Текст книги "Позывной "Лисица": Ноябрь 1941-го (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Глава 2
Помещение, в котором держали Александру, когда-то служило школьной кладовой. Об этом напоминали прибитые к стенам пустые полки, несколько детских рисунков, уцелевших под слоями сырости, и большая деревянная линейка, брошенная возле печи. Кто-то нарисовал на пожелтевшем листе дом с красной крышей, солнце в правом углу и людей, державшихся за руки. Один человек был выше остальных и носил фуражку. Рядом детской рукой было выведено: «Папа вернётся».
Теперь вместо банок с чернилами и ученических тетрадей здесь лежали ящики с телефонным кабелем, сапёрные лопатки и пропахшие кровью носилки. Окно заколотили досками не полностью: между двумя из них оставалась широкая щель, через которую был виден короткий участок дороги. Дорога шла от развилки мимо сарая, затем ныряла за полуразрушенный дом и исчезала между деревьями. По ней почти непрерывно двигались люди. Связные бежали, прижимая к груди сумки. Санитары тащили носилки. Один раз медленно проехала телега, на которой под грязным брезентом угадывались человеческие тела.
Александра сидела на узкой лавке и смотрела в окно.
Голова болела уже не так сильно, но боль стала упрямее. Она поселилась под повязкой и теперь откликалась на каждый резкий звук, словно кто-то бил изнутри маленьким молотком. Горло саднило. При попытке сглотнуть след от ремня сжимался вокруг шеи второй раз, напоминая, что тело Лидии пережило далеко не случайное падение.
Возле двери стоял караульный. Молодой, с длинным носом и красными от холода пальцами. Винтовку он держал так, будто Александра могла в любую секунду броситься на него, отнять оружие и прорваться через весь полковой штаб к немецким позициям. План был прекрасный. Оставалось только придумать, как женщина с контузией, переохлаждением и ногами, подкашивающимися после десяти шагов, выполнит эту небольшую часть.
Александра отвела взгляд от караульного и снова посмотрела на дорогу.
После утреннего допроса прошло несколько часов. Савельев больше не приходил. Группу, вернувшуюся от сторожки, увели давать показания, фельдшер велел Александре лежать и не вставать без необходимости, а потом сам же отправил её обратно в помещение, где из мебели имелась только лавка. Видимо, лежать предполагалось на ней. Вытянуть ноги полностью не получалось, поэтому Александра решила, что военная медицина в 1941 году прекрасно сочетала разумные рекомендации с полной невозможностью их выполнить.
Ей принесли кружку горячей воды и кусок хлеба. Вода пахла дымом и ржавым ведром, хлеб был чёрным, тяжёлым, с примесью чего-то, напоминавшего опилки. Александра съела его до последней крошки. Организм Лидии требовал пищи с такой настойчивостью, будто хотел получить плату за все мучения последних часов.
О собственной жизни Александра старалась не думать. Стоило вспомнить квартиру, автомобиль или тир, как сознание начинало искать путь обратно, а пути не было. Вместо асфальта за окном лежал снег. Вместо фонарей над лесом поднимался дым. Вместо телефона в кармане она нашла лишь обломок подковы, который Савельев оставил у себя.
Пока можно было рассуждать о следе, убитой Екатерине и подозрениях Особого отдела, всё происходящее оставалось задачей. Тяжёлой, непонятной, но задачей. Стоило подумать о том, что её настоящее тело могло лежать на мокрой парковке возле тира, как задача превращалась в бездну.
Александра предпочитала задачи.
Возле развилки появился связной. Парень был молодым, почти мальчишкой, в слишком большой шинели. Он быстро перебежал открытое место и скрылся в сарае. Через некоторое время вышел с другой стороны, оглянулся и продолжил путь.
Александра проводила его взглядом. Ничего не произошло.
Потом по дороге проехали сани. На них лежал раненый, укрытый одеялом. Санитар сидел рядом, придерживая бутылку или флягу возле его лица. Сани миновали открытый участок, добрались до сарая и скрылись за домом.
Снова ничего.
Вдалеке глухо работала артиллерия. Отдельные разрывы сливались в тяжёлый гул, похожий на приближающуюся грозу, только гроза не умела выбирать командные пункты и не пользовалась картами.
Александра закрыла глаза, прислушиваясь. Один разрыв, второй, третий. Далеко. Другой калибр. Потом тишина.
Она уже начала проваливаться в короткий болезненный сон, когда над крышей что-то протяжно завыло.
Караульный первым пригнулся. Александра ещё не успела понять, что услышала, как земля дрогнула. Где-то за зданием раздался взрыв. Стёкла в уцелевшей части окна задребезжали, с потолка посыпалась известь.
– Ложись! – крикнул караульный, хотя Александра уже сползла с лавки на пол.
Второй снаряд упал ближе. Удар пришёл через стены и землю, выбив воздух из груди. Дверь распахнулась, в коридоре закричали. Кто-то пробежал мимо, тяжело стуча сапогами.
Караульный выглянул наружу, но сразу отшатнулся.
– По дороге бьют, – сказал он скорее самому себе, чем Александре.
Она поднялась на колени и приникла к щели между досками.
Первый разрыв лежал у развилки. Чёрный дым расползался над снегом. Люди, находившиеся на дороге, бросились в стороны. Один связной упал возле забора, но быстро поднялся и пополз к канаве. Второй снаряд разорвался за сараем.
Александра смотрела не на огонь. Она пыталась понять последовательность.
Немцы не накрывали дорогу сплошным огнём. Первый снаряд лёг левее, второй – дальше. Пристрелка. Корректировка. Значит, кто-то видел падения и передавал поправки.
Третий разрыв пришёл ближе к сараю. Четвёртый – за домом, куда несколько минут назад ушли сани.
Александра вспомнила движения на дороге. Связной. Сани. Ещё двое бойцов. Не на каждого последовал удар. Только после тех, кто пересёк определённый участок между двумя заснеженными пнями.
Она прищурилась. Открытое место было коротким, метров двадцать или тридцать. С одной стороны его закрывал сарай, с другой – остатки плетня. Человек появлялся там всего на несколько секунд.
Новый связной выбежал из-за школы. Он двигался быстро, пригибаясь. Добрался до первого пня, пересёк участок и исчез у развилки.
Александра начала считать.
Один.
Два.
Три.
Она считала спокойно, стараясь не подстраивать ритм под ожидание. На двадцать седьмой секунде над лесом послышался свист.
– Вниз! – крикнула она.
Снаряд разорвался возле плетня. Связной успел уйти, но осколки выбили доски из стены сарая.
Караульный посмотрел на Александру.
– Чего орёшь?
– Корректировщик видит дорогу.
– Это и без тебя знают.
– Не всю дорогу. Только участок между пнями.
Он нахмурился, но потом всё же выглянул в щель.
– С чего взяла?
– После того как человек появляется там, до первого выстрела проходит около тридцати секунд.
– Немцы просто лупят по развилке.
– Тогда почему они не стреляли, когда прошла телега?
– Может, снарядов пожалели.
Александра медленно повернула к нему голову.
– Разумеется. Немецкая артиллерия увидела телегу и решила сэкономить. А мальчишку со связной сумкой сочла достойной целью.
Караульный сжал губы. Он был слишком молод, чтобы терпеть насмешку спокойно, но обвиняемая в предательстве женщина всё-таки находилась под его охраной, а не наоборот. Это удержало его от ответа.
Обстрел продолжался. Немцы перенесли огонь дальше по дороге. Александра наблюдала. Ещё один человек пересёк участок. Через двадцать девять секунд пришёл разрыв.
Совпадение повторилось.
– Позови командира, – сказала она.
– Сиди.
– Позови того, кто отвечает за разведку.
– Я сказал: сиди.
– Если не позовёшь, через несколько минут они попадут в сарай.
Караульный усмехнулся.
– Уже два раза не попали.
– Они пристреливаются. У сарая остановился связной, а потом туда занесли раненого. Наблюдатель решил, что там пункт связи или перевязочная. Следующий перенос будет туда.
– Ты у нас теперь ещё и немцев понимаешь?
– Я понимаю, зачем корректировщик смотрит на дорогу.
Он отвернулся. Александра стиснула зубы. Молодой караульный не был обязан верить подозреваемой, особенно после утечки, погубившей людей. Его упрямство было логичным. Логика, правда, могла сейчас стоить жизни тем, кто находился в сарае.
Александра встала. Ноги сразу задрожали, но она удержалась за стену.
Караульный поднял винтовку.
– Назад на лавку!
– Там люди.
– Не моё дело.
– Именно твоё. Ты охраняешь штаб, а по нему сейчас работает немецкий наблюдатель.
– Назад, Ветрова!
Она посмотрела в окно. Из сарая вышел тот самый молодой связной. На плече висела сумка, в руках он держал папку. Вместо того чтобы уйти, парень остановился у двери, разговаривая с пожилым красноармейцем.
Александра начала считать.
– Позови командира, – повторила она.
Караульный побледнел, хотя всё ещё не двигался.
– Двадцать один, – сказала Александра. – Двадцать два. Двадцать три.
– Ты что делаешь?
– Двадцать четыре.
Он перевёл взгляд на сарай.
– Двадцать пять.
Связной открыл папку и показал что-то собеседнику.
– Двадцать шесть.
Караульный рванул дверь.
– Ложись! – закричал он в коридор. – Всем лечь!
Свист пришёл почти сразу.
Снаряд ударил в землю возле сарая. Взрыв поднял чёрный снег, доски разлетелись, одна створка сорвалась с петель. Связной исчез в облаке дыма.
Александра вцепилась пальцами в край окна. На секунду ей показалось, что парень погиб. Потом из дыма выполз человек. Пожилой красноармеец тащил связного за воротник. Оба двигались.
Караульный вернулся и посмотрел на Александру уже иначе.
– Сиди здесь, – сказал он, закидывая винтовку на плечо. – Никуда не лезь.
– Это я уже слышала.
Он выбежал.
Через несколько минут в помещение вошли двое. Первым был Савельев. Второго Александра раньше не видела.
Мужчина носил капитанские знаки различия. Высокий, широкоплечий, но не грузный. На левом виске белел тонкий старый шрам, уходящий под короткие тёмные волосы. Шинель была расстёгнута, на гимнастёрке виднелись пятна грязи. Он не походил на штабного командира, который весь день сидит над картами. Сапоги были мокрыми до колен, а на правой руке отсутствовала перчатка. Пальцы покраснели от холода.
Капитан остановился возле окна и сам посмотрел на дорогу.
– Показывайте, – сказал он.
Голос у него был спокойным, низким. Не приказ в привычном смысле, но Александра сразу поняла, что повторять просьбу он не станет.
– Участок между двумя пнями, – ответила она, подойдя к щели. – Когда человек появляется там, начинается отсчёт. От двадцати семи до тридцати двух секунд до первого разрыва. Иногда дольше, если цель не задерживается.
Капитан перевёл взгляд на неё.
– Сколько раз проверили?
– Четыре. Один раз телега прошла по другой стороне дороги, и реакции не было. Сани пересекли участок, потом огонь ушёл за дом. Связные появлялись трижды. После каждого немцы переносили огонь.
– Почему именно связные?
– Сумки. Они бегут от штаба и обратно. Наблюдателю не нужно видеть документы, достаточно понимать назначение людей.
Савельев стоял у двери, сложив руки за спиной. Он слушал молча.
Капитан снова посмотрел наружу. У развилки уже тушили сарай. Несколько человек вытаскивали оттуда ящики. Раненого связного унесли на носилках.
– Они давно знают, что корректировщик работает по дороге, – сказал Савельев. – Ничего нового Ветрова пока не сообщила.
– Я не говорила, что он работает по дороге вообще, – ответила Александра. – Он видит только один участок.
Капитан прищурился.
– Почему только один?
– Потому что на остальных движениях нет реакции. Если бы наблюдатель видел всю дорогу, он бы перенёс огонь раньше, когда сани вышли из-за школы. Но он заметил их только между пнями.
– Может, не захотел стрелять раньше.
– Может. А может, у него сектор ограничен деревьями, строениями или высотой. Хотите верить в случайность – проверьте ещё раз.
Капитан посмотрел на Савельева.
– Кто она?
– Красноармеец Лидия Ветрова, – ответил тот. – Снайпер-наблюдатель. Подозревается в передаче оперативной кальки противнику. После возвращения называет себя Александрой Морозовой и утверждает, что не помнит прежней жизни.
– В снайперской работе была хороша?
Савельев открыл папку, которую принёс с собой.
– По характеристике – способная. Подготовка Осоавиахима, охотничий опыт, несколько подтверждённых целей. До опытного снайпера не дотягивала.
Капитан посмотрел на Александру ещё внимательнее.
– А сейчас дотягивает?
– Это нам и предстоит выяснить.
– Я могу говорить за себя, – сказала Александра.
– Говорите, – разрешил капитан.
– Я умею стрелять.
– Все умеют. Не все попадают.
– Я попадаю.
– Далеко?
– Достаточно.
На лице капитана ничего не изменилось, но Александра почувствовала, что ответ его не удовлетворил.
– Достаточно для чего?
– Для мишени, которую вижу. Если не вижу – сначала найду.
Он кивнул на окно.
– Поэтому и заметили ритм?
– Ритм не имеет отношения к стрельбе. Просто я умею смотреть.
– Ветрова раньше тоже умела.
– Я не Ветрова.
Савельев вздохнул.
– Мы уже проходили эту часть.
Капитан не стал спорить. Он подошёл ближе. Теперь Александра увидела, что глаза у него серые, усталые и очень внимательные. Мужчина рассматривал не только её лицо. Он замечал положение рук, то, как она стоит, куда смотрит при упоминании винтовки.
– Капитан Сергей Громов, – представился он. – Помощник начальника штаба полка по разведке. ПНШ-2. Взвод пешей разведки, наблюдатели и всё, что удаётся собрать о противнике, проходит через меня.
– Тогда вам особенно полезно знать, откуда смотрит немец.
– Я знаю, что он смотрит.
– Но не знаете откуда.
Громов не обиделся.
– Очевидные точки проверили. Колокольню, чердак школы в занятой деревне, высоту у оврага. Две группы отправляли искать ближе. Первая вернулась с одним убитым. Вторая попала под миномётный огонь и не дошла до сектора.
– Значит, он или меняет позицию, или очевидные точки использует только для отвлечения.
– К такому выводу мы пришли без вас.
– Тогда вам осталось понять, что он видит.
Громов взял со стола кусок школьного мела, который, видимо, принёс с собой. На стене между детскими рисунками он начертил прямую линию.
– Дорога.
Поставил две точки.
– Школа и развилка.
Отметил сарай, дом и лес.
– Где участок?
Александра указала место между пнями. Громов обвёл его.
– Если наблюдатель видит только его, – продолжил капитан, – он должен находиться в узком секторе. Но рельеф там сложный.
– Карта есть?
Савельев посмотрел на неё с едва заметной усмешкой.
– Ещё одну хотите?
Александра повернула к нему голову.
– Не обязательно секретную. Подойдёт любая, на которой есть лес, овраг и деревня. Я обещаю не передавать её немцам, пока вы смотрите.
Громов коротко хмыкнул. Савельев ничего не ответил, но вышел из помещения.
Через несколько минут он вернулся с планшетом. Карту не отдали Александре в руки. Громов разложил её на ящике, удерживая края ладонями.
Александра подошла ближе.
Карта была подробной, но непривычной. Условные обозначения она понимала, хотя часть линий и подписей приходилось читать дольше. Громов показал школу, дорогу и деревню, занятую немцами.
– Отсюда, – сказал он, указав на высоту, – видно почти весь участок.
– Значит, оттуда не смотрят. Иначе вы бы нашли наблюдателя после первой проверки.
– Или он успел уйти.
– Возможно. Но если он постоянно корректирует огонь, ему нужна позиция, на которую можно возвращаться. Где мельница?
Громов указал южнее деревни.
– Здесь. Разрушена ещё в октябре.
– Верхняя часть?
– Крыши нет. Стены частично стоят.
– Овраг?
– Идёт отсюда. Склон зарос лесом.
Александра провела пальцем над картой, не касаясь бумаги.
– Если наблюдатель сидит на высоте, он видит дорогу раньше. Если в деревне – позже, после дома. Но реакция начинается только на этом участке. Значит, сектор ему перекрывает что-то ближе. Скорее всего, склон или постройки.
Громов взял линейку и провёл несколько воображаемых направлений от дороги. Один сектор упёрся в мельницу, второй – в лесистый склон, третий – в край разрушенной деревни.
– Отсюда он может видеть участок между пнями, – произнёс капитан, обозначая пространство ногтем. – Но не видеть выход от школы.
– И не видеть дорогу за сараем, – добавила Александра. – Поэтому после появления цели ему приходится ждать, пока она выйдет в щель.
Громов долго смотрел на карту.
– Мельница, овраг и край деревни, – сказал он. – Сектор всё равно большой.
– Я не обещала назвать окно, из которого он смотрит. Только направление.
Дверь открылась.
В помещение вошёл старший лейтенант. Александра узнала его не сразу. В штабе утром было слишком много лиц, а это тело реагировало на людей раньше, чем сознание успевало их запомнить.
Мужчина был чуть младше Громова, аккуратно выбрит, светловолос. На гимнастёрке ни пятна, сапоги начищены, хотя за окном снег смешался с грязью. Под мышкой он держал папку.
– Сергей Николаевич, – обратился он к Громову. – Начальник штаба ищет вас. Что здесь происходит?
– Проверяем наблюдение Ветровой, – ответил Громов.
Старший лейтенант посмотрел на Александру.
– Ветровой?
Голос ударил сильнее, чем прикосновение.
Внутри чужого тела что-то сжалось. Александра перестала слышать Громова и Савельева. На короткий миг помещение исчезло.
Керосиновая лампа.
Жёлтый свет дрожит на стене.
Мужская рука лежит на краю стола. Возле большого пальца светлый ожог, неровный, старый. Край гимнастёрки. Ремень. Чей-то голос говорит тихо, почти ласково:
«До утра никому не говори».
Образ оборвался.
Александра качнулась и схватилась за ящик. Карта зашуршала под её пальцами.
Громов поднял голову.
– Что с вами?
Она смотрела на вошедшего мужчину. Лицо казалось незнакомым. Голос – нет. Или это ей только чудилось.
Старший лейтенант тоже заметил её состояние.
– Ветрова? – спросил он. – Вы меня узнаёте?
Александра не ответила.
– Павел Андреевич Дроздов, – подсказал Савельев. – Исполняющий обязанности ПНШ-1.
Дроздов сделал шаг ближе.
– Мы разговаривали перед вашим исчезновением, Лидия. Вы приходили с наблюдательным донесением.
Тело снова отозвалось страхом. Пальцы похолодели, дыхание сбилось. Александра ненавидела такие реакции. Они лишали контроля, превращали человека в животное, которое чувствует опасность, но не способно объяснить, откуда она идёт.
Она заставила себя посмотреть на его руки.
Правая была в перчатке. Левая держала папку.
– О чём мы говорили? – спросила Александра.
Дроздов нахмурился.
– Вы жаловались, что сектор слишком открыт. Спрашивали о смене позиции.
– И всё?
– Насколько помню.
Он говорил уверенно. Ни одна мышца на лице не дрогнула.
Громов свернул карту.
– Ветрова заметила закономерность в работе немецкого корректировщика. Возможный сектор – мельница, край деревни и склон оврага.
Дроздов посмотрел на нарисованную мелом схему.
– На основании нескольких разрывов?
– На основании времени реакции, – ответила Александра.
– Вы уверены, что стоит строить операцию на выводах человека, который утром не помнил собственного имени?
Возражение было разумным. Именно поэтому Александру оно раздражало сильнее открытого обвинения.
– Проверить вывод проще, чем спорить, – сказала она.
– Проверить придётся жизнями людей.
– Люди и так гибнут, пока вы спорите.
Взгляд Дроздова стал холоднее.
– Несколько человек уже погибли из-за пропавшей кальки, Ветрова. Вы единственная, кто исчез одновременно с документом. Екатерина Суровцева мертва. Вы вернулись одна. Поэтому не вам рассуждать о цене чужих жизней.
Комната замолчала.
Александра почувствовала, как к лицу приливает кровь. Ей захотелось ответить резко, унизить его, заставить отступить. Но в словах Дроздова не было очевидной лжи. С его точки зрения, всё выглядело именно так.
Лидия исчезла.
Калька пропала.
Люди погибли.
Александра могла сколько угодно утверждать, что пришла из будущего, но для окружающих она оставалась женщиной, вернувшейся без напарницы и без объяснений.
– Поэтому я и предлагаю проверку, – сказала она спокойнее. – Не освобождение. Не доверие. Проверку.
Дроздов перевёл взгляд на Громова.
– А если это ловушка?
– Тогда мы узнаем раньше, чем пошлём группу в сектор, – ответил капитан.
– Каким образом?
Громов постучал пальцем по карте.
– Покажем наблюдателю цель. Посмотрим, откуда и когда он отработает.
Дроздов нахмурился.
– Не людьми.
– Не людьми.
Он подошёл к окну. Обстрел к тому времени ослаб. Немцы сделали несколько последних выстрелов и замолчали, словно насытились чужой паникой.
– Пустые сани, – предложил Громов. – Под плащ-палаткой. Один боец ведёт лошадь до укрытия, дальше она проходит открытый участок сама.
– Лошадь потеряем, – сказал Дроздов.
– Возможно.
– Ради догадки задержанной?
Громов посмотрел на него.
– Ради определения сектора, из которого корректируют огонь по штабу.
Дроздов ничего не ответил. Его возражения закончились не потому, что он поверил Александре, а потому что спорить дальше означало брать на себя ответственность за отказ от проверки.
Савельев заметил это первым.
– Проведите опыт, – сказал он. – Но Ветрова останется здесь.
Громов кивнул.
Подготовка заняла около получаса. Александра наблюдала через щель. На дороге появились сани. Их накрыли плащ-палаткой, подложив под ткань свёрнутые одеяла. С расстояния казалось, что там лежит человек. Возле головы даже приподняли край, создавая подобие плеч.
Красноармеец вёл лошадь под уздцы. До открытого участка оставалось несколько метров. Затем боец хлопнул животное по боку и нырнул за плетень.
Лошадь пошла дальше одна.
Александра начала считать.
Сани пересекли участок между пнями. Никакой реакции.
Тридцать секунд.
Сорок.
Минута.
– Не сработало, – сказал Дроздов.
– Слишком чисто, – ответила Александра. – Человек исчез перед открытым местом, а лошадь продолжила идти одна. Наблюдатель не дурак.
– Значит, ваша теория неверна.
– Значит, постановка плохая.
Громов посмотрел на неё через плечо.
– Что изменить?
– Человек должен сопровождать сани через весь участок. И вести себя так, словно боится за раненого. Оглядываться, пригибаться, поправлять плащ.
– Вы предлагаете подставить бойца.
– Он может идти по ближнему краю. До первого выстрела есть время. Если мой расчёт верен, после двадцатой секунды он уйдёт за сарай.
Дроздов усмехнулся.
– А если не верен?
– Тогда немцы не выстрелят.
– Или выстрелят раньше.
– Для этого рядом будет укрытие.
Громов молчал. Александра понимала, что решение ему не нравится. Любая проверка превращала живого человека в часть приманки, а война и без того слишком часто делала людей расходным материалом.
– Я пойду, – сказал капитан.
Дроздов резко повернулся.
– Сергей Николаевич.
– Я знаю расчёт и понимаю риск. Бойца под это не пошлю.
– Вы ПНШ-2, а не ездовой.
– Именно поэтому решать мне.
Через несколько минут Громов вышел на дорогу. Шинель он снял, оставшись в телогрейке, чтобы выглядеть обычным красноармейцем. На голову натянул чужую шапку. Он взял лошадь под уздцы и повёл сани обратно к школе.
Александра следила за ним, чувствуя странную тяжесть под рёбрами. Если она ошиблась, ничего не случится. Если права – немец начнёт стрелять по человеку, которого она только что отправила на открытый участок.
Громов дошёл до первого пня.
Александра начала считать.
Один.
Капитан поправил плащ-палатку.
Пять.
Оглянулся на лес.
Десять.
Лошадь нервно мотнула головой.
Пятнадцать.
Громов пересёк середину открытого участка.
Двадцать.
– Уходи, – тихо сказала Александра, хотя он не мог услышать.
Двадцать три.
Капитан бросил уздечку и рванул к сараю.
Двадцать семь.
Над лесом появился свист.
Первый снаряд лёг позади саней. Лошадь встала на дыбы, сани развернуло. Громов уже находился за стеной сарая.
Второй разрыв пришёл левее. Третий – ближе к дороге.
– Есть, – произнёс Савельев.
Александра смотрела не на разрывы. Её интересовало направление переноса. Сначала снаряды легли дальше, потом сместились к открытому участку. Корректировщик видел падения.
– Он южнее дороги, – сказала она. – Первый перелёт ушёл к северу, потом поправка вернула огонь. Если бы наблюдал с высоты напротив, перенос был бы другим.
Громов вернулся в помещение через несколько минут. На телогрейке налип снег, лицо было спокойным, только дыхание оставалось тяжёлым.
– Жива лошадь? – спросил Дроздов.
– Ранена. Санитары заберут.
Он подошёл к карте и развернул её снова.
– Первый снаряд лёг здесь, – сказал Громов, отмечая место. – Второй сюда. Наблюдение действительно с юга или юго-востока.
– Мельница и склон оврага, – сказала Александра.
– Край деревни тоже остаётся.
– Там слишком много построек. Но если он работает из них, то должен менять верхние точки. Из мельницы можно смотреть ниже, через пролом.
Громов посмотрел на неё.
– Почему ниже?
– Все ищут наблюдателя наверху. Колокольни, чердаки, высоты. Опытный человек сядет там, откуда видно нужное, а не там, откуда видно всё.
Капитан провёл пальцем по карте.
– Подход к мельнице через лес. Овраг прикрывает отход к немецким позициям.
– Значит, место подходит.
– Или слишком хорошо подходит, – заметил Савельев. – Корректировщик мог нарочно заставить нас обратить внимание на мельницу.
– Мог, – согласилась Александра. – Поэтому сначала нужно наблюдать, а не штурмовать.
Дроздов закрыл папку.
– Мы обсуждаем боевой выход с человеком, который остаётся под следствием за передачу сведений тому самому корректировщику. Вам не кажется это нелепым?
– Кажется, – ответил Громов. – Но нелепость не делает её наблюдение неверным.
– Вы хотите взять её с собой?
– Она заметила закономерность. Утверждает, что умеет стрелять. Если прежняя Ветрова действительно знала этот сектор, её присутствие может помочь.
Дроздов посмотрел на Александру.
– Или вывести группу под огонь.
– Поэтому она пойдёт под охраной.
– Я возражаю.
– Возражение принято.
– Сергей Николаевич, это не тренировочный выход. Если Ветрова агент, она только что получила сектор поиска, состав возможной группы и направление операции.
– Сектор уже известен немцам, – сказал Громов. – Они там находятся.
– А состав группы?
– Пока не определён.
Дроздов перевёл взгляд на Савельева, ожидая поддержки.
Оперуполномоченный долго молчал. Затем подошёл к окну и посмотрел на дорогу, где санитары пытались поднять раненую лошадь.
– Ветрова не освобождается, – сказал он. – Оружие получает только перед выходом. После возвращения сдаёт немедленно. Передвигается в сопровождении капитана Громова и назначенного бойца. Любое отклонение от маршрута рассматривается как попытка бегства.
– Вы серьёзно? – спросил Дроздов.
– Вполне.
– Она подозревается в измене.
– Именно поэтому капитан будет отвечать за неё лично.
Савельев повернулся к Александре.
– Ваш новый статус, Ветрова: задержанная, временно привлекаемая к оперативному мероприятию. Никакой свободы передвижения. Никаких разговоров с личным составом без разрешения. Никакого доступа к документам. Винтовку получите после выхода из расположения штаба и сдадите сразу после возвращения.
– А если мы найдём корректировщика?
– Это изменит обстоятельства расследования, но не отменит их.
– И если не найдём?
– Вас отправят в дивизионный Особый отдел по прежнему плану.
Дроздов покачал головой.
– Вы позволяете ей купить время.
Савельев посмотрел на него.
– Если она агент, капитан Громов это выяснит. Если нет, мы получим шанс лишить немецкую артиллерию наблюдения. Оба результата меня устраивают.
Дроздов хотел ответить, но в помещение вошёл фельдшер. Он держал кружку и свёрнутый бинт.
– Какого чёрта она стоит? – спросил он, увидев Александру возле карты. – Я кому говорил лежать?
– На лавке ноги не помещаются, – ответила она.
– Так подогни.
– После этого они ещё хуже слушаются.
Фельдшер подошёл, взял её за запястье и стал считать пульс.
– Куда вы её собрались?
– На выход, – сообщил Громов.
– Сегодня?
– Утром.
– Утром она дойдёт до первого сугроба и рухнет туда мордой.
– Я дойду, – сказала Александра.
Фельдшер отпустил её руку.
– Это не тир, Ветрова.
– Мне уже объяснили.
– Контузия, переохлаждение, горло едва не перетёрли. Пульс скачет. Зрачки ещё реагируют неравномерно. Долгого перехода не выдержит.
Громов указал на карту.
– До позиции около трёх километров. Пойдём медленно. Часть пути по низине.
– Если начнёт тошнить, двоиться в глазах или потеряет равновесие – назад, – жёстко сказал фельдшер. – Никакой стрельбы после приступа головокружения.
– Вы слышали? – спросил Громов у Александры.
– Слышала.
– Повторите.
Она посмотрела на него с раздражением.
– Если начнёт тошнить, двоиться в глазах или потеряю равновесие, возвращаемся.
– Не «возвращаемся». Я возвращаю вас.
– Разница принципиальная?
– Да. Решение принимаю я.
Александра встретила его взгляд. Громов не пытался показать власть ради удовольствия. Он устанавливал границу, за которой начиналась его ответственность. И всё же принимать это оказалось неприятно. В прежней жизни она сама решала, когда способна работать и когда нужно остановиться.
Прежняя жизнь закончилась.
– Хорошо, – ответила она. – Решение принимаете вы.
Фельдшер остался недоволен, но спорить дальше не стал. Он сменил повязку на затылке, заставил Александру выпить горячую воду и велел спать хотя бы несколько часов.
Совещание закончилось. Дроздов ушёл первым. Возле двери он остановился и оглянулся.
– Ветрова, – произнёс он спокойным голосом. – Если вы действительно ничего не помните, постарайтесь не строить догадок о людях, которых забыли. На войне ошибочная память опаснее её отсутствия.
Александра снова почувствовала слабый холод в пальцах.
– Хороший совет, товарищ старший лейтенант.
– Надеюсь, вы ему последуете.
Он вышел.
Громов заметил, как она смотрит ему вслед.
– Что?
Александра колебалась. Рассказать о вспышке памяти означало признать, что в чужом теле появляются образы, которых она не контролирует. Савельев и без того считал её либо контуженной, либо лгуньей.
– Его голос мне знаком, – сказала она.
– Вы служили в одном штабе.
– Не так.
– А как?
– Не знаю.
Громов нахмурился.
– Удобный ответ.
– Сегодня популярный.
Он не улыбнулся.
– Если вспомните что-то конкретное, сообщите Савельеву. Не пытайтесь проверять самостоятельно.
– Я задержанная. Мои возможности самостоятельной проверки несколько ограничены.
– Это не мешает людям совершать глупости.
– Вам часто приходится разговаривать с глупцами?
– Каждый день. Иногда они носят капитанские знаки.
Александра впервые увидела в его лице что-то похожее на усталую усмешку. Она исчезла почти сразу.
Савельев оставил их вдвоём лишь потому, что караульный всё ещё стоял у двери. Громов подошёл к стене, где возле ящиков лежала винтовка Лидии. Та самая, которую забрали утром.
Он поднял её и осмотрел. Проверил затвор, прицел, ремень. Движения были уверенными, но не снайперскими. Человек, хорошо знакомый с оружием, однако не проводящий с ним каждый день.
– Ваша? – спросил он.
– Лидии.
– Вы разделяете себя и её.
– Потому что мы разные люди.
– В одном теле.
– Именно.
Громов положил винтовку на ящик между ними.
