Текст книги "Позывной "Лисица": Ноябрь 1941-го (СИ)"

Автор книги: Ксения Чернова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Ксения Чернова
Позывной "Лисица": Ноябрь 1941-го

Глава 1

Сначала был холод. Не тот, от которого можно спрятаться под одеялом, растереть ладони или выругаться на дворника, снова не включившего отопление вовремя. Этот холод лежал внутри тела, проникал под кожу, между рёбрами и в суставы, будто Александру сперва выпотрошили, набили снегом, а потом кое-как зашили, не особенно заботясь о том, проснётся ли она после такой операции.

Она открыла глаза и долго не могла понять, почему ничего не изменилось. Перед лицом всё так же лежала вязкая, непроглядная тьма, пахнущая землёй, кровью и чем-то кислым, напоминающим мокрую шерсть. Александра попыталась вдохнуть глубже, но горло полоснуло болью. Воздух прошёл внутрь со свистом, заставив её закашляться, и тогда сверху посыпался мелкий снег, попав прямо за воротник.

Она лежала на боку, уткнувшись щекой в промёрзшую землю. Пальцы правой руки не слушались. Александра несколько раз сжала их, но вместо привычного движения ощутила только слабое подрагивание, как будто рука принадлежала не ей, а человеку, которого она пыталась разбудить через толстую стену. Затылок пульсировал. Стоило немного повернуть голову, как боль разошлась по черепу тяжёлой мутной волной и перед глазами вспыхнули белые круги.

– Вот и отлично, – просипела она, не узнавая собственного голоса. – Просто замечательно.

Слова вышли тихими, почти чужими. Голос был моложе, выше и сорван так, будто несколько часов подряд эта женщина кричала или её душили. Последняя мысль заставила Александру замереть. Она медленно поднесла ладонь к шее и нащупала под подбородком припухшую кожу, а ниже – широкую болезненную полосу. Не порез. Не царапину. След от ремня или верёвки.

Она снова закрыла глаза, пытаясь собрать память. Последнее, что Александра помнила отчётливо, было до смешного обычным: поздний вечер в тире, запах оружейного масла, пустой коридор, выключенные дорожки. Она задержалась после тренировки, проверяла новое крепление на карабине клиента и спорила по телефону с администратором, который опять перепутал график инструкторов. Потом вышла на парковку. Моросил дождь. Фонари отражались в мокром асфальте. Кто-то хлопнул дверью машины.

Дальше ничего.

Похищение? Нападение? Неудачная попытка ограбления? Александра могла бы принять эти версии, если бы не земля под щекой, снег за воротником и чужая одежда, жёсткая, грубая, пропахшая дымом. Съёмочная площадка выглядела правдоподобнее. Реконструкция – ещё правдоподобнее. Несколько лет назад она помогала одному военно-историческому клубу с постановочной стрельбой, и там взрослые мужчины тоже с удивительной серьёзностью валялись в грязи, изображая погибших красноармейцев. Правда, обычно после команды режиссёра они вставали, закуривали и начинали спорить, правильно ли застёгнуты подсумки.

Здесь никто не вставал.

Александра упёрлась локтем в землю и попыталась приподняться. Тело отозвалось так, словно его всю ночь били палками. В плечах не было привычной силы, бёдра казались слишком узкими, руки – слишком тонкими. На секунду её охватило нелепое ощущение, будто она уменьшилась. Потом пальцы левой руки наткнулись на чью-то ткань.

Она повернула голову.

Рядом лежала девушка. Совсем близко, почти касаясь Александры плечом. На ней был белый маскировочный халат, забрызганный землёй и тёмными пятнами. Голова девушки была повёрнута в сторону, русые волосы выбились из-под шапки и примерзли к щеке. Лицо оставалось спокойным, слишком спокойным для человека, который лежит зимой в воронке.

Александра протянула руку и коснулась шеи.

Кожа была холодной. Не зимней, не просто остывшей на ветру, а мёртвой.

Она заставила себя осмотреть тело внимательнее. На спине, чуть ниже левой лопатки, ткань была разорвана. Вокруг отверстия засохла кровь. Выходной раны спереди Александра не увидела, но по положению тела и следам на снегу поняла достаточно: девушку застрелили сзади, почти в упор. Она даже не успела развернуться.

Желудок свело. Александра отвернулась, закрыла рот ладонью и долго дышала через нос, стараясь не смотреть на мёртвую. За годы работы в поисковом отряде она видела тела. Находила заблудившихся стариков, которые не пережили холодную ночь. Однажды вместе с полицией вытаскивала подростка из заброшенного карьера. Смерть не была для неё абстрактным понятием, но здесь всё ощущалось иначе. Эта девушка лежала рядом не после несчастного случая. Её убили. Тот, кто нажал на спуск, стоял в нескольких шагах, видел её спину и всё равно выстрелил.

Александра снова коснулась собственной шеи.

И попытался убить вторую.

Где-то за пределами воронки хрустнула ветка.

Она замерла. Тело сразу вспомнило то, чего разум ещё не успел понять: страх. Сердце ударило часто и тяжело, дыхание стало поверхностным. Александра медленно опустилась обратно, вдавилась в землю и прислушалась.

Сначала послышались шаги. Несколько человек двигались по лесу неторопливо, не скрываясь. Потом один из них сказал что-то резкое. Слов Александра не разобрала, но язык узнала сразу.

Немецкий.

Она чуть приподняла голову, стараясь не задеть снег на краю воронки. Между редкими кустами показались три фигуры в серо-зелёных шинелях. На головах каски. У одного на плече висел автомат, у двух других – винтовки. Они шли цепочкой, осматривали землю и время от времени переговаривались.

Александра смотрела на них и всё ещё пыталась найти разумное объяснение. Реконструкторы. Актёры. Съёмка. Очень дорогая, очень убедительная съёмка, на которой зачем-то убили настоящую девушку и избили её саму. В голове эта версия разваливалась быстрее, чем успевала оформиться.

Дальний грохот пришёл со стороны леса. Земля под грудью вздрогнула. Через несколько секунд над деревьями поднялся чёрный столб, а следом донёсся звук второго разрыва, более близкого. Где-то закричала птица, сорвалась с ветки и исчезла в сером предрассветном небе.

Никакая съёмочная группа не стала бы класть боевой снаряд рядом с людьми. Никакая реконструкция не пахла бы так – гарью, сырой землёй, человеческой кровью и страхом.

Немцы приближались.

Возле тела лежала винтовка. Александра заметила её только теперь. Длинная, с деревянной ложей и оптическим прицелом старого типа. Винтовка Мосина. Не музейная, не отполированная для витрины: дерево исцарапано, металл покрыт пятнами, на ремне налипла грязь. Рядом виднелся подсумок.

Она могла дотянуться до оружия. Нужно было только протянуть руку, подтянуть винтовку и проверить патронник. Трое солдат находились метрах в сорока. Первый шёл немного впереди, двое остальных держались ближе друг к другу. Удобные цели. Даже с чужой винтовкой и мутной оптикой Александра, вероятно, успела бы снять двоих.

Вероятно.

После чего третий поднял бы тревогу. Или выстрелил первым. Или поблизости находилось ещё десять человек. Кроме того, Александра никогда не стреляла в живого человека. Она знала, как нажимать на спуск, как удерживать перекрестие, как не дёргать кистью, но между мишенью и человеческим лицом лежала пропасть, которую невозможно преодолеть одним спортивным разрядом.

Сейчас ей не требовалось побеждать. Ей требовалось не умереть.

Она медленно потянула край белого халата, лежавшего на мёртвой девушке. Ткань примерзла к земле и на мгновение зашуршала. Немец впереди остановился.

Александра перестала дышать.

Солдат повернул голову в сторону воронки. Его лицо было молодым, красным от холода. Он посмотрел прямо туда, где лежала Александра, но белая ткань уже закрывала её голову и плечи. Из-под халата она видела только узкую серую полоску леса.

– Was ist? – спросил кто-то сзади.

Первый ответил негромко. Александра не разобрала слов. Шаги возобновились. Один солдат прошёл так близко, что снег осыпался с края воронки на её спину. Пахло мокрой шерстью, табаком и кожей сапог. На мгновение ей захотелось схватить его за ногу, дёрнуть вниз, отнять оружие. Желание было настолько нелепым, что она едва не усмехнулась.

Прекрасный план. Особенно для женщины, которая пока не могла нормально согнуть пальцы.

Патруль ушёл дальше. Голоса растворились между деревьями, но Александра выждала ещё несколько минут. Потом ещё одну. Только когда холод начал пробираться под одежду окончательно, она осторожно откинула халат и поднялась на колени.

Мир качнулся. Александра вцепилась руками в край воронки, чтобы не упасть обратно. Перед глазами потемнело, во рту появился металлический вкус. Она сидела неподвижно, пока головокружение не ослабло.

Затем оглядела себя.

На ней была советская гимнастёрка, ватные брюки, сапоги и стёганая телогрейка. Всё сидело непривычно. Грудь была небольшой, талия тоньше, колени уже. Руки действительно принадлежали другой женщине – молодые, покрытые мелкими царапинами, с обломанным ногтем на указательном пальце. На правом запястье виднелся старый тонкий шрам.

Александра провела ладонью по лицу и нащупала мягкую кожу, острый подбородок, чужие губы. Волосы под шапкой были длиннее, чем её собственные. Несколько прядей выбились наружу. В слабом сером свете они казались тёмными, но на снегу отливали медью.

– Нет, – сказала она, и чужой голос снова царапнул слух. – Нет, этого не может быть.

Слова ничего не изменили. Другого тела не появилось. Парковка возле тира не вернулась. Телефон, машина и вся прежняя жизнь остались где-то настолько далеко, что между ними теперь лежала война.

Александра закрыла глаза. Паника уже поднималась из живота, холодная, липкая, требующая немедленно бежать, кричать, искать помощь. Она подавила её привычным способом: заставила себя перечислить факты.

Первое: она жива.

Второе: тело чужое и ранено, но способно двигаться.

Третье: рядом немецкие подразделения.

Четвёртое: погибшая девушка, судя по одежде, была советским военнослужащим.

Пятое: ей нужно выйти к своим раньше, чем её найдут немцы или тот человек, который пытался её задушить.

Последний факт оказался важнее остальных.

Александра выбралась из воронки, перевалилась через край и на несколько секунд осталась лежать на животе. Снег здесь был неглубоким, под ним темнела промёрзшая земля. Возле тела и воронки виднелись следы борьбы: смятая трава, отпечатки коленей, длинная борозда, оставленная волочащейся ногой.

Она заставила себя смотреть внимательно.

Следов было несколько. Девушки пришли со стороны лесной сторожки, крыша которой едва виднелась между деревьями. Один человек подошёл следом. После нападения он двинулся обратно, но не к немецким позициям, обозначенным шумом и недавним патрулём. След уходил в противоположную сторону, туда, где лес постепенно спускался к низине.

К советскому тылу, если Александра правильно понимала направление.

Она опустилась на корточки и рассмотрела отпечаток. Командирский сапог, достаточно крупный. На правом каблуке подкова была повреждена: внешний угол отсутствовал, из-за чего каждый след получался скошенным, будто человек ставил ногу на ребро. Рядом лежал маленький полукруглый кусок металла, вдавленный в снег.

Александра подняла его и спрятала в карман.

Может быть, это ничего не значило. Подковы ломались, сапоги изнашивались, а по советскому тылу сейчас ходили сотни командиров. Но человек с таким каблуком находился возле двух девушек, одна из которых была убита, а вторую пытались задушить. Пока это была единственная нитка, связывающая случившееся с кем-то живым.

Она вернулась к погибшей.

В нагрудном кармане гимнастёрки нашлись документы в тканевом чехле. Александра не стала рассматривать их долго, только прочла фамилию: Суровцева Екатерина Михайловна. Красноармеец. Год рождения – 1920.

Двадцать один год.

Александра стиснула зубы и убрала документы за пазуху. Потом сняла с Екатерины подсумок. Несколько патронов оставались сухими. Она взяла их, стараясь не смотреть девушке в лицо.

Винтовка лежала ближе к краю воронки. Александра подняла её, проверила затвор, магазин и патронник. Движения пришли сами, но тело выполняло их медленнее, чем она привыкла. Оружие оказалось снайперской винтовкой Мосина с прицелом ПЕМ. Оптика была мутноватой, крепление старым, однако всё выглядело исправным.

На ремне, возле пряжки, было нацарапано: «Л. В.».

Лидия Ветрова.

Имя пока ничего не говорило Александре, но именно им, вероятно, звали женщину, чьи руки сейчас держали винтовку.

Она осмотрела тело Екатерины ещё раз, а затем стащила с неё маскировочный халат. Оставлять погибшую без него было неприятно, почти стыдно, но белая ткань могла спасти живую. Александра накрыла девушку другой частью одежды, поправила шапку и тихо произнесла:

– Я вернусь за тобой.

Это обещание прозвучало глупо. Александра не знала местности, не понимала, какой сейчас год и где находятся советские позиции. Но оставить Екатерину лежать здесь без единого слова оказалось невозможно.

Она надела халат, перекинула винтовку за спину и двинулась по следам, ведущим к низине.

Лес постепенно светлел. Предрассветная тьма отступала неохотно, будто и сама понимала, что дневной свет ничего хорошего не покажет. Между стволами лежали поваленные деревья, воронки, куски колючей проволоки. Иногда Александра замечала брошенные вещи: котелок, сапёрную лопатку, обрывок ремня. Один раз попалась каска с глубокой вмятиной, внутри которой замёрзла кровь.

Она шла медленно. Горло болело при каждом вдохе, затылок продолжал пульсировать. Несколько раз Александра останавливалась и прислонялась к дереву, чтобы переждать головокружение. Тело Лидии было молодым, но сейчас молодость не помогала: оно потеряло кровь, замёрзло и получило удар по голове.

След командирского сапога исчез на твёрдой земле. Дальше приходилось ориентироваться по уклону, мху и далёким звукам. Слева периодически грохотала артиллерия. Справа слышался редкий треск одиночных выстрелов. Александра выбрала низину, тянувшуюся между двумя грядами. По таким местам было тяжелее идти, зато наблюдателю сверху сложнее заметить человека в белом халате.

Через полчаса она услышала голоса.

На этот раз впереди говорили по-русски.

Александра уже хотела выйти навстречу, но остановилась. Голоса доносились с пригорка, слишком открытого и удобного для наблюдения. Кроме того, она не знала, кому принадлежат эти люди. Немцы могли использовать перебежчиков или разведчиков, говорящих по-русски. Война, судя по всему, шла давно, а значит, доверять одному языку было нельзя.

Она обошла пригорок справа и увидела небольшой дозор. Двое красноармейцев лежали за поваленным стволом, третий стоял ниже, возле узкой тропы. Один держал винтовку, другой – ручной пулемёт. На рукавах и шапках никаких театральных знаков не было. Люди выглядели усталыми, грязными и настолько настоящими, что Александра снова почувствовала холод внутри.

Советская застава.

Она сделала несколько шагов вперёд и подняла свободную руку.

– Свои! – голос сорвался. Александра прокашлялась и повторила громче: – Не стреляйте! Свои!

Красноармеец у тропы обернулся. Винтовка сразу поднялась.

– Стой! – крикнул он, прижав приклад к плечу. – Оружие на землю! Медленно!

Александра подчинилась. Она сняла винтовку и положила перед собой, затем выпрямилась, показывая пустые руки.

Солдаты окружили её быстро. Один подошёл сзади, вывернул руки и обыскал карманы. Другой поднял винтовку, проверил затвор и посмотрел на Александру так, будто оружие уже само по себе доказывало её вину.

– Ветрова? – спросил старший, щурясь. Он был низким, широкоплечим, с красным от мороза лицом. – Лидка Ветрова?

Александра молчала. Имя ударило почти физически.

– Я не знаю, – наконец ответила она.

Солдат с пулемётом коротко засмеялся, но в смехе не было веселья.

– Не знает она. А кто знает? Может, Гитлер?

– Заткнись, Пашка, – приказал старший и подошёл ближе. Он посмотрел на шею Александры, на кровь у воротника и на повязку, которой не было. – Где Суровцева?

– Мертва, – сказала Александра. – Возле сторожки. Её застрелили в спину.

Лицо мужчины изменилось. Он быстро переглянулся с остальными.

– А карта где?

– Какая карта?

Теперь никто не смеялся.

Старший снял с плеча винтовку и направил ствол ей в живот.

– Руки за голову, Ветрова. Без глупостей. Один раз уже ушла.

Александра медленно подняла руки. Объяснять, что она никуда не уходила, было бессмысленно. Эти люди знали Лидию. Знали Екатерину. Ждали их возвращения и, судя по всему, ожидали увидеть не спасшихся бойцов, а предателей.

Её связали ремнём и повели по тропе.

Дорога до штаба заняла около часа. Александра запомнила лишь отдельные картины: окопы, в которых сидели красноармейцы; разбитую телегу; лошадь, укрытую брезентом; деревенские дома без стёкол; женщин с вёдрами, смотревших на связанную с одинаковым страхом и любопытством. Несколько бойцов узнавали Лидию. Одни отворачивались, другие провожали тяжёлыми взглядами.

Никто не спросил, жива ли она.

Штаб размещался в полуподвальном помещении каменного здания, когда-то бывшего школой. Верхний этаж частично разрушило. В коридоре пахло дымом, мокрой одеждой, йодом и человеческим потом. Телефон звонил почти непрерывно. По лестнице бегали связные, прижимая к груди папки и планшеты.

Александру сначала отвели не на допрос, а к фельдшеру.

Это был худой мужчина лет пятидесяти, с серыми усами и руками, покрытыми пятнами йода. Он заставил её сесть на табурет возле лампы, осмотрел затылок, зрачки и шею. Делал всё быстро, но аккуратно.

– Кто тебя так? – спросил он, раздвигая волосы возле раны.

– Не помню.

– Очень удобная болезнь, – буркнул фельдшер, но без злобы. Он ощупал края раны и добавил: – Кость вроде цела. Тошнило?

– Пока нет.

– Голова кружится?

– Да.

– В глазах двоится?

Александра посмотрела на его лицо, потом на лампу.

– Иногда темнеет.

Фельдшер кивнул, обработал рану и туго перевязал голову. Потом расстегнул ворот гимнастёрки, осмотрел следы на шее и тихо выругался.

– Душили тебя. Ремнём, похоже. Или портупеей. Сильно затянули.

– Я догадалась.

Он поднял глаза.

– Раньше ты так не разговаривала.

Александра не нашлась с ответом. Фельдшер взял её за подбородок и повернул лицо к свету. В маленьком треснутом зеркале, висевшем за его спиной, она впервые увидела себя.

На неё смотрела незнакомая молодая женщина. Лицо худое, бледное, покрытое яркими веснушками. Волосы под бинтом и шапкой были рыжими, почти медными. Глаза зелёные, слишком большие на измученном лице. На губе засохла кровь.

Александра долго смотрела в зеркало, пока отражение не стало расплываться.

Это была не временная галлюцинация. Не грим. Не шок после удара. Её собственного лица больше не существовало.

– Ветрова, – позвал фельдшер, заметив её состояние. – Слышишь меня?

Она перевела взгляд на него.

– Сколько мне лет?

Он замер.

– Двадцать пять. Весной исполнилось.

Александра усмехнулась, хотя ничего смешного не было.

– Хороший возраст.

– Для чего?

– Чтобы начать жизнь сначала, – ответила она и сразу поняла, насколько неправильно прозвучали эти слова.

Фельдшер долго смотрел на неё, затем записал что-то в листе.

– Контузия. Переохлаждение. Возможная потеря памяти. Но память, Ветрова, не объясняет всего. Ты командира своего не узнала. Отделение не назвала. Даже говоришь не как раньше.

– А как я говорила?

– Проще, – ответил он после паузы. – И тише.

Её отвели в соседнее помещение. За столом сидел человек в аккуратной гимнастёрке без единой лишней складки. Молодой, не старше тридцати, с сухим лицом и внимательными тёмными глазами. На петлицах знаки младшего лейтенанта государственной безопасности.

Рядом лежали документы Екатерины, подсумок, кусок сломанной подковы и винтовка Лидии.

Мужчина не предложил Александре сесть сразу. Он несколько секунд изучал её, словно сравнивал с описанием, которое держал в памяти.

– Младший лейтенант государственной безопасности Савельев, – представился он. – Оперуполномоченный Особого отдела дивизии. К полку прикомандирован временно. Садитесь, красноармеец Ветрова.

Александра села. Стул оказался низким и неудобным. Верёвку с её рук сняли, но у двери остался караульный.

Савельев открыл папку.

– Назовите себя.

– Александра Морозова.

Он поднял глаза.

– Ещё раз.

– Александра Сергеевна Морозова.

– Вы понимаете, что в документах значится другое имя?

– Понимаю.

– И какое?

Она посмотрела на обложку красноармейской книжки.

– Лидия Ветрова.

– Хорошо. Уже лучше. Теперь объясните, почему Лидия Ветрова называет себя Александрой Морозовой.

– Потому что я не Лидия.

Савельев не усмехнулся и не повысил голос. Он только сложил руки на столе.

– Предположим, вы действительно потеряли память. Иногда человек после удара не помнит имени, места или последних событий. Но вы не просто забыли собственную фамилию. Вы придумали другую личность с отчеством. Откуда она взялась?

– Я её не придумала.

– Где вы родились?

Александра назвала город.

– Год рождения?

Она замолчала.

Настоящий ответ выглядел безумнее любого другого. Если назвать год, Савельев либо решит, что она издевается, либо отправит к врачу, который уже ничем не поможет.

– Не помню, – сказала Александра.

– Удобно.

– Мне уже говорили.

В глазах Савельева впервые мелькнуло раздражение.

– Здесь не тир и не рынок, Ветрова. Несколько часов назад немецкая артиллерия уничтожила запасной командный пункт. Погибли люди. В то же время из оперативной папки исчезла калька с расположением важных объектов. Вы и красноармеец Суровцева самовольно покинули наблюдательную позицию. Теперь Суровцева мертва, вы вернулись одна, а кальки при вас нет.

Он говорил спокойно, без нажима. Именно поэтому каждое слово звучало тяжелее крика.

– Я нашла её убитой, – ответила Александра. – Меня ударили по голове и пытались задушить.

– Кто?

– Не знаю.

– Что вы делали возле сторожки?

– Не знаю.

– Зачем покинули позицию?

– Не знаю.

– Где калька?

– Я впервые слышу о ней от вас.

Савельев откинулся на спинку стула.

– Очень стройный рассказ. Вы ничего не помните, но уверены, что не Лидия. Не знаете, кто вас избил, но уверены, что этот человек связан с убийством. Не знаете о кальке, однако исчезли одновременно с ней.

– Я видела след.

– Какой?

Александра достала из кармана кусок подковы. Караульный сразу двинулся вперёд, но Савельев остановил его рукой.

Она положила металл на стол.

– Командирский сапог. На правом каблуке повреждена подкова. Следы начинались возле воронки и уходили в сторону советского тыла.

Савельев взял обломок, осмотрел и положил рядом с документами.

– Почему вы решили, что это командирский сапог?

– По форме каблука и рисунку подошвы.

– Вы разбираетесь в следах?

– Работала в поисковом отряде.

– В каком?

Александра снова промолчала.

Савельев подождал, потом медленно закрыл папку.

– Ветрова, вы должны понять положение. Я не обещаю вам расстрел на рассвете. Такие решения принимаю не я, и не на основании одного разговора. После первичного допроса вас отправят в дивизионный Особый отдел. Там проверят обстоятельства, опросят свидетелей и установят, что произошло. До отправки вы останетесь задержанной.

– А если я говорю правду?

– Тогда проверка это подтвердит.

– А если не подтвердит?

Савельев посмотрел на неё без сочувствия.

– Тогда ваша дальнейшая судьба будет зависеть от того, что именно подтвердится вместо неё.

За дверью раздался топот. Караульный повернул голову. Кто-то громко потребовал пропустить его к оперуполномоченному.

Савельев нахмурился.

Дверь открылась, и в помещение вошёл красноармеец в грязной шинели. На щеке у него застыла полоска крови, чужой или собственной – Александра не поняла. Мужчина снял шапку, тяжело перевёл дыхание и посмотрел сначала на Савельева, потом на задержанную.

– Товарищ младший лейтенант, группу со сторожки привёл, – доложил он. – Суровцеву нашли. Всё как Ветрова сказала.

Савельев встал.

– Что с местом?

– Девушку застрелили почти в упор. Сзади. Немецких гильз рядом нет. Следов борьбы мало, значит, подпустила близко. Возле воронки есть мужские следы.

Александра почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются на коленях.

– Куда ведут? – спросил Савельев.

Красноармеец посмотрел на неё ещё раз. Теперь в его взгляде было не обвинение, а тревога.

– Не к немцам, товарищ младший лейтенант. Следы уходят обратно. К нашим позициям.

В комнате стало тихо. Телефон за стеной продолжал звонить, по коридору пробежал связной, где-то далеко загрохотала артиллерия, но здесь никто не шевельнулся.

Савельев медленно опустил глаза на обломок подковы.

Александра смотрела на чужие молодые руки и впервые до конца поняла, что произошло. Она не получила вторую жизнь. Ей достались чужое тело, чужая вина и смерть девушки, имя которой теперь лежало в папке на столе.

А где-то среди советских позиций ходил человек с повреждённой подковой на правом сапоге.

Человек, уже однажды решивший, что Лидия Ветрова не должна дожить до утра.