Текст книги "Вкус греха. Долгое прощание"
Автор книги: Ксения Васильева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Лелька его довольно бесцеремонно отправила, а он зыркнул на Веру любопытным глазом. И сына увидела Вера – симпатичный высокий блондин с Лелькиными голубыми круглыми глазами, лет шестнадцати – семнадцати… Киногерой из русской былины! Вера сказала об этом Лельке, та не очень отреагировала, махнула рукой – не такой уж и «герой» Алешка – ленивый, учится кое-как, и куда его запихивать после школы, – ума не хватает…
Они замолчали и посмотрели друг на друга. Леля спросила:
– Ну, кто первее?
Вера засмеялась:
– Хочешь, я… – Она решила, что не будет ждать Лелиных измышлений.
Рассказала о своем скандале с братом, о том, что он женится и у них через два месяца будет ребенок… О своем походе на Банный…
Не успела высказать свою просьбу, как Леля среагировала на ее рассказ.
– У моих знакомых есть два отличных маклера – честнейшие ребята, братья, Миша и Денис! Они уже многим помогли! Хорошо, что ты мне сказала, а то моталась бы на этот Банный! Туда вообще нельзя ходить! Спросила бы меня!
– Но откуда же я знала, что у тебя такие знакомства! – оправдывалась Вера, думая, что правильно рассчитала, – и тут у Лельки есть знакомства.
– Надо было позвонить, спросить… – откликнулась укоризненно Леля. – Ладно, не будем выяснять отношения! А то твой братец начнет раньше тебя!
Дозвонилась она уже к братьям-маклерам поздно, однако они сразу же согласились завтра подъехать и посмотреть квартиру.
Вера уже думала о том, что она одна, без Лельки, ее участия и, оказалось, деловых, ранее не заметных качеств, ничего бы не сделала!.. И чего она на Лельку тогда наорала?
И сказала:
– Лель, ты должна меня понять! Я чуть ребенка по собственной тупости не потеряла, а тут ты так категорически… Прости. Я ведь понимаю, что ты – мой единственный друг… Вот так странно получилось… – Она задумалась и закончила: – Это только потому, что ты такая уникальная.
Леле было приятно, что Вера так сказала, но втайне она-то знала, что помогает ей потому, что Вера имеет отношение к Мите, и не просто отношение – у нее родится его ребенок! О чем Леля не могла, не имела права и не смела даже мечтать.
И чтобы не подавать вида, как она рада, Леля сказала:
– Митька там ничегошеньки не знает. Приедет, а тут сюрприз. Сын. Да еще Митя.
Почему-то обе даже не брали в расчет тот факт, что вполне может родиться девочка.
Вера вспомнила о Риточке…
И решила рассказать Лельке. Уж если все, так все до точки. Режь последний огурец, рви на тряпки последнюю рубаху!
– Леля, коли уж ты вспомнила Митю, то я тебе кое-что расскажу… Но предупреждаю, – не сладенькие картиночки… Хочешь? Или не надо? – Вера сказала это так, что Елена Николаевна как-то сжалась, испугалась, и не знала, что ответить. По виду Веры это – очередная Митина пакость, ну не пакость! – предательство, сплетня, измена, возможно уже Вере… Но тут же подумала: если любить Митю, надо знать о нем все… и продолжать любить. Так она решила. Потому что без этой любви у нее исчезнет смысл жизни. Володька – чужой человек в принципе, Алешка? Был маленьким, был своим, теплым, необходимым, она ему была нужна… Теперь – нет.
– Давай, – ответила Елена Николаевна, – говори все, ничего не утаивай. Я терпеливая.
Вера рассказала Леле о Риточке, Анатолии, Анне и свидании Мити с этой семейкой… Все рассказала.
Леля слушала Веру, изумляясь и лихорадочно воспринимая рассказ. Так вот он какой… Дрянь? Нет. Бабник последнего толка? Нет и нет! Он – мотылек. Легкокрылый, радужный, сиюминутный.
И сексуальный.
Женщины для него – это не обычные люди, друзья там, знакомые и прочее. Они – источник наслаждения. И только. Ни одну из них он не любит, потому что не умеет. Просто наслаждается, и в этот момент королева та, которая рядом… Наверное, так… Но он не каждую возьмет в постель. Не каждую! Нэля, его законная жена, например, попала туда чисто случаем. Риточка – тем более. А вот она, Елена Николаевна, и Вера – не случайности. Они обе – предметы его страсти, страсти радужного мотылька, летящего на огонь. От того, что он – мотылек-однодневка, страсть его не слабее и не ниже, а сильнее и выше обычной страсти обычного мужчины…
Митя так поднимает все высотами своей необычной страстности, что все оказывается необычайно прекрасным… Даже их любовь на этом чердаке…
Так по крайней мере кажется ей.
В рассказе Веры ее заинтересовала отнюдь не Риточка, она была лишь временным вместилищем его ребенка, его дочери. Маленькую Анну ей захотелось увидеть. Бедный заброшенный ребенок!..
– Послушай, – сказала она Вере, дотронувшись до ее руки.
Вера сидела, опустив голову, видимо переживая заново все, что рассказала, и испытывая, возможно, недобрые чувства к Мите, какие были когда-то и у Лели…
– Послушай, Вера! Давай разыщем эту Анночку и посмотрим на нее. Просто так. Ты не хочешь?
Вера мотнула головой:
– Нет.
…Ну конечно. В душе Веры сейчас нет доброты… Леля пойдет одна. Но куда?
– Как ее фамилия?.. Этой Риточки? И где они примерно живут?
– Зачем тебе? – трепыхнулась Вера. – Не будь дурочкой, Леля, не лезь.
Леля покачала головой:
– Зачем ты так, Вера? Ребенок-то ни в чем не виновен. Можно как угодно относиться к Мите… Не знаю, мне хочется ее увидеть.
Вера усмехнулась:
– А если он набросает десяток детей? Тебе их всех захочется увидеть и что-то совершить? Удочерить-усыновить?
Леля посмотрела на нее своими круглыми голубыми глазами и ответила:
– Пожалуй да.
Вера обняла ее:
– Глупая ты, Лелька! Но добрая до неприличия…
– Я, наверное, вовсе не добрая… Я просто люблю Митю.
– До сих пор? – удивилась Вера. – Такое разве может быть?
– Как видишь, может, – ответила Леля, все так же прямо глядя Вере в глаза.
– А я бы, наверное, не смогла… – сказала та медленно.
– Это значило бы, что ты его и не любила, – твердо сказала Леля.
– Я его люблю… Но не так, – ответила Вера и добавила: – Слушай, уже два часа ночи. Хватит нам о Митьке болтать! Спать надо! Все. Наш план таков, как я понимаю: обмен. Я ухожу с работы. Мы вместе воспитываем Митькиного сына. Я поняла, что не имею права отделять тебя от этого. Лелька, как же я ТЕБЯ люблю!
– Вера, – попросила Елена Николаевна, – вспомни хоть что-нибудь, где эта Анночка живет?..
Вера ответила сразу:
– Он говорил, что тащился с Солдатской улицы, там дома – какое-то старье… Больше ничего не знаю. Ну, и этот, муж Риточки, Анатолий, дипломат. Бабку он как-то интересно назвал… Роза?.. Нет… Раиса! То ли Артуровна, то ли еще как-то так. Теперь уже точно все. Отстань. Я умираю – спать.
Когда Леля проснулась, подруги уже не было, только записка на столике: «Лелька! Спасибо тебе за все. Сегодня попытаюсь поехать домой. Днем буду в бегах. Позвоню. В.».
Леле это было на руку: она свободна, а свобода ей сегодня была нужна.
Принарядившись, положив в сумку коробку конфет из дома и из своих плюшевых игрушек (она их собирала, и все, кто ездил за границу, привозили ей что-то: слоненка, крокодила, обезьяну…) выбрав прелестного чау-чау, она поехала искать Солдатскую улицу, узнав, что та находится где-то в районе Бауманского метро.
Леля довольно быстро разыскала ее.
Старая, старинная улочка как-то заставляла забыть о конце двадцатого века и его проблемах.
Красивая небольшая старинная церковь Петра и Павла – ей сказали… Немецкое кладбище… Лефортово. «Военная Гошпиталь» на фронтоне – ныне госпиталь Бурденко…
Трехэтажный деревянный дом тоже нашелся – улочка-то всего ничего, из нескольких домов. Погода ей не помогала – было холодно, мела поземка, сухая и колючая.
Елена Николаевна села на скамеечку под навесом и стойко приготовилась кого-нибудь ждать, чтобы уже конкретно спросить о девочке Анночке… Она надеялась на случай. И случай, когда его подспудно ждут, незамедлительно приходит.
Через примерно полчаса из домишки вышла баба, а если точнее – бабка, но отнюдь не старушенция. И явно выпивоха, о чем говорили ее заплывшие, но зоркие глазенки и свекольный цвет лица.
Она уставилась на Лелю, и та решила, что именно такая тетка ей нужна, и пожалела, что не прихватила бутылочку чего-нибудь…
А это, как вы поняли, была сама собой Раиса Артемовна. И вышла она вовсе не из желания подышать свежим воздухом, а со вполне четкой целенаправленностью: купить бутылку, так как к ней обещалась прийти Любаня. Пока Анечка спит, можно и посидеть хорошенько – девчонке она дала снотворного, а то такая бессонная зараза, что хоть из дома беги, – всегда глазами зыркает! Раисе сестричка знакомая из 29-й больницы дала слабых снотворных, сказала – безвредные для ребенка.
Раиса вышла и стала столбом посреди двора – таких дамочек у них тут нету! Разве только Ритка ее щеголяла, да и то не в такой шубейке…
Может, ищет кого…
– Вам кого надо? – Ласково спросила Раиса, подходя к дамочке и обсматривая ее своими щелочками-глазками, однако все примечающими.
Дамочка как-то заелозила и сказала, мямля и заикаясь:
– Да, я ищу одну молодую пару… Риту и Анатолия… С девочкой, Анночкой…
Раиса еле на ногах удержалась.
– А вы сюда и попали прямиком, – заворковала Раиса насколько могла нежно, – я ихняя мама, Анечкина бабушка, Раиса Артемовна. А вы кто будете? От них, из этого, как его… Ажира?
Леля было ухватилась за это, но тут же поняла: не вылезет она с «Ажиром», что, вероятно, значит – Алжир… Ничего она не знает, да и подарки хилые…
Поэтому сказала:
– Нет, я не совсем от них… Я думала, они еще здесь… Я – подруга Риты, с прежней работы (какой? Ладно, как-нибудь!). – Но бабка проста-проста, а глаз хитрющий… – Узнала через знакомых, что у нее дочка родилась, ну вот пришла проведать, и подарочек небольшой…
«…С какой такой работы? – подумала Раиса. Темнишь, дамочка… И фамилие не назвала Риткино, – не знает?.. Ой, никак от этого Митьки бабенка! А она ему кто? Мамаша? По виду – за сорок, может, и мамаша, или старшая сестрица, или еще кто».
А вслух сказала:
– Как вас звать-называть? И в дом идемте.
Леля назвалась своим именем, побоялась соврать, вдруг вылетит из головы?..
Они прошли в дом. Внутри он был еще старее, но у Раисы была вполне приличная квартирка, крошечная правда. Где же Анночка? Но это потом, а сейчас надо срочно давать этой Артемовне деньги, чтобы она купила себе бутылку, да и Леля рюмку выпьет – чувствовала Леля не в своей тарелке.
Раиса сняла с нее шубу, повесила на «плечики», усадила в кресло, достала из холодильника капусту, огурцы, селедку и только было начала сетовать, что вот бутылочки нет, как Елена Николаевна полезла в сумочку, достала деньги и попросила:
– Раиса Артемовна, если не трудно, я у вас тут ничего не знаю… Купите нам с вами бутылочку и что еще захотите… Для девочки у меня есть, – и она вытащила из пакета собачку и конфеты, финские, в очень красивой коробке, с прозрачным верхом и разными финтифлюшками.
У Раисы загорелись глаза: и на деньги, и на конфетки.
Собака тоже хорошая, только лучше бы чего из одежки… Хотя было что надеть Анночке. Анатолий сначала не хотел отдавать, что купил там, потом как-то бросил сверток на диван, сказав: «Что мне торговать этим? Пусть носит».
– Конешно, конешно, схожу, – запела Раиса, – только вы-то водочку не пьете? Вам – красненького?
– Отчего же? – удивилась Леля, – пью я водку, а вино как раз и не люблю.
Раиса обрадовалась и убежала быстрехонько, кинув:
– Я мигом.
Леля тут же встала и как вор пробралась в другую комнату. Там, в детской высокой кроватке спала, разметавшись, девочка. Леля жадно ее стала разглядывать.
Девочка – копия Мити. В еще младенчески пухлом личике уже проявились его высокие скулы, капризно изогнутый рот и его густые волны волос спелого золотого цвета…
Она была очаровательна. Леля даже задохнулась от восторга, но ушла – не надо, чтобы эта хитрющая Раиса застала ее. И вовремя, потому что тут как тут примчалась Раиска.
Сели честь по чести. Выпили со свиданьицем и за здоровье Анечки. Раиса решила помалкивать, пусть дамочка расхристается. У таких в заднице живая вода не держится… И точно.
– А девочка спит? – спросила вкрадчиво Леля.
– Спит, чего ей сделается. – ответила Раиса и поняла, что дамочка заглянула в комнату, – она об это время завсегда спит, долго, рассоня она у нас.
Леля рассмеялась, и такое тепло разлилось по ее лицу, что Раиса уверилась: родная она Митьке!
– Да давайте я вам ее покажу, она не проснется, крепко спит, – заюлила Раиса.
Они встали и пошли к Анечке. Та спала все в той же позе.
Леля еще раз полюбовалась ею, но заметила, что раскрасневшиеся щечки девочки вроде бы шершавенькие. Она обеспокоено спросила:
– У нее диатез? Смотрите, какие щечки шершавые! И красненькие…
– Диатез, – беспечно ответила Раиса, – дак сейчас у всех детей этот диатез, говорят, сам пройдет, я ей сливочным маслицем мажу.
– Я достану лекарство, – пообещала Леля, а сама не могла наглядеться на девочку…
Раиса стояла молча рядом и ела ее глазами. Вот, думала она, какие дела-то заворачиваются! Митька велел ездить к дочке!.. Во какая у тебя, Анечка, бабка! Или тетка?! Надо ее на крючок подцепить, и тогда будут они жить: кум королю, сват министру!
Они снова сели за стол.
– Трудно вам одной… – начала Леля почти неподъемную беседу. – Ребенок еще маленький… А что они ее с собой не взяли, в Алжир?
Подвыпившая Раиса решила переть конем:
– А того, что Анатолий не захотел. Он ведь Ритке моей выговаривает что ни день – не моя, мол, и не моя девка! Видеть ее не хочу! Вот так и живем, – пригорюнилась Раиса.
– А-а, это… правда? – спросила Елена Николаевна.
– Милая вы моя-а! – вдруг взвыла Раиса. – Правда это, правда! Я уж как переживаю! – Она якобы спохватилась и уже тихо сказала: – Мне Ритка не велела никому говорить. Да и Анатолий-то вроде как ничего не знает… Только он – не детный… Семя у него пустое. Врачи сказали, вот он и психует.
– Раиса Артемовна, – попросила Леля, – расскажите мне… Я ведь ваш друг, поверьте… Расскажите все. Клянусь вам – никто от меня ничего не узнает!
– А чего рассказывать-то? Ну, снюхалась она там, в этой Америке, с парнем, женатым… Любовь у них была. Уехала она сюда рожать, отослали. Анатолий потом приехал и начал скандалить! Я слышала. Квартирка-то у нас, сами видите… А потом съехал – не хочу, говорит, с такой-сякой жить и на чужую девку глядеть. Ритка плакала! Ой, как плакала!
Леля сама чуть не заплакала, пришлось платок вытаскивать.
– Тогда почему же он взял Риту с собой? – спросила Леля.
– А потому мне Риточка сказала, что неженатых в заграницу не пускают. Вот он ее и взял. Ну вот, а парень этот из Америки приехал и к нам пришел. Рита ему звонила, сказала, что дочка от него родилася. Красивенький, – хихикнула вдруг Раиса.
Леля покраснела.
А Раиса разливалась:
– Ну пришел, значит, этот Митька, так его зовут. Денег принес хорошо. Анечка ему сильно понравилась. Я ушла, а они с Ритой поигрались. Но не остался. Сказал, – приду еще, но не пришел. Ритка говорила, – не знаю, правда ли, нет, что он обратно в ту Америку поехал… А теперь вот вы… – и Раиса востреньким глазком зыркнула на Лелю, та сидела вся красная от слов Раисы. «Поигрались»… Ах, Митя, Митя, не упустит ни одной…
Она встрепенулась от вопроса Раисы:
– Вы, как я погляжу, мамаша ему будете? Молодой замуж вышли?
…Вот и решила ее вопрос Раиса Артемовна! Мама Мити!.. А что она думает? Что в свои под сорок она выглядит юной женщиной?.. Выглядит на сорок с хвостиком, а то и с хвостом: толстая, рожа накрашенная, шуба дорогущая – молодые таких не носят… Самое время заниматься тебе Митиными детьми, а он пусть «играется»! И вдруг ей стало невмоготу обидно. Захотелось – шапку в охапку и отсюда. И никогда не видеть Анночку и не лезть со своими заботами к Вере – молодые женщины! Без нее они разберутся! И пусть разбираются!..
Раиса заметила какое-то изменившееся выражение лица гостьи и не знала, что она такого сказала? Может, не мать она ему? И вообще, не Митькина родня?.. А от его жены кто? Теща? Обвела вкруг пальца ее, Раису, которая считала себя пронырой и умнейшей женщиной…
– Нет, – ответила Елена Николаевна, – я не мама, а тетка. Его матери – родная сестра. Мать у него далеко, не в Москве. Но я буду заботиться о девочке…
…Веру она больше трогать не будет. Как та сама захочет, – Леля ей поможет, нет – нет. Леля навязываться не станет.
Так она вдруг решила.
Раиса успокоилась. Тетка. Ну да, мать все-таки по-другому бы как-то, а эта вроде и по-родному, а вроде рассердилась на племянника… Конечно, мать все простит, а тетка – раздумает: чего простить, а за что и вломить. Вишь, Анечку жалеет.
А Леля вспоминала, сколько у нее денег с собой… Она их все отдаст, а в следующий раз, если он будет… подумала она, принесет что-нибудь дельное. А сейчас – домой. Сил нет. Ей этот визит дался с трудом. Хотя девочка – маленькое чудо.
Раиса не ждала, что тетка так быстро уйдет. Засуетилась, стала усаживать снова.
Но Леля стояла на своем:
– Нет-нет, муж придет с работы, я должна быть дома. Я же ему ничего не рассказываю. Я – родная, я – прощу, а он?
– Верно, верно, – соглашалась Раиска и спросила уже чуть не по-родственному: – А когда тебя, Николаевна, ждать-то?
Леля в шубе стояла на пороге и при «Николаевне» чуть не грохнулась! Вот теперь будешь знать, что ты – Николаевна…
Они расстались очень дружелюбно с Раисой – та была несказанно довольна деньгам и обещанной заботой, а Леля, несмотря ни на что, тихо радовалась, что увидела девочку и поняла, что та в принципе никому не нужна.
Вере она не скажет ничего.
Леля брела незнакомой улицей, шуба казалась ей невероятно тяжелой. Вот ты и оказалась бабушкой, думала она с горечью и насмешкой, все лезешь в любовницы, а по статусу уже – бабушка! Давай, давай, собирай всех Митиных бесхозных детей! Ей было горько и больно.
Однако поземка, секущая лицо, привела ее враз в другое состояние: да, она будет собирать их! – этих никому не нужных детей! А потом скажет их отцу когда-нибудь, в старости, когда ему станет очень нужно участие: вот они, твои дети, которые любят тебя, знают и понимают… Но это будет, – ей казалось, – так нескоро!
И вообще, будет ли?
Пришел срок, и две женщины, почти в одно и то же время, родили от Мити по мальчику.
Вериного назвали Митя, а Нэлиного – Трофим, в честь дедушки, хотя Митя был в ужасе от такого имени и стал звать мальчика Терри, на английский лад. Нэля посопротивлялась, но привыкла. Они так ждали девочку, что Терри оказался как бы нелюбимым ребенком. И так и пошло: внимание к нему было совсем иным, чем к Митеньке. Только Митенька полюбил братца своей любовью, которою наделял почти всех. Такой уж он был.
Вера в порядке обмена переехала в отдельную квартиру, рядом с Лелей, ушла из Радио и после рождения маленького Мити устроилась на Телевидение, вела передачи об искусстве. Все говорили, что она классно смотрится на экране. Митю она не забыла, но… Шли недели, месяцы – шло время…
Все-таки острые чувства как-то незаметно стираются, струятся куда-то, и однажды ты ощущаешь, что ничего нет, – вольное место, уже зарастающее молодой травкой и ждущее деревьев и цветов. Место вполне здоровенькое.
Леля резко взялась за Митю-маленького, и Вера забот не знала. Вначале она и сердилась, и пыталась делать все сама, но это настолько утомляло ее, и потом, ей, одинокой, надо думать о работе, о пропитании, о карьере, в конце концов!
И Леля тут пригодилась! Она взяла на себя и к себе Митю-маленького и была счастлива. А Анночка? Она тревожила Лелю, и она время от времени наезжала туда с деньгами и подарками для девочки.
Познакомилась Леля и с Анночкой, которая из милого ребенка, безмятежно спящего в кроватке в первый ее приход, во второй… – как, впрочем, и во все остальные, – была бесененком, злым, подозрительным и исподтишка пакостным. Она звала Лелю только «баба» – откуда у нее это взялось? Видимо, Раиса сказала, и когда Леля хотела переиначить все же в «тетю», ничего не получилось: баба или даже – бабка, если Анночка сердилась.
Но красоты девочка была необыкновенной – Митя в лучшем и женском исполнении. Леля даже всплакивала от нее, – но что она могла сделать? Она же не могла взять и Анночку к себе? И так Володька ворчал из-за Мити-маленького! И Алешка был недоволен. Но Вера этого не знала.
Когда Митя прибыл из своей «командировки», – трудной и вместе с тем безумно, необыкновенно интересной, – увидел Нэлю дома и узнал, что у них опять родился мальчик.
Он без сил плюхнулся в кресло, Нэля стояла перед ним, как виноватая горничная, не угодившая хозяину.
Митя сначала в горестях не замечал этой позы, потом увидел и раздраженно сказал:
– Садись, что ты стоишь? Никто не виноват!
Нэля села и заплакала, и как бы в ответ на ее плач раздался писк младенца.
– Митя, ну что делать? Ведь он – наш, родной, нельзя так расстраиваться. И я плачу, а это грех. Ребеночек невиновный будет несчастлив, – говорила Нэля.
Она принесла его покормить, и Митя впервые увидел своего второго сына: непонятно в кого. Сам по себе. А вот Анна – копия он, Митя! В чем тут дело? К Нале он относится в сто раз лучше, чем к Риточке! К той он просто никак не относится! И вот вам! Дочка – копия он, а парни…
– Папа так счастлив! – между тем говорила Нэля, направляя сосок в ротик мальчика. – Они тоже ждали девочку, это я им голову заморочила. А папа сказал, что все равно – парень лучше! Назовем его в честь папы?.. – робко спросила Нэля. – Он столько для нас делает! И ведь словом не обмолвился, что хотел бы внука со своим именем… Я знаю, мне мама говорила… Но, мол, твой Митя никогда не пойдет на это… а мы возьмем и назовем. А?
Митя чуть не сорвался, но подавил в себе этот порыв и ответил:
– Как хочешь, ты его носила, ты его родила. Пусть будет Трофим. Ничего страшного. Будем звать… – он подумал. – Я лично буду звать его – Терри.
Нэля поморщилась, помолчала и сказала:
– Позвоню сегодня папе, обрадую.
А в Москве у Веры родился Митя, рыжий как огонь, но с характерными Митиными носом и тонкими губами, а глаза – светлые как у Веры.
И пошла их привычная жизнь в Нью-Йорке. К Мите стали относиться по-другому – дружелюбнее и уважительнее. То ли оттого, что поняли – Митя высоко метит, вернее его метят, то ли оттого, что сам Митя изменился. Он вдруг внутренне устал, посолиднел, даже несколько пополнел…
Это его напугало, и он стал заниматься гантелями, пробежками и посещать бассейн.
Парни почти все поменялись, но образ жизни здесь был одинаков, кто бы ни прибывал вновь.
Митя полюбил, как ни странно, карты и вечерами играл допоздна, а дамы шушукались и хихикали в уголке под торшером.
Приехала молодая очень пара.
Он – возраста бывшего Мити в первый его приезд: веселый беззаботный блондин, с каким-то сановным папой. Она – еще моложе, тоже блондинка, высокая, бледненькая, с прямыми негустыми волосами и невинными светлыми глазками.
Митя как-то по-прежнему вздрогнул, как старый конь на выезде, и пустился в новомодные танцы с блондинкой, которую звали Алена.
Он кокетничал с ней, как старый ас, рассказывал байки, порекомендовал интересное зрелище, но на разок – стриптиз.
Блондинка Алена взвизгнула и сказала, что у них с Андрюшей это – первым номером. И спросила неожиданно:
– А вы, Вадим Александрович, пойдете с нами?
Митя пожал плечами и как бы не очень охотно согласился, добавив еще, что ему это уже неинтересно, но…
Это «но» показалось Алене, видимо, чем-то значимым, и она прижалась к Мите своим тонким телом.
– Пойдемте вдвоем… – вдруг сказала она. – Убежим ото всех!
Митя противно хохотнул и произнес:
– Ай, Аленушка, как нехорошо обманывать. Но так и быть. Только сообщим об этом нашим половинкам, как? Идет?
– Идет, – согласилась Алена, но глазки потухли.
Поход этот не состоялся, Мите расхотелось идти с этой юненькой дурочкой вдвоем на стриптиз, а потом зажиматься где-то или вести ее в кафе, а уж тогда… Ведь она не отстанет. И что? Хватит с него Риточки. Он позвонил в тот день с утра, когда они с Аленой договорились, и посожалел, что никак не получается, но может указать, куда им с мужем пойти…
На что Алена чуть не со слезами в голосе отбрила его, какой вы противный, Вадим Александрович! Я так ждала сегодняшнего вечера! И брякнула трубку.
С тех пор пара почти перестала бывать у них.
У Алены при встречах был разобиженный вид. Что, она в него так влюбилась с ходу? Все может быть, но Мите почему-то казалось, что эта «любовь» идет скорее от В.В., а не от самой Алены…
Что-то очень довольный был вид у Митиного шефа. Да и Нэля спросила как-то спокойно: по-моему, на тебя положила глаз эта Алена?
– Откуда я знаю? – раздраженно ответил он. – Зато я не положил…
Незамысловато проходило время Митиного второго пребывания в Америке. Изменилось разве только то, что сам он несколько потускнел и чуть-чуть утерял интерес к жизни… не только здесь, – вообще.
И подкосило его еще рождение мальчика. Он почему-то думал, что с рождением дочери исчезнут все его тайные проблемы, главная из которых называлась «Анна». Но родился опять мальчик.
К тому же плакса: Терри все время как бы поднывал, пока не говорил, а когда заговорил, то жаловался чуть не ежечасно.
«…Хочу того и того, не хочу этого, у меня болит то и то, я боюсь того, этого…»
И так далее. Митя еле сдерживался, чтобы не наподдать мальчишке. Как-то он даже сделал это – надоел Терри со своими плачами-жалобами, так что тут началось! Терри орал как резаный, а Нэля, красная, оскорбленная, кричала Мите, что он ненавидит своего сына, за что? Неужели за то, что ребенка назвали папиным именем?..
Однако после этой ссоры Митя стал с Терри другим: играл, выходил гулять. Они завели крошечную собачку – Терри потребовал пекинеса, и отец с сыном и Чучу, которую брали на руки, отправлялись в путешествие… И незаметным стало то, что папочка сынка не больно-то любит.
Митя и Митеньку не слишком жаловал, скорее ценил: за его характер и доброе отношение к людям, животным, растениям… – ко всему в мире.
Мите казалось – он даже почти уверился, что женщины перестали его интересовать, ему достаточно было Нэли. Давняя клятва, считал он, данная В.В., как-то въелась в его мозги, психику – весь организм.
Хотя после этого была Вера…
Но Вера, считал он, далеко, там, где другая аура и где за ним никто не следит. А здесь он отказался от юной Алены без всякого для себя ущерба.
Перед их отъездом на Родину, за хорошей рюмочкой, состоялся еще один разговор с Виктором Венедиктовичем.
Вернее, это был монолог В.В., его «тронная» речь.
– Выпьем за удачу, Вадим Александрович, за Вашу удачу! – мои все прошли… – В.В. на секунду приостановился, потемнел как-то лицом, тенью что-то прошло, но через секунду он уже снова сиял своей благожелательной улыбкой. – Мне очень приятно с вами работать, не знаю, как вам со мной (Митя тут же стал заверять, что и ему, – и это было правдой, но В.В., нахмурясь, перебил его, я ведь не для комплиментов…) Скажу вам честно, не думал я, что вы так быстро повзрослеете. Каким же вы были мальчишкой, когда впервые прибыли сюда! Бог мой! Милым, очаровательным, ничего не скажешь, но!.. Но для нашей работы – это минус. Теперь мальчишества нет. Я верил, что обязательно так и будет, но не так скоро. И повторю еще и еще раз: у вас совершенно очаровательная жена – умненькая и прелестная. Это так важно! Вы, наверное, теперь понимаете это, чему доказательство – Терри, – В.В. хитровато улыбнулся, – вы правильно сделали. И девочка у вас еще будет, я уверен (откуда что просочилось? Мите стало казаться, что В.В., возможно, знает и про Веру?..). В нашем положении жена – это и любовница, и друг – душа всеобъемлющая… А Москва, как ни странно, хорошо на вас действует. Не как на других. Очень часто приезжают из отпуска вареные, вялые, ни на что не способные. Пока-то придут в себя!.. Все верно вы делаете.
В.В. замолчал. А Митя думал, что не так уж он хорош, как расписывает В.В., и совсем не все так правильно делает… Но говорить об этом, естественно, не стал. Прошли времена эмоциональных порывов и откровений.
А В.В. как будто о чем-то раздумывал: сказать или не стоит… Он тоже не был на грани откровенности.
Наконец решился: – Я вам скажу одну вещь… Для вашей пользы дела, но не для, так сказать, употребления, я понятно излагаю? – спросил он.
Митя кивнул.
– Считаю, что вы все должны знать. У вас есть недоброжелатель, и очень весомый.
Митя сжался: вот оно! Он шкурой ощущал нечто подобное! Это Г.Г., ясно как день! Он невзлюбил его с тех давних пор.
– И если бы не он, вы бы сюда не возвращались… Сразу, из Москвы… – В.В. не сказал, куда, а так – это опять как бы ваш отпуск, а потом обычное возвращение. Но на самое короткое время. Для чего это? Я не окончательно понимаю, – В.В. как-то криво улыбнулся, – начальству виднее. Заканчивайте московские дела, и!.. Дай вам Бог!
Митя был растроган таким теплым отношением, он уже точно знал и чувствовал, что оно не из-за тестя, а из-за него самого, и это было так приятно.
«Заканчивайте московские дела…»
Именно это Митя и сделает.
Он ступил на московскую землю с трапа самолета спокойным, не желающим никаких аффектаций и резких движений. На руках он держал Терри, который куксился, как обычно, сзади шла Нэля с Чучей.
Тесть прислал за ними машину, и они с ветерком промчались по мокрой дождливой Москве и оттого какой-то обновленной и вроде бы малознакомой. Митя постепенно отвык от нее.
Когда же они вошли в пропыленную квартиру (у тестя была теперь своя личная квартира), Нэля не смогла не выплеснуть свою сакраментальную фразу:
– Ой, как я соскучилась по своей квартирке!
А Терри вдруг зарыдал и уткнулся Мите в плечо: чего-то испугался?..
Полдня они распаковывались, Нэля прибирала, а Митя ходил гулять с Терри и Чучей. Никому не хотелось звонить, никого не жаждалось увидеть. Покой. Тишина.
Почему-то всю ночь Митя не спал. Звенели поздние трамваи, вспыхивало ядовитой голубизной небо за окном, и квартира откликалась на все эти звуки какими-то своими вздохами и шевелениями.
Она вроде бы не замечала, что приехали хозяева. Мите стало не по себе, и он взглянул на спящую рядом Нэлю.
Она лежала, подвернув руку под голову, ладонью назад, – так она всегда спала, – и лицо ее было тихо и спокойно. Наверное, ей-то снятся хорошие сны! позавидовал Митя, а сам ворочался с боку на бок. Он встал, подошел к окну, закурил и стал смотреть на улицу, на редких, припозднившихся прохожих, бегущих под проливным дождем. И вдруг понял, что надо приглашать гостей. Чтобы они здесь побыли, нажили человечий дух, накурили, наговорили, надвигались, – и тогда квартира снова станет обитаемой, а не такой таящей что-то лично свое, незнаемое людьми…
Гости и их состав заняли Митины мысли, и вдруг он ощутил, что спала эта странная пелена отчужденности и тревоги, и он захотел спать.
Утром он проснулся со словами:
