Текст книги "Позывной "Лисица": Ноябрь 1941-го (СИ)"
Автор книги: Ксения Чернова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Капитан встретил её взгляд.
– Документ нужно проверить.
– Вы верите, что я украла?
– Я не знаю.
Ответ оказался больнее обвинения.
– Очень удобно.
– Нет. Удобно было бы сказать, что верю вам вопреки бумаге, свидетелям и вашему прежнему исчезновению. Тогда я выглядел бы благородным человеком, а расследование стало бы ненужным.
– Значит, позволите отправить меня?
– Если калька действительно находилась у вас и появилась не сегодня, отправка правильна.
– А если появилась сегодня?
– Тогда это установят.
– Когда? После того как Дроздов уйдёт?
– Не делайте то же, что вчера. Не заменяйте отсутствующие доказательства уверенностью.
Александра отвернулась. Она понимала его слова и ненавидела именно за это. Громов не собирался становиться мужчиной, который поверит женщине только потому, что между ними возникло доверие. В условиях войны такая вера была не романтикой, а преступной глупостью.
Но понимать не означало не чувствовать предательства.
Караульный увёл Александру в прежнюю кладовую. Не в комнату с длинной лавкой, а туда, где она провела первый день. Детские рисунки всё ещё висели на стене. Дом с красной крышей, солнце и отец в фуражке, который обязательно вернётся. Лавка снова не позволяла вытянуть ноги.
Дверь заперли.
Через несколько минут снаружи послышался спор. Надя требовала войти. Караульный отказывался. Затем появился голос Савельева, и замок повернулся.
В комнату вошли Надя и оперуполномоченный. Дверь закрылась, но караул остался за ней.
– У вас пять минут, – сказал Савельев.
– Зачем? – спросила Александра. – Проститься перед этапом?
Он ничего не ответил.
Надя держала в руках кальку. Не оригинал, а, вероятно, тот же документ, возвращённый для проверки. Лицо девушки было напряжённым.
– Посмотри сюда, – сказала она, разворачивая бумагу на ящике.
– Я уже видела.
– Не на координаты. На исправления.
Она указала на строку возле маршрута одной из рот. Первоначальный номер был зачёркнут. Над ним стоял другой. Рядом время выхода исправлено с пятнадцати двадцати на шестнадцать десять.
– И что?
– Я передавала эту поправку.
Александра посмотрела внимательнее.
– Когда?
– Два дня назад. После того как немцы обстреляли дорогу. Громов изменил номер подразделения и время перехода. Я сама отнесла записку в оперативную канцелярию. Федин внёс исправление при мне.
Савельев стоял у двери, не перебивая.
Надя продолжила:
– До этого на всех схемах значилась вторая рота, выход в пятнадцать двадцать. Потом её заменили третьей, а время перенесли. Эта пометка появилась, когда ты уже четыре дня находилась под охраной.
Александра почувствовала, как напряжение внутри меняется. Не исчезает, а становится направленным.
– Значит, калька свежая.
– Да. Она не могла лежать у Лидии со времени исчезновения.
– Могла получить позже.
– Только от человека внутри штаба.
– Или украсть сегодня.
Надя ударила пальцем по другой линии.
– Но сегодня ты всё время была с нами. Перед выходом тебя обыскали. На позиции ты не оставалась одна. После возвращения халат отдали в сушилку. Документ положили туда в эти двадцать минут.
Савельев наконец подошёл.
– Проверили журнал исправлений, – сказал он. – Крылова права. Калька изготовлена или обновлена не раньше чем два дня назад. Использовать её как доказательство первоначальной передачи сведений невозможно.
– Значит, вы знали, когда приказали отправить меня в дивизию?
– Нет. Крылова заметила исправление уже после распоряжения.
Александра посмотрела на Надю.
– Сама?
Девушка вскинула подбородок.
– Я умею смотреть.
В этих трёх словах было всё, чему Александра пыталась её научить. Не только помнить ориентиры и расстояния. Замечать изменение, которое другим кажется частью общего рисунка. Немецкая приманка выдала себя отсутствием пара и нетронутым снегом. Подброшенная калька – исправлением, внесённым слишком поздно.
– Хорошо, – сказала Александра. – Очень хорошо.
Надя впервые за весь вечер позволила себе улыбнуться.
– Значит, отправку отменяют? – спросила она у Савельева.
– Нет.
Улыбка исчезла.
Александра посмотрела на оперуполномоченного.
– Почему?
– Потому что публично калька остаётся найденной у вас. Дроздов, писари, караул и остальные должны считать, что документ принят как прямое доказательство.
– Вы продолжите изображать моё этапирование.
– Да.
– Кто знает правду?
– Вы, Крылова, Громов, начальник штаба и я. Фельдшер получит только распоряжение признать вас способной к перевозке. Остальным сообщат, что на рассвете Ветрову отправляют в дивизионный Особый отдел.
Надя сложила руки на груди.
– А если Дроздов попытается убить её до отправки?
– Охрану усилили. Караульные сменены людьми, не связанными с оперативной канцелярией.
– Если сообщник среди них?
– Крылова, я не могу отвечать на каждое ваше «если» полным списком мер.
– Тогда не забирайте меня.
Савельев посмотрел на неё.
– Вы останетесь возле Ветровой до полуночи под предлогом дополнительного допроса. После этого вернётесь к связистам и будете вести себя так, словно считаете её виновной.
– Не буду.
– Будете.
– Почему я должна?
– Потому что человек, подбросивший кальку, должен поверить, что удар достиг цели. Если вы продолжите защищать Ветрову, он поймёт, что документ разоблачён.
Надя стиснула зубы.
– И что дальше?
Савельев опёрся ладонями о ящик.
– Дальше настоящий агент решит, что главная опасность устранена. Ветрову увозят. Проверка канцелярии якобы закончена. Особый отдел получил удобную виновную. У человека останется две разумные возможности.
– Завершить передачу, – сказала Александра. – Или уйти.
– Да. Если у него есть документы, которые нужно передать немцам, он попытается сделать это до возможного нового расследования. Если понимает, что канал всё равно раскрыт, попробует покинуть штаб.
– За Дроздовым продолжат наблюдать?
– За всеми четырьмя людьми из канцелярии.
– А если кальку подбросил не один из них?
– Тогда он тоже проявится, если связан с каналом.
Александра посмотрела на детский рисунок. Вчера она почти держала доказательство в руках. Сегодня его подменили другим, достаточно убедительным, чтобы снова превратить её в предательницу. Дроздов или другой источник действовал быстро. Значит, понял, что третий адрес был проверкой, или хотя бы почувствовал опасность после немецкого удара по пустому оврагу.
– Он подозревает моё участие, – сказала она.
– Вероятно.
– Поэтому выбрал мой халат.
– Да.
– И тетрадь подсказала ему способ.
Савельев кивнул.
– Тайник в подкладке выглядит продолжением поведения прежней Лидии. Если бы Крылова не узнала исправление, документ мог серьёзно осложнить ваше положение даже на уровне дивизии.
– Значит, подбросивший знал содержание тетради?
– Не обязательно. О находке могли говорить караульные. Дроздов присутствовал при обсуждении тайника в чехле. Другие тоже могли узнать.
– Вы по-прежнему не называете его.
– Пока нет.
Александра почувствовала неожиданное спокойствие. Не потому, что опасность прошла. Напротив, теперь она сидела в запертой комнате, публично разоблачённая и лишённая оружия. Но положение стало яснее.
Кто-то боялся Лидию Ветрову достаточно, чтобы изготовить свежую кальку, украсть её из папки и подложить в халат. Кто-то решил не ждать расследования и ударил первым. Значит, они подошли близко.
– Что требуется от меня? – спросила Александра.
– Ничего, – ответил Савельев. – Это будет самой сложной частью.
– Сидеть и ждать?
– Не выдавать, что подброс раскрыт. Если Дроздов придёт, обвинит или предложит помощь, вы ведёте себя как человек, который понимает, что проиграл.
– Я не умею убедительно проигрывать.
– Сегодня в коридоре выглядели достаточно убедительно.
Она посмотрела на него.
– Вы специально позволили Громову отвечать при всех?
– Нет. Его реакция была настоящей.
– Он не знал об исправлении.
– Не знал.
Слова вернули неприятную боль. Громов действительно сомневался. Не играл роль и не помогал Савельеву. Когда Александра спросила, верит ли он, капитан честно ответил, что не знает.
– Где он сейчас?
– Проверяет наружное наблюдение.
– Почему не пришёл?
– Потому что разговор с вами может увидеть человек из канцелярии. Крылова пришла под видом дополнительного опроса вещей. Моё присутствие объясняется делом.
Надя сложила кальку.
– Он потребовал проверить документ, – сказала она. – Не согласился, что находка всё доказывает.
– Я слышала.
– Другие хотели закончить сразу.
– Это не вера.
– А тебе нужна вера?
Александра подумала.
– Нет. Нужна честная проверка.
– Тогда он сделал правильно.
– Знаю.
Надя посмотрела с той взрослой серьёзностью, которая появлялась у неё после артиллерийских разрывов.
– Ты часто злишься на людей именно тогда, когда понимаешь, что они правы.
– Плохая привычка.
– Ещё одна?
– Список растёт.
Савельев забрал кальку.
– До полуночи обсудите между собой, как выглядят люди, разочаровавшиеся друг в друге. После выхода Крылова должна вести себя соответственно.
– А если я заплачу? – спросила Надя сухо.
– Не переигрывайте.
Он направился к двери.
– Савельев, – позвала Александра.
Оперуполномоченный остановился.
– Вы действительно собираетесь вывезти кого-то на рассвете?
– Закрытые сани выйдут в сторону дивизионного штаба. Внутри будет охрана и пустое одеяло. Вы останетесь здесь, но вас переведут в подвальное помещение до завершения операции.
– Если агент следит за дорогой, увидит этапирование.
– На это и рассчитываем.
– А потом?
Савельев посмотрел на неё без привычной сухости. На мгновение в его лице появилась усталость человека, который понимал, сколько всего может пойти неправильно.
– Потом проверим, кто решит воспользоваться вашей мнимой гибелью как угрозы.
– Не гибелью.
– Для него исчезновением достаточно.
Он открыл дверь.
– Ваше поражение, Ветрова, теперь наша приманка. Постарайтесь хотя бы один раз не сорваться с крючка раньше времени.
Дверь закрылась.
Надя села рядом на короткую лавку. Некоторое время они молчали, слушая шаги караула и далёкие артиллерийские разрывы. За стеной штаб продолжал работать, словно ничего не изменилось. Дроздов ходил по коридорам в новых сапогах. Писари переписывали приказы. Связные носили пакеты. Кто-то из этих людей уже мог знать, что Лидию Ветрову отправят в дивизионный Особый отдел на рассвете.
– Мне придётся назвать тебя предательницей, – сказала Надя.
– Постарайся делать это убедительно.
– Я уже тренировалась первые дни.
– Значит, опыт есть.
Девушка не улыбнулась.
– А если он придёт ночью?
Александра посмотрела на запертую дверь. Оружия у неё не было. Только лавка, ящик, одеяло и собственные руки, всё ещё чужие и уже немного привычные.
– Тогда узнаем, поверил ли он в кальку.
– Савельев запретил действовать.
– Я помню.
– Правда?
– Надя.
– Просто проверяю.
Александра откинулась к стене. Под повязкой снова начала пульсировать старая рана. Возможно, от усталости. Возможно, тело Лидии чувствовало приближение человека, который однажды уже оставил её умирать в снегу.
На этот раз они сами закрыли дверь и сделали вид, что за ней больше нет ничего опасного.
Оставалось увидеть, кто первым придёт проверить.
Глава 8
Подвал под школьным зданием оказался значительно надёжнее прежней кладовой и гораздо хуже подходил для человека, которого собирались использовать как приманку. В нём не было окон, через которые можно заметить приближающегося убийцу, второй двери для отступления и даже нормальной лавки. Только кирпичные стены, сырой пол, несколько пустых ящиков и низкий потолок, поддерживаемый деревянными балками. При каждом далёком разрыве сверху осыпалась известковая крошка, падала на одеяло и оставалась белеть среди пыли.
Официально красноармейца Лидию Ветрову перевели сюда до утренней отправки в дивизионный Особый отдел. Неофициально Александру спрятали от человека, который должен был поверить, что подброшенная калька сработала и расследование получило удобную виновную. Караульных поставили двоих. Одного возле лестницы, второго за дверью. Оба были из подразделения, не связанного со штабом, и не знали настоящей причины перевода. Савельев объяснил им только, что задержанная опасна, может попытаться бежать и способна убедительно изображать потерю памяти.
Получалось, что даже люди, защищавшие Александру от убийцы, считали её предательницей. План становился правдоподобнее с каждой неприятной подробностью.
Надя сидела на перевёрнутом ящике, обхватив колени руками. Ей разрешили остаться до полуночи под предлогом последнего уточнения показаний. После этого девушка должна была уйти к связистам и вести себя так, словно окончательно поверила в виновность Ветровой.
Пока получалось плохо.
– Ты слишком спокойно сидишь, – сказала Надя, глядя на Александру. – Если тебя утром собираются увезти, должна хотя бы ходить по подвалу.
– Тут четыре шага от стены до стены.
– Ходи четыре.
– Зачем?
– Чтобы караульный услышал. Виновные люди не спят перед отправкой.
Александра посмотрела на дверь.
– Откуда ты знаешь, как ведут себя виновные?
– Не знаю. Но ты сейчас выглядишь так, будто ждёшь начала занятия.
– Я и жду.
– Чего?
– Когда кто-нибудь решит воспользоваться моим поражением.
Надя поморщилась.
– Не называй его поражением. Кальку разоблачили.
– Об этом знаем пятеро. Для остальных документ лежал в моём халате. Дроздов считает, что убрал меня из расследования. Или человек, который подбросил кальку, если Савельев всё ещё прав и это не обязательно Дроздов.
– Ты сама в это не веришь.
– Я верю в него больше остальных. Это не одно и то же.
Надя опустила голову. Свет керосиновой лампы падал сверху, подчёркивая усталость на её лице. Последние дни сделали девушку старше. Не внешне – веснушки возле носа и тонкая коса под шапкой всё ещё выдавали двадцать один год. Изменился взгляд. Раньше Надя сначала реагировала и только потом думала. Теперь между событием и движением появилось короткое пространство, в котором она успевала увидеть, сосчитать и решить. Иногда этого пространства хватало, чтобы не выстрелить по манекену. Иногда – чтобы заметить исправление на кальке, которое не увидели взрослые мужчины, часами работавшие с документами.
– Савельев сказал, ты должна выглядеть разочарованной во мне, – напомнила Александра.
– Я разочарована.
– Отлично.
– Не из-за кальки.
– Уже хуже.
Надя подняла взгляд.
– Из-за того, что ты спросила Громова, верит ли он. Ты ведь сама постоянно говоришь, что доказательства важнее чувств.
– Иногда люди плохо выполняют собственные советы.
– Он потребовал проверить документ.
– Знаю.
– И не позволил Дроздову сразу обвинить меня как сообщницу.
– Тоже знаю.
– Тогда почему злишься?
Александра прислонилась затылком к кирпичной стене и сразу поморщилась. Рана почти зажила, но твёрдая поверхность напомнила о ней.
– Потому что мне хотелось, чтобы хотя бы один человек сказал: это не она.
– Без проверки?
– Да.
Надя удивилась.
– Это было бы глупо.
– Я не утверждала, что желание разумное.
Девушка некоторое время молчала, затем сказала:
– Старшина Буров верил людям до последнего. Из-за этого отец называл его хорошим человеком, а мать – дурнем.
– Они оба могли быть правы.
– Громов не такой.
– Нет.
– И ты не такая.
Александра посмотрела на собственные руки. Молодые пальцы Лидии лежали на коленях, покрытые мелкими царапинами и следами оружейного масла. Чужие руки уже стали привычнее собственного имени. Они держали винтовку, останавливали кровь, касались лица мёртвой Екатерины и сжимали край стола при голосе Дроздова. Тело помнило больше, чем могло объяснить, но меньше, чем требовалось для доказательства.
За дверью послышались шаги. Караульный негромко спросил пароль. Ответ прозвучал голосом Савельева.
Замок повернулся.
Оперуполномоченный вошёл вместе с Громовым. Капитан был без шинели, но с ремнём и кобурой. Левое плечо он продолжал беречь, хотя повязка скрывалась под гимнастёркой. Савельев держал папку и выглядел так, будто за последние сутки не спал вовсе.
– Крылова, можете идти, – сказал он.
Надя поднялась.
– Уже полночь?
– Почти.
Она посмотрела на Александру. Взгляд должен был выражать разочарование и злость. Получилась тревога.
– Завтра увидимся? – спросила девушка.
Савельев ответил раньше:
– Если потребуется дополнительный допрос.
Надя поняла намёк.
– Надеюсь, не потребуется, – произнесла она громче, чтобы караульные услышали. Затем повернулась к Александре и добавила с натянутой жёсткостью: – Я думала, ты правда пыталась найти предателя.
– Ошиблась, – ответила Александра.
– Да.
Девушка ушла. Шаги поднялись по лестнице.
Громов дождался, когда дверь снова закроют.
– Переигрывает, – сказал он.
– Савельев тоже предупреждал.
– Первый раз плохо врёт не только вам.
Александра посмотрела на капитана.
– Вы пришли обсудить её способности?
– Нет.
Савельев поставил папку на ящик.
– Проводим очную ставку.
– Сейчас?
– Сейчас.
– С кем?
– Сотрудниками оперативной канцелярии. Дроздовым, Бочаровым, Фединым и лейтенантом Орловым. Официальная причина – уточнение доступа к найденной у вас кальке и обстоятельств вашего разговора перед исчезновением.
Александра поднялась.
– Они думают, что меня утром отправят?
– Да.
– Тогда зачем очная ставка? Если вина доказана, можно просто оформить бумаги.
– Именно так должен рассуждать человек, уверенный в успехе. Мы объясним, что дивизионный Особый отдел потребовал устранить противоречия до этапирования.
Громов подошёл к двери.
– За перегородкой в комнате будет писарь. Я тоже.
– Почему скрываетесь?
– Чтобы участники не следили за моей реакцией и не подстраивали ответы. Савельев будет вести разговор. Вы – вспоминать.
– Что именно?
Савельев открыл папку. Внутри лежал план помещения, список вопросов и краткая запись улик, обнаруженных возле сторожки.
– Большая часть обстоятельств уже известна штабу. Выстрел в спину, следы ремня, повреждённый сапог. Мы намеренно повторим их при всех. Если кто-то отреагирует, это будет интересно, но не окончательно. Сведения могли разойтись через караульных, разведчиков и фельдшера.
– Тогда зачем?
– Люди ошибаются не только на неизвестном факте. Иногда выдают себя тем, как уточняют известный.
Александра прочла вопросы.
– Вы хотите, чтобы я провоцировала Дроздова.
– Хочу, чтобы вы рассказывали версию так, словно память возвращается. Без прямого обвинения.
– Если он поймёт?
– Он уже понимает, что вы опасны. Вопрос в том, насколько опасны.
Громов открыл дверь.
– Винтовку пока не получите.
– Я не спрашивала.
– Вы посмотрели на кобуру.
– Привычка.
– Плохая.
Савельев забрал папку.
– Ещё одно. Если Дроздов допустит ошибку, не реагируйте сразу. Продолжайте разговор. Мне нужно увидеть, как он попытается исправиться.
– А если попытается уйти?
– Дверь контролируется.
– Его люди?
– Мои.
Они поднялись из подвала.
Ночью штаб выглядел иначе. Днём коридоры были наполнены бегущими людьми, голосами и бумагами. Теперь большинство помещений освещали только лампы. Тени лежали в дверных проёмах, и каждый звук становился отдельным: скрип сапога, треск телефонной линии, кашель караульного. Где-то наверху дежурный командир негромко диктовал сводку. В оперативной комнате продолжали работать, потому что война не считала полночь причиной переносить приказы на утро.
Очную ставку подготовили в бывшем кабинете учителя. Стол поставили под лампой. Вдоль стены находились четыре стула. Половину комнаты отделили старой картой, натянутой между шкафом и печью. За ней оставалось узкое пространство, где могли стоять Громов и писарь.
Александру посадили лицом к двери. Савельев расположился сбоку, чтобы видеть одновременно её и каждого вошедшего. Караульный остался снаружи.
Первым пригласили Бочарова.
Писарь был худым мужчиной лет тридцати с красными веками и привычкой облизывать палец перед каждым листом. Войдя, он посмотрел на Александру с осторожной жалостью. Очевидно, считал дело законченным и не хотел оказаться последним человеком, которому предательница успеет наговорить неприятностей перед отправкой.
Савельев задавал вопросы спокойно. Когда Бочаров видел кальку в последний раз? Кто входил в комнату? Могла ли Ветрова получить доступ через связного? Знал ли писарь о тайнике в чехле винтовочных принадлежностей?
Бочаров отвечал подробно, путался во времени, поправлялся. Ничего подозрительного. Он слышал о выстреле Екатерине в спину от караульного, о ремне – от фельдшера, а про повреждённый сапог узнал только после обыска хозяйственной ямы.
Александра несколько раз намеренно говорила, что убийца находился в сторожке вместе с девушками. Бочаров нервно кивал и смотрел на Савельева, но ни одной детали не уточнил.
Следующим вошёл Федин. Молодой, плотный, с чернильным пятном на большом пальце. Именно при нём Надя передавала исправление времени и номера подразделения. Федин признал, что работал с найденной калькой два дня назад, затем положил её в оперативную папку. По его словам, после дневного оформления документ видел Дроздов и лейтенант Орлов.
– Ветрову возле канцелярии замечали? – спросил Савельев.
– Нет, товарищ младший лейтенант.
– Крылову?
Федин посмотрел на Александру.
– Она ходит везде. Связная.
– Передавала вам что-нибудь после возвращения группы?
– Не помню.
– Постарайтесь.
– Записку от капитана Громова. Время выхода исправляли. Но кальку она не брала.
– Почему уверены?
– Я бы увидел.
Александра почти улыбнулась. Каждый человек, связанный с документами, был уверен, что заметил бы кражу. Калька при этом успела исчезнуть, оказаться в сушильной комнате и попасть в подкладку халата.
После Федина пригласили Орлова. Лейтенант выглядел обиженным самим фактом проверки. Он относил папку начальнику штаба, но не раскрывал её и не знал содержания отдельных листов. О выстреле Екатерине услышал на совещании. Про ремень на шее Лидии видел сам, когда Ветрову доставили в штаб. След сапога считал слабой уликой, потому что обувь на фронте часто переходила от одного человека к другому.
– Суровцева доверяла убийце, – сказала Александра, глядя на него. – Она стояла спиной и не сняла винтовку с предохранителя.
Орлов пожал плечами.
– Значит, наш.
– Или человек в советской форме.
– Немцы тоже форму используют.
– Но стреляли из советского пистолета.
– Пистолет можно забрать у убитого.
Ни одного лишнего знания.
Орлов вышел.
Последним вошёл Дроздов.
Он был без шинели, в новых сапогах и чистой гимнастёрке. Лицо усталое, но собранное. Старший лейтенант закрыл дверь, посмотрел на Савельева, затем на Александру.
– Очередной допрос? – спросил он.
– Уточнение противоречий перед этапированием, – ответил Савельев. – Садитесь.
Дроздов занял стул напротив Александры. Правую руку положил на колено. Ожог возле большого пальца оставался виден.
– Вы сообщили, что Ветрова приходила к вам после вечернего доклада, – начал Савельев. – Она говорила о сторожке?
– Спрашивала, можно ли перенести наблюдение ближе к тому району.
– Давали разрешение?
– Нет.
– Предлагали проверить тайник?
– Нет.
– Ветрова утверждает, что помнит ваш голос внутри сторожки.
Дроздов посмотрел на Александру.
– Она также утверждает, что родилась в другом времени.
За перегородкой ничего не шевельнулось. Громов услышал.
– Мои утверждения не отменяют ваши ответы, – сказала Александра.
– Не отменяют. Но заставляют осторожнее относиться к памяти.
Савельев разложил перед собой несколько листов.
– Ветрова, расскажите последовательность, которую вы вспоминаете.
Александра закрыла глаза на секунду. Настоящие обрывки были короткими: лампа, рука, ремень, Екатерина возле двери. Остальное приходилось строить вокруг них так, чтобы версия казалась возвращающейся памятью, но не превращалась в явную ложь.
– Мы пришли к сторожке втроём, – сказала она. – Я, Екатерина и мужчина в советской форме. Его мы не боялись. Екатерина вошла первой. Внутри горела лампа.
Дроздов сидел неподвижно.
– Мужчина сказал, что тайник под половицей. Екатерина повернулась к двери, чтобы проверить улицу. Потом был выстрел.
– Вы видели, кто стрелял? – спросил Савельев.
– Нет. После звука я начала оборачиваться. Меня ударили.
– Чем?
– Рукоятью или тяжёлым металлическим предметом.
– Лицо?
– Не помню.
– Рука?
Александра посмотрела на ожог Дроздова.
– Помню старый шрам возле большого пальца.
Старший лейтенант не спрятал ладонь. Наоборот, немного повернул её, позволяя рассмотреть.
– Вы видели этот ожог в штабе до появления воспоминаний.
– Возможно.
– И след сапога тоже увидели после нападения.
– Да.
– Значит, ваша память собирает знакомые признаки и соединяет их.
– Возможно.
Дроздов ожидал спора. Согласие заставило его на мгновение нахмуриться.
Савельев продолжил:
– Как лежала Суровцева?
– На животе, немного на боку. Винтовка оставалась за спиной.
– Она пыталась защищаться?
– Нет.
– Что произошло сразу после выстрела?
Александра провела пальцем по краю стола.
– Она успела повернуться к убийце.
Фраза была ложной. Фельдшер и расположение раны показывали обратное. Екатерина стояла спиной и умерла слишком быстро.
Дроздов ответил раньше, чем Савельев успел поднять голову:
– Она не успела повернуться.
Тишина стала плотной.
Александра не изменила выражения лица. Внутри всё сжалось, но она продолжала смотреть на него так, словно не заметила ничего особенного.
Савельев медленно положил карандаш.
– Почему вы так решили, товарищ старший лейтенант?
Дроздов понял ошибку. Это отразилось только в коротком движении горла.
– По расположению раны.
– Вы видели тело?
– Видел, когда принесли.
– Тело было накрыто.
– Фельдшер говорил.
– Что именно?
– Что выстрел в спину, почти в упор. Если пуля вошла под лопаткой, девушка, вероятно, не успела развернуться.
Савельев посмотрел на писарские записи.
– На общем разборе положение тела подробно не обсуждали.
– Я разговаривал с людьми из группы, которая ходила к сторожке.
– С кем?
Дроздов назвал Колесова.
За перегородкой едва слышно скрипнула доска. Громов запомнил фамилию.
– Когда? – спросил Савельев.
– После их возвращения.
– Колесов утверждает, что разговаривал с вами только о найденном следе.
– Возможно, подробность сказал другой боец.
– Кто?
Дроздов выдержал паузу.
– Не помню.
Александра наклонилась ближе.
– Или вы стояли за Екатериной, когда выстрелили.
Старший лейтенант посмотрел на неё холодно.
– Вы нашли кальку в собственном халате, Ветрова. Ваша попытка обвинить любого сотрудника штаба выглядит понятной.
– Я не обвиняю любого.
– Только человека, чья должность позволяет объяснить все ваши преступления.
Савельев поднял руку.
– Вопросы задаю я. Старший лейтенант, вы когда-нибудь бывали внутри сторожки?
– До войны – нет. После занятия участка заходил один раз с разведчиками.
– Когда?
– В начале месяца. Проверяли подходы.
– С кем?
– Не помню весь состав.
– Ключи, тайники, состояние половиц знали?
– Там нет ключей. Дверь повреждена.
– О существовании тайника?
– Нет.
Александра смотрела на его лицо. Тело Лидии молчало. Ни вспышки, ни приступа страха. Только напряжение от разговора. Возможно, воспоминания не желали появляться там, где их ждали. Возможно, Дроздов научился контролировать голос и движения. Или человек напротив вообще не был убийцей, а всего лишь знал подробность из чужих слов.
Савельев продолжал спрашивать ещё десять минут. О сапогах, печи, выходах из штаба, часовне. Дроздов отвечал осторожно. Признал, что выбросил старую пару, потому что каблук развалился. В часовню заходил несколько раз для проверки кабельного маршрута, но в день сигнала находился в канцелярии. Свидетелями назвал Бочарова и телефониста.
Ни одного прямого противоречия больше не появилось.
– Последний вопрос, – сказал Савельев. – Почему при описании Суровцевой вы сразу уточнили, что она не успела повернуться?
Дроздов посмотрел на него.
– Потому что это логично. Если женщину застрелили сзади с близкого расстояния и она не сняла винтовку, значит, не ожидала нападения и не успела увидеть стрелка.
– Это вывод?
– Да.
– Не воспоминание?
Старший лейтенант усмехнулся без веселья.
– В отличие от Ветровой, я не выдаю выводы за воспоминания.
Савельев закрыл папку.
– Можете идти.
Дроздов поднялся. Перед дверью остановился и посмотрел на Александру.
– Утром вас отправят в дивизию. Там будет больше времени объяснять будущую жизнь, чужие руки и внезапно возвращающуюся память.
– Боитесь, что объясню убедительно?
– Боюсь, что из-за ваших объяснений ещё кто-нибудь погибнет.
Он вышел.
Дверь закрылась. Через несколько секунд из-за перегородки появился Громов. Писарь остался там, переписывая слова.
– Ошибка, – сказал капитан.
– Да, – ответил Савельев. – Но не достаточная.
Александра резко повернулась.
– Он знал, что Екатерина не повернулась.
– Мог узнать от фельдшера, Колесова, разведчиков, караульных или человека, которому они рассказали, – перечислил Савельев. – Подробность не публиковалась официально, но штаб не запечатанная банка.
– Вы снова позволите ему ходить свободно?
– Нет.
– Арестуете?
– Усилим наблюдение.
Александра почувствовала, как раздражение вспыхивает снова.
– Он уже уничтожил сапоги и подбросил кальку.
– Мы предполагаем это.
– После такой оговорки чего вам ещё не хватает?
Савельев посмотрел на неё устало.
– Доказательства, которое останется доказательством не только в этой комнате. Если арестую сейчас, Дроздов объяснит фразу выводом по ране. Назовёт людей, от которых мог услышать подробность. Они подтвердят разговоры или не вспомнят. Начальник штаба потеряет ПНШ-1 в момент подготовки передвижения батальона. Другой агент, если существует, поймёт, что канал раскрыт. Немцы изменят связь.
– А если он уйдёт сегодня ночью?
– Не уйдёт незаметно.
Громов встал у двери.
– За ним два человека. Один в штабе, второй у хозяйственного двора.
– Он уже вычислил людей Савельева? – спросила Александра.
– Не должен.
– «Не должен» не означает «не вычислил».
Савельев собрал листы.
– Очную ставку закончили. Вас возвращают в подвал. На рассвете сани выйдут по плану.
– А Дроздов?
– Продолжит работу.
– После того как понял, что я почти вспомнила убийство?
– Именно поэтому нам нужно увидеть его следующий шаг.
Александра посмотрела на Громова.
– Вы согласны?
– Да.
– Даже после его ошибки?
– Особенно после неё. Если Дроздов виновен, сейчас он напуган. Напуганный человек либо замирает, либо действует. Под арестом он не покажет канал.
– И если убьёт кого-то ещё?
Громов выдержал её взгляд.
– Тогда ответственность будет на нас.
Он не спрятался за приказом Савельева и не сказал, что решение принимает контрразведка. Просто принял возможную цену.
Александра ненавидела эту честность. С ней невозможно было спорить так, как с пустыми словами.
Её снова увели в подвал.
До двери дошёл только Савельев. Громов остался наверху, вероятно, проверять наблюдение за Дроздовым. Оперуполномоченный сам закрыл замок и предупредил караульных, что задержанная после очной ставки может попытаться причинить вред себе или другим.
