Текст книги "Ночь кровавой луны (СИ)"

Автор книги: Ксения Акула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Часть I. Начало пути

В синем небе плясали серебристые пылинки – звездная пыльца или блуждающие огоньки, как люди прозвали это явление. Завораживающе кружили в сгущающихся сумерках искорки, но жители деревни бежали, едва завидев их, считая звездную пыльцу предвестником всяческих бед. Травницы поспешно собирали тканевые мешочки и суетливо оглядывались через плечо, поплевав на землю, охотники складывали в заплечные кожаные мешки добычу и спешным шагом торопились из леса, а каменщик, что случайно оказался на перевале в этот самый момент, молился высшим, чтобы они оградили его от нечистой силы.

Давным-давно в народе шла молва про колдунов да ведьм, про темных эльфов и нимфетт, что служили злым и неправедным, и про лесную нежить, что плодилась под покровом тьмы да под светом кровавой луны. Только Век Кровавой Луны минул, а сказания и легенды не забылись, обрастая новыми подробностями, где правда и кошмарный вымысел смешались в такую кашу, что и не разберешь!

Колдунов истребили, ведьм казнили, а темных эльфов и нимфетт разметало по глухим лесам, где они и вымерли, только люди до сих пор боялись заходить в непролазные дебри, помня про рассказы бабушек и дедушек. Стоит зазеваться, а нечисть какая выскочит из чащи и наведет порчу либо проклятием каким одарит. Пусть новые времена, в которые могущественный король Сводолюб со своей несметной ратью освободили простой люд от власти колдунов и ведьм, и наступили, а все же с трудом еще верилось, что Век Кровавой Луны минул.

Вот и сегодня, едва завидев в небе серебристую пыльцу, жители деревни заторопились по своим домам, закрыли двери наглухо, заперли тяжелые засовы и сидели все вместе по лавкам, молясь высшим, чтобы уберегли их деревеньку от напасти. Не зря так ветер разгулялся, не зря так и сыплет с неба искрами, видно, нечисть балует.

Темными ночами, стоило людям очистить лес от своего присутствия, нимфетты выходили из своих убежищ, чтобы собрать пыльцу. Складывая ее в заплечные мешки, сшитые из листьев папоротника, ждали они, когда же небо почернеет, опуская на поляну непроницаемый полог. Тогда можно будет станцевать под светом луны, не опасаясь чужого присутствия, тогда жертвенный костер взовьется в небо, чтобы продлить жизни всем лесным существам, что еще не погибли от рук людей. Ждала и Нанда.

Когда птицы споют прощальную песню и затихнут, успокоенные шепотом ветра и тихим сиянием звезд, когда люди вернутся по своим домам и закроют железные засовы, Нанда выйдет на охоту. Нимфетты не показываются людям на глаза – это закон древних.

Нанда ждала, притаившись среди веток плакучей ивы, сбросившей листья в кристальную воду речушки, бегущей по равнине. Воздух здесь особо нравился нимфеттам, привлекал их насыщенными благоухающими нотками увядающих цветов и горьковатым полынным духом, и застоявшимся ароматом водорослей, оплетающих речное дно.

Нанда свесилась с ветки и опустила в ледяную воду полупрозрачную руку, играя пальчиками с мелкими серебристыми рыбками, нисколько не напуганными внезапным появлением нимфетты. Ведь ее народ – это порождение самих стихий, сама природа.

Задрав голову, Нанда с восторгом гадала, как в этом году пройдет праздник. Реинкарнация древних – самая ожидаемая ночь среди нимфетт, ночь перерождения.

Именно для торжественного обряда она сегодня и собирала звездную пыльцу, которой осыпают поляну и алтарь, где пройдет праздник. Древних представителей ее рода со всеми почестями уложат спать и накроют листьями папоротника, споют Прощальную Песнь и станцуют такой зажигательный танец, от которого звездная пыль взметнется в воздух, завихрится серебристой спиралью, унося к звездам души древних. А на их месте в Остарот, когда сойдет первый снег и солнце пригреет землю весенними теплыми лучами, проснутся новые нимфетты – нежные, как клейкие зеленые листочки, вырвавшиеся из почки навстречу жизни, ароматные, как яблоневый цвет, прекрасные, как восход. Только так рождались нимфетты, а иного появления на свет они не ведали.

Нанда прикрыла глаза и улыбнулась, погрузив руку в ледяную воду по самый локоть. В прошлом году Остарот подарил нимфеттам всего двух новорожденных девочек – Лею и Даринику, и древние плакали горючими слезами, предсказывая нимфеттам скорую смерть. Древних с каждым годом оставалось все меньше и меньше. Леса редели, реки высыхали, быстрые и звонкие ручьи становились мутными по вине людей, которые теснили нимфетт и загоняли прекрасных созданий в болота. Древние вымирали, забытые своими родителями – богами. Когда-то и нимфетт поддерживали целые кланы колдунов и ведьм, только жестокие люди уничтожили их отцов и матерей, сожгли ведьм, пронзили сердца колдунов острыми осиновыми кольями. Никого не осталось, всех истребили.

Нанда погрозила крошечным, почти детским кулачком в сторону людского поселения, где до сих пор звучали удары топоров и визжание пил. Строили новые дома из срубленных деревьев, оголивших еще один участок ее родного реликтового леса. Этих людей не останавливали ни духи, ни болотная гниль, ни буйства самой Матушки Природы. Их ничего не страшило из того, о чем знала сама Нанда, поэтому нимфетта боялась людей, избегала их и пряталась, как только в лесу появлялся дровосек или травница. Иногда на полянку, где она любила отдохнуть под трели соловья, забредали детишки, но и им Нанда не показывалась, скрываясь в листве деревьев, потому что древние наказали бояться и прятаться. А Нанда – хорошая нимфетта. Она знает правила древних и неотступно следует им.

Именно поэтому сегодня Нанда сидела в ветвях ивы дольше положенного. Хотя ее подружки, наверное, давно резвятся, собирая звездную пыльцу. Только Нанда упрямо настояла на том, чтобы пойти именно на эту полянку, которая приглянулась ей очень давно. Здесь неподалеку Нанда родилась, потому что в те времена, когда она появилась на праздник Остарота, люди еще не знали о существовании реликтового леса, они боялись неприступных гор и не шли через них.

Где же те времена?

Увы, они канули в лету.

Внезапный шум совсем рядом отвлек нимфетту от созерцания серебристых рыбок, стайками снующих в воде туда-сюда. Нанда напрягла заостренные ушки, но слишком поздно, ветви ивы раздвинулись, и детское личико с огромными сапфировыми глазами уставились на нимфетту с восторгом.

– Ооо, – пропела девочка, закрыв ладошкой рот. – Какая красивая.

Она прошептала еще что-то, но Нанда не слушала девочку, прячась под ивой и дрожа, как осиновый лист на ветру. Она бросила свой заплечный мешок вместе с уже собранной звездной пыльцой, и рванула в лес, перепрыгивая с бережка на валун, а с валуна – на другой берег прозрачного ручейка. Еще немного, и нимфетта мчалась по реликтовому лесу, подгоняемая стихиями. Ветер свистел у нее в волосах, огонь горел в венах, а под ногами гудела от нарастающего шума мягкая податливая земля. Праздник начинался.

– Да где же тебя ветры носят? – схватила Лея подругу, отчего у Нанды остались на полупрозрачной коже длинные кровавые борозды. Она зашипела, прижимая раненую руку к груди и пачкая серебристые одежды, сотканные из пыльцы и специально одетые к празднику.

– Вечно ты опаздываешь, – осуждающе произнесла Дариника, помогая подруге переплести растрепавшиеся косы. – И где твой заплечный мешок?

– Обронила, – прошептала Нанда, смаргивая слезы обиды.

У Леи и Дариники заплечные мешки оказались доверху набиты звездной пылью, а ведь они самые юные среди нимфетт. Это ей, Нанде доверили воспитание новорожденных в Остарот нимфетт, и какой пример она им показывает?

– Что-то случилось? – встревожено поинтересовалась более чуткая Дариника. – У тебя с лица словно краски разом сошли.

Бледные по своей природе, нимфетты отличались яркими сапфировыми глазами и сочными губами, словно сорванными алыми лепестками диких роз. Если же доводилось одной из нимфетт заболеть, а случалось это все чаще, то глаза их тускнели, губы бледнели, а сердца бились все медленнее. Так начиналось увядание нимфетт, которые и вовсе могли уснуть, чтобы никогда не проснуться. То ли гибель леса так влияла на ее жителей, то ли воздух больше не был чист и заражал нимфетт неизвестной страшной болезнью.

– Со мной все хорошо, – прошептала Нанда, вспоминая сапфировые глаза девочки.

Вот, что показалось ей таким пугающим! Взгляд, словно на нее смотрит другая нимфетта, а вовсе не человеческое дитя. Но такого просто не бывает, ведь нимфетты рождаются от звездной пыли, а девочка жила в деревне, среди людей.

– Нам пора, – торопливо сказала Лея, выглядывая из окна их домика, что располагался в ветвях могучего старого платана. – Мы не имеем права опаздывать.

– Это наша первая реинкарнация, – добавила Дариника дрожащим голосом, и заправила за острые ушки короткие прядки серебристых волос. Она родилась особенной, с коротким пушком на голове, вместо длинных шелковистых прядей, и до сих пор ее волосы не росли, топорщась смешным «ежиком». Лея дразнила сестру за это, а Нанда наоборот считала, что Дариника родилась такой не случайно. Нанда очень любила юных нимфетт и ни за что на свете не хотела бы их расстроить.

– Спускайтесь без меня, я скоро буду. – Сказала она подругам и ласково подтолкнула обеих к выходу. – Нужно отыскать мой заплечный мешок, иначе я не смогу явится к древним на поклон.

– Но ты же все пропустишь! – испугалась Лея, а Нанда снисходительно покачала головой.

– Я знаю обряд реинкарнации, как ветер знает каждую из нас по именам, – ответила она Лее, ободряюще улыбаясь той и помогая спуститься по толстой замшелой лиане вниз. – Идите!

И, только тогда, когда обе ее подруги скрылись среди густых зарослей, Нанда повернула в сторону деревни и побежала, что есть мочи.

Она обязана узнать, откуда у человеческой девочки такие глаза. Кто одарил человеческое дитя глазами нимфетты?

«Только бы мне привиделось, – молилась Нанда своим родителя. – Только бы девочка оказалась самой обыкновенной!»

Но молитвы Нанды никто не услышал! Стоило ей ступить на поляну, как она увидела одновременно завораживающее и пугающее зрелище. Девочка, самая обычная девочка, отличающаяся от других детей лишь глубоким насыщенным сапфирами цветом глаз, танцевала посреди поляны, раскинув руки. Звездная пыль опускалась на ее голову, плечи и руки, заставляя девочку на несколько мгновений повисать в воздухе.

– Нет, – простонала Нанда, от ужаса и благоговения прикрывая ладошкой рот.

Ведь нимфетты давным-давно потеряли способность летать, как это делала девочка. Ведь пыль больше не помогала им преодолевать огромные расстояния, и только ветер до сих пор служил нимфеттам верой и правдой.

– Кто же ты? – прошептала Нанда, никем не услышанная.

Девочка устало рассмеялась и опустилась на траву. Ее ноги коснулись земли, и ребенок тут же сел и опустил голову на колени. Через несколько мгновений девочка задремала, а вскоре крепко спала прямо в траве, прижав колени к груди. Нанда осмелилась подойти к ребенку и наклониться низко-низко, так низко, что серебристые косы коснулись лица девочки. Прохладные тонкие пальцы Нанды погладили горячую кожу, провели по румянцу, задержались на ровном человеческом пульсе. Вне всякого сомнения, девочка принадлежала роду людскому.

– Нужно сообщить о тебе древним, – сказала Нанда, оглядываясь вокруг себя. Луна сияла так ярко, что каждую травинку на поляне удалось бы рассмотреть не напрягая зрение, и Нанда поняла, что пора спешить. Скоро начнется ритуал реинкарнации, и древние призовут всех нимфетт, чтобы начать последний танец. Она вынуждена уйти.

– Я вернусь, чтобы найти тебя, – пообещала Нанда, поймав поток ветра и исчезнув за какие-то мгновения. – Я найду тебя, – раздался ее шепот над ухом спящей девочки, которая сладко зачмокала губами и уснула еще крепче.

Глава первая

(Розали)

Над полуразрушенной каменной аркой парил темный эльф и смотрел прямо на меня. Светловолосый, худощавый, облаченный в одни холщовые штаны, босой, с хорошо развитой мускулатурой и огромными полупрозрачными крыльями, затмевающими красное закатное зарево, он производил жуткое впечатление. Я никогда не видела эльфов, но сразу поняла, кто он.

«Несущий смерть!» – так в нашей деревне говорили про жителей лесов, а именно про темных эльфов, рисунки которых все еще красовались на страницах детских книжек. Так среди людей называли этих созданий, которые когда-то внушали ужас и несли с собой смерть.

На незагорелое и словно высеченное из мрамора лицо эльфа падали разноцветные блики и казалось, что он плачет кровавыми слезами. Руки, раскинутые в стороны, как призыв к полету, через несколько мгновений безвольно упали вдоль тела, а из его груди вырвался душераздирающий крик.

«Больно, ему очень больно!» – думала я, начиная плакать только оттого, что слышу этот пронзительный нечеловеческий крик.

Мне говорили, что эльфы способны проецировать свои чувства на обычных людей, но я не верила, считала это сказками и небылицами, а теперь стояла и плакала только потому, что плакал этот самый темный.

По щекам текли горькие соленые слезы, букет цветов, собранный чуть ранее, полетел на землю, и я стояла и плакала, потерянная во времени. Образ эльфа размылся, стал неясным, но я все же увидела, как он задрал голову к небу, как сжал кулаки и с силой рванул ввысь, осыпая на землю серебристые острые перья – сырье для артефактов, столь редкое и столь ценное в королевстве Оскол. За перья темного эльфа обеспеченные и высокородные господа могли пожаловать мне целый дом или же угодья для нашей многочисленной семьи. Никто и не верил, что перья существуют, но сейчас я видела их собственными глазами, как свое отражение в зеркале.

Великое королевство Оскол. Когда-то разрозненные села и деревни, города, что росли по берегам главных рек, ныне объединил король Сводолюб. И мне бы радоваться, что Век Кровавой Луны минул, что со времен моих бабушек и дедушек прошло немного времени, а колдуны истреблены, как и ведьмы, но на смену им явились коэнцы. И вот тут-то и не знаешь, что лучше. То ли жить под гнетом темных, то ли под началом коэнцев. Нет свободы простому люду, никак не могут сбросить они оковы и вздохнуть полной грудью.

Страх, который поглотил меня, едва я увидела эльфа, отступил перед той горечью и болью, что я испытала вместе с ним, а жажда наживы поборола горечь и боль. Наша семья нуждалась в средствах к существованию, а с уходом старшего брата – Люция, мы и вовсе перебивались с хлеба на воду. В королевстве Оскол деревня, вроде нашей, оставалась под надзором коэнцев – сектантов, преклоняющихся пред ликом Асхи. О жестокости и беспощадности этих людей ходили легенды, и в поселениях, подобных нашему, люди бедствовали и влачили жалкое существование.

Постояв еще немного, я опустилась на колени, чтобы собрать перья. Все еще всхлипывая и растирая по лицу пыль и слезы, я складывала в подол платья острые, словно иглы, жесткие дротики с красивыми необычными наконечниками и думала о появлении темного эльфа.

«Он меня не тронул! Увидел, но не тронул! Эльф ничего мне не сделал! Эльф оставил меня в живых!» – теснились в голове панические мысли.

Объяснить подобное я бы не смогла, поэтому поспешила убраться от подножия горы Одинокой куда подальше. Темных эльфов не видели уже многие десятилетия, а в нашей деревне о них и вовсе не вспоминали, забот хватало. Конечно, мне рассказывали сказки, пели песни про лесную нежить, про колдунов и ведьм, но разве я могла подумать, что встречусь с одной из этих тварей Века Кровавой Луны лицом к лицу?

Когда в подоле оказались все перья, похожие на оружие, я аккуратно огляделась по сторонам, чтобы определиться, в каком направлении мне двигаться. По поляне гулял ветер, поднимающийся всякий раз с наступлением сумерек, и чахлый редкий лесок, расположенный у подножия горы Одинокой, не защищал от его жестоких ледяных укусов. Солнце садилось стремительно, опускаясь в воды озера и распространяя по поляне жутковатые многорукие тени.

От каменной арки храма, которая служила напоминанием о былом величии колдунов и ведьм, шел гул, похожий на заунывную прощальную песню. От подобной мелодии по спине ползли мурашки страха, и я поспешила подхватить колчан со стрелами. Неуклюже повесила его за спину, придерживая другой рукой подол длинной юбки, и стремительно пошла по поляне в сторону от горы Одинокой к поселению людей.

Кожаные сапоги с грубыми голенищами приминали сухую увядшую траву и взбивали серый подъюбник, от вида которого мне захотелось снова заплакать. Залатанный, местами поеденный молью, он походил на старую половую тряпку, но все еще служил мне, потому что другого в нашем доме не водилось. Четыре старшие сестры износили его так, что до меня он дожил в виде заштопанной и застиранной тряпицы, но перья темного эльфа, спрятанные в подоле охотничьего платья, могли изменить ситуацию раз и навсегда. Если я покажу их отцу за ужином, его от счастья удар хватит, а матушка, чего доброго, начнет причитать и заставит избавиться от них.

Эта мысль заставила меня резко остановиться прямо посреди тропы, петляющей между холмами. Спуск к поселению людей я знала, как свои пять пальцев, поэтому всегда задерживалась на охоте до позднего вечера, несмотря на все предупреждения родителей. Да, в нашем краю опасно оставаться ночью на улице – дикие звери, облюбовавшие эти земли раньше людей, никак не желали уступать территорию, спускаясь с горы Одинокой на охоту и лакомясь всеми, кто попадался им на пути. Дикие, необузданные хищники, жаждущие крови, могли разорвать человека одними когтями и зубами, и охотники предпочитали убираться домой пораньше, не оставаясь на ночь у подножия горы. Кто-то в поселении говорил, что балует нечисть, но я давно не верила подобным сказкам.

Мысль о том, что мать упустит единственный шанс на успешную и безбедную жизнь, заставил меня остановиться и оглядеться по сторонам. Холмистая местность, заросшая редким жестким кустарником и колючим сорняком, не самое лучшее место для тайника, но я все же решила припрятать перья эльфа поблизости от дома, чтобы в любой момент вернуться и достать их, а единственное кривоватое дерево, росшее недалеко от тропы, служило отличным ориентиром. Я едва успела закидать свежую яму сухой листвой, как меня окликнули по имени.

– Розали, дитя, – скрипучий голос коэна Ша ни с кем не спутать. Старик внезапно появился из-за ближайшего холма и ковыляющей походкой направился прямо ко мне. Его сухопарая высокая фигура, похожая на иссохшее дерево и облаченная в мешковатый балахон, четко выделялась на фоне темнеющего неба.

От внезапного появления старика я словно одеревенела, боясь поднять голову и посмотреть коэну Ша в лицо. Он только на вид казался этаким добряком с немалым опытом прожитых лет за спиной, но каждый житель в поселении людей знал, насколько старик злопамятен и беспощаден. Любого, кто когда-то перешел ему дорогу, он довел до нехорошего конца, в том числе и моего старшего брата Люция.

От бурлящих в душе чувств я скрипела зубами и силилась перебороть ненависть, спрятав ее за лестной улыбкой.

– Коэн Ша, – склонившись в почтенном поклоне, я радовалась, что какое-то время могу прятать взгляд, в котором горела жажда вырвать старику кадык. – Неожиданно увидеть вас в холмах в столь поздний час. Скоро зайдет солнце и на землю опуститься ночь – это небезопасное время для прогулок.

Старик рассмеялся скрипучим смехом, но на меня глянул пристальным и ясным взором, горящим любопытством и колючим, как тысяча смертоносных игл.

– Дитя-дитя, – покачал он головой, прикидываясь добрым старцем, укоряющим меня за позднее возвращение домой. – Мой век давно минул, и гибель от когтей диких людоволков лучше, чем долгая и иссушающая смерть от болезней, а вот твой век едва начался.

В душе я лишь рассмеялась его лживым словам. Никто не пожелает себе подобного конца – быть разорванным когтями и зубами кровожадных хищников, а уж коэн Ша настолько жаден до жизни, что станет издыхать от болезни, но все равно не полезет в пасть зверей.

Я стояла на месте, парализованная страхом и мыслями о том, что он догадался, чем я тут занимаюсь, а старик кружил вокруг меня, как хищная птица.

– Небогат улов, – заглянул он в сумку, брошенную мною прямо на траву. – Утки нынче совсем перевелись?

– Что вы, коэн Ша, просто, хмурое время – не сезон для уток. Я подстрелила одну, отставшую от каравана, да и то по чистой случайности. – Соврала я старику.

Охота – это лишь предлог, чтобы сбежать из дома. Мать совершенно выжила из ума со своей слепой любовью к членам коэна Воли Асхи. Эти люди, к чьему имени всегда приставляли вежливое «коэн», расхаживали по поселению в дорогих балахонах, расшитых золотой и серебряной нитями, и забирали у людей все, что им нравилось. Безграничная власть, жестокость, стремление завладеть богатствами друг друга – вот что даровал коэн людям, дорвавшимся до власти. Я ненавидела коэнцев и проклинала мать за то, что она так темна, но даже отец не мог справиться с ее слепой верой в богиню Асху. Мать считала, что немилость богини пала на наши головы в виде бедности, а я знала, что нищета – следствие воровства и беспредела, которое творилось в нашем поселении членами коэна.

– Что ж, – старик нахмурился, глянув на меня недобро, пожевал губами, но не нашел, к чему бы придраться. Он всегда догадывался, как я к нему отношусь, как отношусь ко всем коэнцам, но отец приказал мне смириться и молчать, терпеть во благо сестер. В одиночку наша семья не смогла бы пересечь Запретный лес и Смертельное ущелье, прозванное так за то, что оттуда никто не возвращался. Наше поселение – единственное, раскинувшееся на этих бесплодных землях, и только коэн богини Асхи имел доступ к порталу, расположенному в их каменном неприступном храме. Все мы зависели от поставок коэнцев, все мы – их рабы.

– Воля богини Асхи послала тебе эту утку, – с напором в голосе изрек старик, и я невольно отшатнулась от его фанатичного оскала, прорезавшего пергаментную кожу, но промолчала в ответ, сцепив зубы.

Это мать почитала богиню Асху и состояла в ее коэне, но я – дочь отца, дитя степей. У меня только один бог – Всеотец.

«Ему я поклоняюсь с самого детства, его заветам следую, его тайны постигаю, забираясь высоко по скалистым тропам горы Одинокой», – произнесла я про себя, как молитву.

– Эту утку никто мне не посылал, – процедила я сквозь зубы, подбирая сумку и пряча ее за спиной.

«Если коэн Ша позариться на мой ужин, я перегрызу ему глотку», – пообещала я себе мысленно.

– Упрямая ослица, – скривился старик. – Что ты здесь делаешь?

Он привык, что практически никто в поселении ему не перечит. Фанатиков коэна боялись, потому что они обладали силой, властью, умением запугивать простодушных селян. Даже мать смирилась с уходом из поселения ее первого сына – Люция, склонила голову перед коэном, поверила лживым речам мерзких сектантов, поклоняющихся столь же отвратительной богине Асхе.

– Я здесь отдыхаю, – с вызовом глянула я на коэна Ша, задрав подбородок. – Устала с дороги.

– Да ну? – поднял он седые брови к лысому черепу, скрипнув желтыми зубами.

Лишь Всеотец знал, каких трудов мне стоило просто стоять на месте, гордо вскинув подбородок, и с вызовом смотреть в лицо своему злейшему врагу.

Сколько раз отец просил меня не нарываться на скандал и не провоцировать людей коэна, но я не могла сдержать свой нрав, вспоминая светлую улыбку Люция. Самый старший, самый сильный, самый веселый из всех детей, он слыл честным и талантливым кузнецом на все поселение. До той самой поры, пока не влюбился в дочь одного из членов коэна. Люция словно подменили, когда он начал ухаживать за девушкой, не отвечавшей ему взаимностью.

– Ты лжешь мне, – раздул крылья носа коэн Ша. – Как ты смеешь врать мне, Розали? Разве мать не учила тебя, как должно вести себя в присутствии кого-либо из коэна богини Асхи?

– Да пошел ты! – выкрикнула я прямо в мерзкую пергаментную рожу старика, остолбеневшего от услышанного. – Уйди с моей дороги, Ша, или я проткну твое горло самой острой стрелой, которая есть в моем колчане, и ты останешься истекать кровью на сухой траве, привлекая запахом диких хищников. Они растерзают твой труп и унесут твои останки высоко в горы. Твои кости останутся гнить в холмах навечно, как напоминание другим о том, что коэнцы – не святые.

Открытый рот старика говорил о том, что он никогда доселе не слышал в свой адрес ничего подобного. Мало того, что я нарушила массу запретов, подписав себе одной только речью смертный приговор, я оскорбила коэнца, я ему угрожала. За это в поселении вырывали язык и запарывали плетьми у позорного столба насмерть, но во мне клокотала такая ярость, такая чистая неудержимая ненависть к Ша, что я не сдержалась. Злые слезы выступили на глазах, руки затряслись. Всего одно ловкое движение, и Ша навеки замолкнет, а его труп даже не найдут, но я никогда не поднимала руку на людей. Никогда.

– Ты поплатишься за это, – прошипел старик, подобно гремучей змее. – Твое молодое тело разорвут на куски, а твое имя…

Я толкнула старика в грудь, убирая его с дороги, и удивилась, поняв, насколько он еще силен. Но не ему бороться с охотницей, воспитанной и выращенной в степях. Как самая младшая в семье, я родилась обузой отцу и матери, и меня отдали на воспитание деду. Будучи охотником, он забрал меня в степи еще в грудном возрасте, и сам вырастил, воспитал и обучил всему, что знал. Только почуяв скорую смерть, дед вернул меня в поселение людей. Я, подобно дикому зверьку, не принимала правил, установленных коэном Асхи, и не желала жить по их заветам, а встреча с темным эльфом пробудила во мне все то, что я скрывала в себе годами.

«Вот и не верь написанному в книгах!»

Ведь я читала, что встреча с темными опасна. Они пробуждают в людях самые низменные эмоции, заставляют делать вещи, о которых стыдно вспоминать, а затем беспощадно убивают. Только вот ни в одной книге не писали о том, что эльфы умеют плакать и так пронзительно кричать от боли. И ни в одной книге не говорилось, что они еще живут где-то в темных лесах Оскола.

Коэн Ша грудой тряпья и старых костей валялся у меня в ногах, а я скалила зубы, как молодой людоволчонок, и собиралась с мыслями. На его лице впервые промелькнул страх, и во мне вскипела жажда крови. Я боролась с желанием убить старика.

«Что же со мной?»

Мысли хаотично бились в голове, кровь гудела в ушах, руки сжались в кулаки до боли в суставах. Я тяжело дышала, а по лбу стекал пот.

– Пошел прочь, – прорычала я, схватив колчан со стрелами.

Своим мерзким костлявым задом старик свалился прямо на сырую влажную землю, которую я взрыхлила совсем недавно, вонзая в нее палку и короткий охотничий нож. Если он поймет, что я копала яму, то догадается и о припрятанном кладе, но сейчас нужно уносить ноги. Я не совладала со своими эмоциями и угрожала коэну Ша. Я толкнула его на землю…

«Всеотец, я навлекла на себя верную смерть!»

– Ты поплатишься за это, – прошипел коэн Ша, когда я уже развернулась к нему спиной и побежала по тропике вниз, в поселение.

«Собрать вещи, сказать отцу, что ухожу, попрощаться с сестрами! – крутились в моей голове тревожные мысли, словно рой пчел. – Уйти в леса, что подобно смерти, но только не дать коэнцам растерзать меня у позорного столба. Нет, они не получат мое молодое и сильное тело, мою душу!»

Все для себя решив, я перешла на быстрый бег, желая до наступления ночи оказаться в лесу. Я охотница, я обязательно выживу. Я преодолею переход через Запретный лес и Смертельное ущелье только для того, чтобы однажды вернуться и истребить коэн Асхи.

– Люций, если бы ты был дома, – шептала я, оказавшись у знакомого крыльца совершенно неподготовленной к встрече с родными. Им нельзя говорить про темного эльфа. Мать упадет на пол и начнет биться головой о доски, ведь эльфы – предвестники скорой смерти. – Но что же мне сказать? Как объяснить скорый уход из дома?