцирь. Я смотрел, как его испытывали в Калифорнийском технологическом в боксе при высоком давлении и температуре и знал, что сочленения теряют подвижность через пять часов и обретают ее вновь только когда скафандр остынет. Теперь я открыл шкафчик, вытащил оттуда скафандр за плечи и держал его перед собой. Казалось, он тоже смотрит на меня в ответ.

– Ты по-прежнему не чувствуешь двигателей?

– Ни даже боли.

Я принялся натягивать скафандр, часть за частью, словно средневековые доспехи. Потом мне пришло в голову нечто еще.

– Мы на высоте двадцати миль. Ты намерен просить, чтобы я исполнил на корпусе акробатический трюк?

– Нет! Об этом и не думай. Нам попросту придется спуститься.

Предполагалось, что высота подъема на баке-воздушном шаре будет постоянной до самого отбытия. Когда подойдет время, Эрик мог добиться добавочного подъема, подогрев водород чтобы увеличить давление, а потом открыв клапан и выпустив излишек газа. Конечно, ему пришлось бы очень внимательно следить, чтобы давление в баке оставалось выше наружного, иначе в него бы ворвался венерианский воздух и корабль бы упал. Это, само собой, было бы несчастье.

Так что Эрик понизил в баке температуру, открыл клапан и мы отправились вниз.

– Конечно, тут есть одна загвоздка, – сказал Эрик.

– Знаю.

– Корабль выносил давление на высоте двадцати миль. На уровне почвы оно будет в шесть раз выше.

– Знаю.

Мы падали быстро; кабина наклонилась вперед, так как сзади ее тормозили стабилизаторы. Температура постепенно росла. Давление быстро поднималось. Я сидел у оконца и ничего не видел, ничего, кроме черноты, но все равно сидел и ждал, когда же треснет окно. НАСА отказалось позволить кораблю опуститься ниже двадцати миль…

Эрик сказал:

– Бак в порядке, и корабль, по-моему, тоже. Но вот выдержит ли кабина?

– И знать этого не хочу.

– Десять миль.

В пятистах милях над нами, недостижимый, оставался атомный ионный двигатель, который должен доставить нас домой. На одной химической ракете нам до него не добраться. Ракета предназначалась для использования после того, как воздух станет слишком разреженным для турбин.

– Четыре мили. Нужно снова открыть клапан.

Корабль вздрогнул.

– Я вижу землю, – сказал Эрик.

Я ее не видел. Эрик поймал меня на том, что я таращу глаза, и сказал:

– Забудь об этом. Я-то пользуюсь инфракрасным, и то деталей не различаю.

– Нет ли больших, туманных болот с жуткими, ужасающими чудовищами и растениями-людоедами?

– Все, что я вижу – голая горячая грязь.

Но мы уже почти опустились, а трещин в кабине все не было. Мои шейные и плечевые мускулы расслабились. Я отвернулся от окна. Пока мы падали сквозь ядовитый, все уплотняющийся воздух, прошло несколько часов. Я уже надел большую часть скафандра. Теперь я привинчивал шлем и трехпалые перчатки.

– Пристегнись, – сказал Эрик. Я так и сделал.

Мы мягко ударились о землю. Корабль чуть наклонился, снова выпрямился, ударился о землю еще раз. И еще; зубы мои стучали, а закованное в панцирь тело перекатывалось в изорванной паутине. «Черт», – пробормотал Эрик. Я слышал доносящееся сверху шипение. Эрик сказал:

– Не знаю, как мы подымемся обратно.

Я тоже не знал. Корабль ударился посильней и остановился, а я встал и направился к шлюзу.

– Удачи, – сказал Эрик. – Не оставайся снаружи слишком долго. – Я помахал рукой в сторону его кабинки. Температура снаружи была семьсот тридцать.

Наружная дверь открылась. Охлаждающий узел моего скафандра издал жалобный писк. С пустыми ведрами в обеих руках и со включенным головным фонарем, освещающим дорогу в черном мраке, я шагнул на правое крыло.

Мой скафандр потрескивал и ужимался под действием высокого давления, и я постоял на крыле, выжидая, пока он перестанет. Было почти как под водой. Луч нашлемного фонаря, достаточно широкий, проникал не дальше, чем на сто футов. Воздух не может быть таким непрозрачным, независимо от плотности. Он, должно быть, полон пыли или крошечных капелек какой-то жидкости.

Крыло убегало назад, точно острая, как нож, подножка автомобиля, расширяясь к хвосту и переходя в стабилизатор. Позади фюзеляжа стабилизаторы соединялись. На конце каждого стабилизатора находилась турбина – длинный фигурный цилиндр с атомным двигателем внутри. Он не должен быть горячим, так как им еще не пользовались, но на всякий случай я все-таки прихватил счетчик.

Я прикрепил к крылу линь и соскользнул на землю. Раз уж мы все равно здесь… Почва оказалась сухой красноватой грязью, рассыпающейся и такой пористой, что напоминала губку. Лава, изъеденная кислотами? При таком давлении и температуре коррозии подвержено почти все что угодно. Я зачерпнул одно ведро с поверхности, а второе – из-под первого, потом вскарабкался по линю и оставил ведра на крыле.

Крыло было ужасно скользкое. Мне приходилось пользоваться магнитными подошвами, чтобы не упасть. Я прошелся взад-вперед вдоль двухсотфутового корпуса корабля, производя поверхностный осмотр. Ни крыло, ни фюзеляж не носили признаков повреждения. Почему бы и нет? Если метеорит или еще что-нибудь перебило контакты Эрика с его чувствительными окончаниями в турбинах, то какое-то повреждение или свидетельство должно быть и на поверхности.

И тут, почти внезапно, я понял, что есть и альтернативное решение.

Подозрение было еще слишком туманным, чтобы оформить его в словах, и к тому же мне следовало еще закончить проверку. Очень трудно будет сказать об этом Эрику, если я окажусь прав.

В крыле были устроены четыре проверочные панели, хорошо защищенные от жара, бывающего при вхождении в атмосферу. Одна находилась на полпути назад, на фюзеляже, под нижним краем бака-дирижабля, присоединенного к фюзеляжу таким образом, что корабль спереди выглядел, как дельфин. Еще две находились в хвостовой части стабилизатора, а четвертая – на самой турбине. Все они держались на утопленных в корпус болтах, открывавшихся силовой отверткой, и выходили на узлы электрической системы корабля.

Ни под одной из панелей ничто не было смещено. Соединяя и размыкая контакты и справляясь по реакциям Эрика, я установил, что его чувствительность прекращалась где-то между второй и третьей контрольными панелями. Та же история была и на левом крыле. Никаких внешних повреждений, ничего неисправного в соединениях. Я снова спустился на землю и не торопясь прошелся вдоль каждого крыла, направив луч головного фонаря вверх. Снизу тоже никаких повреждений.

Я подобрал ведра и ушел внутрь.

– Выяснять отношения? – Эрик был удивлен. – Не странное ли сейчас время затевать споры? Оставь это на полет в космосе. Там у нас будет четыре месяца, в которые больше нечем заняться.

– Это не терпит отлагательств. Прежде всего, не заметил ли ты чего-нибудь, что от меня ускользнуло? – Он наблюдал за всем, что я видел и делал, через телеглаз, установленный в шлеме.

– Нет. Я бы дал знать.

– Отлично. А теперь слушай. Поломка в твоих цепях не внутренняя, потому что ты чувствуешь все до второй контрольной панели. Она и не внешняя, потому что нет никаких свидетельств повреждения или хотя бы пятен коррозии. Значит, неисправность может быть лишь в одном месте.

– Давай дальше.

– Остается также еще загадка – почему у тебя парализовало обе турбины. Отчего бы им сломаться одновременно? На корабле есть лишь одно место, где их цепи соединяются.

– Что? Ах да, понимаю. Они соединяются через меня.

– Теперь давай предположим на минуту, что неисправная деталь – это ты. Ты не механическая деталь, Эрик. Если с тобой что-то произошло, дело не в медицине. Это было первое, что мы проверили. Но это может быть связано с психологией.

– Очень приятно узнать, что ты считаешь меня человеком. Так у меня, значит, шарики поехали, так?

– Слегка. Я думаю, у тебя случай того, что называют триггерной, или курковой анестезией. Солдат, который слишком часто убивает, обнаруживает, что его правый указательный палец или даже вся ладонь онемела, словно они больше ему не принадлежат. Твое замечание, что я не считаю тебя машиной, Эрик, имеет большое значение. Я думаю, в этом-то все дело. Ты никогда по-настоящему не верил, что всякая часть корабля – это часть тебя. Это разумно, потому что это правда. Каждый раз, когда корабль переустраивают, ты получаешь новый набор частей и правильно, что ты не думаешь об изменении модели, как о серии ампутаций. – Эту речь я отрепетировал, постаравшись все выразить так, чтобы Эрику оставалось только поверить мне. Теперь я понял, что она должна была звучать фальшиво. – Но теперь ты зашел слишком далеко. Подсознательно ты перестал верить, что можешь ощущать турбины частью себя, как это было задумано. Поэтому ты и убедил себя, что ничего не чувствуешь.

Когда моя заготовленная речь кончилась и ничего больше не осталось сказать, я замолчал и принялся ждать взрыва.

– Ты рассудил неплохо, – сказал Эрик.

Я был поражен.

– Ты согласен?

– Этого я не говорил. Ты сплел элегантную теорию, но мне нужно время, чтобы ее обдумать. Что нам делать, если она верна?

– Ну… не знаю. Просто ты должен излечиться.

– Хорошо. А вот моя идея. Я полагаю, что ты выдумал эту теорию, чтобы сложить с себя ответственность за возвращение живыми домой. Она взваливает всю проблему на мои плечи, фигурально выражаясь.