355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кришан Чандар » Голос сердца » Текст книги (страница 1)
Голос сердца
  • Текст добавлен: 18 марта 2017, 08:00

Текст книги "Голос сердца"


Автор книги: Кришан Чандар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Это незабываемая история любви – сильной и всепобеждающей, жертвенной и страстной, беспощадной и губительной! Робкие признания, чистые чувства, страстные объятия и неумолимые законы Востока, заставляющие влюбленных скрывать свои чувства.

Встречи и расставания, преданность и предательства, тайны и разоблачения, преступления и наказания подстерегают влюбленных на пути к счастью. Смогут ли они выдержать испытания, уготованные судьбой?

Кришан Чандар

Дорога ведет назад

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

Одна девушка и тысяча влюбленных

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Кришан Чандар

Голос сердца

Дорога ведет назад

ЧАСТЬ 1

Дикарь, как все его звали на деревне, был молодой парень, ладно скроенный, всегда веселый и беззаботный. Отец не раз пытался направить сына на путь истинный, но, как это обычно бывает с мальчишками, у которых матери умерли рано, душа его не лежала к дому. Он целыми днями блуждал по лесу и не представлял себе, как можно с утра до позднего вечера, словно бык, ходить за плугом. Какие только уловки он не придумывал, чтобы сбежать с поля!

Больше всего на свете он любил лес. Их деревня была расположена на горном плато; выше начинался густой лес, а внизу, разрезая горы, лентой вилась шоссейная дорога. Дикарю нравились и лес, и эта дорога. Он мог без устали бродить по лесу, и как горожане знают улицы, переулки, тупики в родном городе, так он знал в нем каждое деревце, каждую нору, определял зверей по шороху их шагов, знал, что в полдень никого из них не увидишь у ручья, бегущего в чаще леса, потому что в это время приходит на водопой тигр. Дикарь знал, что весной, когда на виноградных лозах, обвивающих сосны, наливаются соком блестящие сладкие ягоды, медведи покидают свои берлоги высоко в горах и спускаются вниз в поисках меда, винограда и орехов. Весной ярко светит солнце и в лесу все погружено в легкую зеленоватую дымку, невинные фиалки удивленно оглядываются вокруг своими несколько испуганными глазками, а в лунные ночи в зарослях высокой травы, опьяненные их свежим запахом, исполняют свой прекрасный танец стройные лани. В такие ночи Дикарю почему-то хотелось плакать, он и сам не понимал почему.

Любуясь танцами ланей и газелей, он невольно подносил к губам свирель. Ее нежные звуки наполняли лес и неслись далеко-далеко. Они достигали деревни, и тогда смолкали разговоры, застывала в воздухе рука, несшая ко рту ложку, просыпались те, кого уже сморила усталость. Свирель обращалась к каждому, кто ее слышал. Она будила в людях мечты, которые никогда не сбудутся, желания, оседающие на сердце печалью и затуманивающие взгляд, надежды, под сенью которых человек может вынести любые несчастья и трудности.

Односельчане часто осуждали отца Дикаря за то, что он не заставляет сына работать, но, заслышав свирель юноши, прощали ему все его грехи.

И все-таки он не был лентяем и бездельником. Если отец бывал болен, Дикарь работал в поле, приносил из леса хворост, заботился и о корме для быков. Скашивая сочную траву на крутых горных склонах, он порой рисковал свернуть себе шею. Он приносил из леса и медовые соты, и лесные орехи, и крупные коричневые кисти винограда. Осенью он покрывал крышу их глинобитной хижины камышом, сверху засыпал его землей и так хорошо ее утрамбовывал, что зимой ни одна капля не просачивалась в хижину. А когда горные склоны, отроги, долины, поля, лес – все вокруг покрывалось снегом и сковывалось льдом и на ветвях деревьев поблескивали снежинки, будто облака оставили на них следы каких-то неизведанных судеб, Дикарь покидал деревню и спускался вниз, к шоссе. Усевшись на выступе скалы, он смотрел на сверкающую в солнечных лучах голубую ленту дороги, бегущую куда-то далеко-далеко от этих заснеженных мест, в город, где никогда не бывает снега, где день сверкает в золотистых лучах солнца, а ночь – в электрических огнях. Постели там у всех такие мягкие и теплые, что стоит лишь опустить голову на подушку, как человек засыпает, не то что в деревне: лежишь, укутавшись в ветхое одеяло, и щелкаешь зубами от холода. Сам-то он молод, кровь у него горячая, и ему не страшна стужа, а вот отец… Когда Дикарь видел, как у отца зуб на зуб не попадает от холода, видел его посиневшие руки и ноги, ему хотелось бежать в город, забрать в каком-нибудь уютном домике теплое одеяло и укутать в него отца с головы до ног. Но это были только мечты. Отец его, как и другие крестьяне, был очень беден, и постелью ему служила прошлогодняя зловонная, полусгнившая овечья шкура.

Дикарь был в том возрасте, когда особенно приятно помечтать, когда все трудности кажутся легко преодолимыми. Он не боялся никого – ни ростовщика, ни отца, ни его сварливой сестры, которая дважды в день приходила к ним приготовить пищу. Ее на деревне остерегались, говорили, что у нее дурной глаз – стоит ей раз сердито взглянуть на человека, и тот вскоре умирает. Но Дикарь не верил этому. Да и что может его испугать, если он не робеет перед медведем и пантерой? Правда, и в его сердце иногда закрадывался страх – страх перед стройными, красивыми девушками деревни. О чем говорят их огромные ясные глаза, блестящие, словно голубой водопад? И как грациозно изгибается точеный стан под тяжестью кувшина… Почему девушки улыбаются ему, направляясь цепочкой к ручью за водою, а потом громко смеются, переговариваясь между собой? В эти мгновения кажется, что воздух полон маленьких веселых смешинок и все вокруг жужжит, словно улей. Дикарь не мог выносить смеха и шуток девушек. Он терял дар речи и застывал на месте, словно был не человеком, а деревцем, вдруг выросшим в кругу лесных фей, а потом, когда девушки слишком уж откровенно начинали его рассматривать, обмениваясь вслух замечаниями, ему казалось, что в него со всех сторон летят тысячи стрел. Тогда он срывался с места и убегал, унося в лес свое громко стучащее сердце. А девушки кричали ему вслед: «Дикарь! Настоящий дикарь!»

Был ясный весенний день. Снег уже таял, на величественных горных склонах пробивалась зеленая нежная травка, на чинарах распустились листочки, ветви алычи покрылись белыми цветами, и в воздухе стоял такой аромат, будто тысячи благоухающих бабочек кружились над головой. Дикарь с топором на плече шел нарубить сучьев. Внизу, у самой дороги, располагалась чайная Гангу; сквозь стены ее, сплетенные из обструганных сосновых веток, легко проникал пьянящий запах жареного мяса. Шоферы и их помощники любили эту чайную. Гангу был простой горец. Цены у него в чайной были невысокие, молоко – неснятое, чай – свежий, пакори[1] – горячие, а, кроме того, с Гангу и поговорить было приятно; в самом его облике была какая-то безыскусственность, и его чистосердечие поражало шоферов. Он был совершенно лишен хитрости городского жителя и поэтому казался им каким-то необыкновенным.

Каждый день Дикарь приносил в чайную связку хвороста. Летом он получал за это три анны[2], зимой – четыре и в придачу чашку чая. Иногда Гангу давал Дикарю даже несколько пакори, а порой ему перепадал и кусочек мяса, поэтому Дикарь был очень доволен Гангу и приносил ему такие связки хвороста, за какие другой потребовал бы не меньше шести анн. Гангу тоже был доволен Дикарем. Ну а раз обе стороны довольны, другой дровосек там не нужен.

Утро было таким, что хотелось петь. Дикарь шел босиком, и трава, покрытая росой, щекотала ему ноги. Он повесил топорик на плечо и беззаботно наигрывал на свирели. У девушек, набиравших воду в ручье, замерли сердца. Зов свирели проникал в их душу и пробуждал какие-то неясные чувства, вдруг фейерверком взмывавшие к небу. Невинные, беспомощные, плененные волшебной мелодией, девушки, сердца которых постепенно наполнялись пьянящим нектаром и распускались зелеными лепестками весны, застывали на месте. Теперь, после зова свирели, так трудно нести этот тяжелый кувшин!

– Дикарь! Поди сюда, помоги поднять кувшин на голову!

Он остановился, не отрывая свирели от губ. Это к нему обратилась златовласая стройная девушка с огромными глазами и ярко-красными лепестками губ, дочь старосты. Кувшин стоял на земле, а она грациозно изогнулась над ним, словно натянутый лук. Одна рука на кувшине, другой она звала Дикаря.

Несколько мгновений он стоял остолбенев, не спуская с нее восхищенных и удивленных глаз.

– Ну иди же! – настойчиво звала девушка. Но он не двинулся с места. – Ну, Дикарь, помоги поднять кувшин!

Вдруг он резко повернулся и стремглав кинулся в лесную чащу. Он бежал, не видя ничего вокруг, а девушка у ручья выпрямила свой стан, словно выпущенная из лука стрела. Сердце ее наполнилось тоской. Она сердито топнула ножкой, и в ответ вода радостно забилась вокруг нее, будто фонтан девичьего смеха.

– Вот дикарь, настоящий дикарь!

Она подняла с земли кувшин, поставила его на голову и пошла вслед за подружками. В волосах у них были белые цветы яблонь, под ногами шуршали и весело перекатывались камешки, и их стук отдавался в сердцах девушек каким-то трепетным желанием. Удивленно и печально глядели они по сторонам, и каждая из них спрашивала свое сердце: «И почему это весна приносит печаль?»

Давно уже настал полдень, а Дикарь все еще работал. Он срубал деревце као – отец просил принести из леса прочную толстую палку, чтобы заменить рукоятку плуга. Корни дерева были изъедены красными муравьями, но древесина – прочная и твердая. Дикарю нравилось пробовать свою силу на таком дереве, ведь срубать мягкие и хрупкие ветви сосны было проще простого, да из них и не сделаешь рукоятки. Он с силой взмахнул топором и вонзил его в ствол, но когда собирался сделать другой взмах, на плечо его легла чья-то рука. Обернувшись, он увидел свою тетку.

– Что случилось, тетушка?

– Отца ужалила змея! – Женщина бессильно опустилась на землю и зарыдала.

Дикарь застыл на месте, потом воткнул топор в ствол дерева и стремглав помчался к деревне.

– Отец! Отец!

Он добежал до окраины деревни. Крестьяне молча уступали ему дорогу, боясь взглянуть на него.

– Где мой отец?

– У дома Бер-джи, под орешиной, – ответили ему. Дикарь, широко раскинув руки, вихрем помчался туда, громко крича:

– Отец, отец! Я иду!

Если он хотел этим криком спугнуть смерть, то напрасно. Отец лежал уже мертвый на скамейке под ореховым деревом. Тело его посинело. Дикарь рванулся к нему, схватил на руки и прижал к груди. Ведь он был ему всем на свете – и отцом, и матерью, и пока отец был жив, Дикарь мало думал о нем. Ему казалось, что отец будет жить вечно, будет пахать за него в поле, собирать урожай, а тетка будет печь золотистые лепешки. И вдруг отец умер – ужалила змея! А Мишар-джи все твердил:

– Я был в другой деревне. Если бы я пришел раньше и высосал яд, отец твой был бы спасен, но я был в другой деревне.

Если бы… если бы… если бы… Если бы Мишар-джи пришел раньше, если бы был дождь, если бы не было неурожая, если бы не было долга ростовщику, если бы не нужно было справлять свадьбу дочери, если бы… если бы… Вся жизнь бедняка состоит из этих «если бы». Из «если бы» да еще терпения!

Дикарь нес отца на руках в свою хижину, и ему вспоминалась ярмарка в Сейданпуре, куда отец брал его в детстве. Тогда отец нес его всю дорогу на плечах, а сегодня он несет отца. Отец купил ему красивый острый ножик. Он до сих пор сохранился у Дикаря и всегда висит у него на поясе. Какая красивая была ярмарка, как прекрасен танец девушек-горянок! А как смешно выглядели приехавшие на ярмарку горожане в своих странных одеждах! А карусель! Все крестьяне в тот день напились допьяна, и отца тоже уговаривали пить, но он отказался. «Со мной мой сынок, мне нужно его донести до деревни, я не буду пить», – решительно сказал он.

Друзья отца рассердились на него и прогнали из своей компании.

Ярмарка кончилась. Отец, усадив его на плечи, возвращался в деревню. Руками он придерживал сына за ножки. Он шел и тихонько приговаривал:

– Я не хочу, чтобы мой сын был неучем и невеждой, чтобы он с утра до ночи, словно бык, пахал поле. Да разве это жизнь? Мой сын вырастет и станет большим человеком. Он поедет в город, будет учиться, научится писать, станет чиновником, у него будет большой дом, и о нем будут знать во всем мире. Да, да, мой сын будет большим чиновником!

Так говорил его отец, возвращаясь с ярмарки, бережно неся сына на плечах. А сегодня невежда сын несет на руках своего отца на погребальный костер[3].

«Отец, ты бы выпил тогда вина. Что в том плохого! Разве ты не знаешь, что дети неучей всегда остаются неучами, дети невежд – невеждами? Если бы в тот день ты выпил вина, то не был бы так одинок среди своих односельчан. Что проку в праведности? Разве ты не знаешь, что у бедных нет никакого бога? У них есть только дьявол».

Войдя в дом, Дикарь опустил тело отца на покрытый прошлогодними рисовыми колосьями пол. Вскоре пришла тетка.

– Ничего-то в доме нет, – запричитала она, – где мы возьмем масла для погребального огня, на что купим святой воды Ганга, где достанем камфары?

– Не знаю, – беспомощно ответил Дикарь.

– Я отдала одеяло брата пандиту[4], он обещал все сделать.

С плеч Дикаря словно гора свалилась.

– Ты правильно поступила, тетушка.

– Но нужен и саван.

– Что же делать?

Тетка указала ему на деревянный сундучок, на котором покачивался ржавый замок с разинутой пастью.

– В сундуке я нашла серебряный браслет. Это был последний браслет твоей матери, брат свято хранил его. На него можно было бы купить ткани на саван.

– Хорошо, тетушка.

– А где мы достанем дров для погребального костра?

Дикарь вдруг вспомнил о связке сучьев и полусрубленном деревце, повернулся и, ничего не говоря, побежал к лесу. Женщина поняла, куда он бежит, но все-таки крикнула вслед:

– Побыстрей возвращайся. Уже вечер, нужно скорее разводить костер.

Незадолго до захода солнца Дикарь принес из леса большую связку сучьев, погребальный костер отца будет гореть ярко. Разве он думал, что крепкая дубинка, которую он вырубал для рукоятки плуга, будет нужна для такого костра?

– Чем мы будем угощать общину? – опять запричитала его тетка. – Как будет с поминками на четвертый, на тринадцатый день? Покойный ни о чем заранее не подумал.

«Да, конечно, ему нужно было подумать об этом, – стиснув зубы, проговорил про себя Дикарь. – Мой бедный отец просто взял да умер, не подумав о том, что нужно накормить членов общины, справить поминки, не подумал о дровах для погребального костра. Хорошо, что я сам нарубил сучьев, иначе пришлось бы и за них платить деньги».

Ростовщик успокоил женщину:

– Ты не беспокойся, положись на меня. Я заплачу и за угощение членов общины, и за поминки.

– Вы очень добры, – почтительно сложив руки, ответила та. – Покойный ушел от нас, но хочется, чтобы все было справлено как надо, не то он, бедняга, попадет в ад.

– За это я возьму у тебя двух быков, – заикаясь и косясь в сторону Дикаря, проговорил ростовщик. – Покойный взял у меня двести пятьдесят рупий на свою свадьбу, да так до сих пор и не заплатил не то что процентов, но и самого долга.

Свадьба состоялась, невеста пришла в дом жениха, жена родила сына, сама умерла, сын вырос, но долг еще не был выплачен. Долги крестьянина с годами только растут – так уж заведено, и ничего тут не поделаешь.

– Так я беру быков? – переспросил ростовщик.

Дикарь, опустив голову, молча вышел из хижины, отвязал быков и передал веревку ростовщику. Тот вцепился в нее, с трудом скрывая радость.

– Дикарь! Мне очень жалко, что твоего отца ужалила змея, – произнес он, едва сдерживая улыбку.

Юноша стоял молча, не поднимая головы. Он не знал, что ответить ростовщику, и растерянно почесал затылок. Если он не заплакал даже над телом отца, так неужели он будет плакать из-за быков? Уплыло единственное одеяло, жалкая утварь, браслет матери – что ж, он не жалеет об этом. Но когда, прежде чем разожгли костер на берегу реки, цирюльник начал брить ему голову, он громко зарыдал, видя, как его волосы падают на землю. Только теперь он осознал, что отец ушел от него навсегда и он совсем один на этом свете.

Прошел четвертый день после смерти отца, потом и тринадцатый.

– Ну, теперь для него все испытания уже позади, теперь займись полем. До каких пор я буду тебя кормить? – строго сказала Дикарю его тетка.

– Но быков ведь увел ростовщик, тетушка, – растерянно ответил он.

– Так попроси их обратно, упади ему в ноги!

– Я не встану на колени ни перед кем!

– Ну, подыхай с голоду! – В сердцах она хлопнула дверью и ушла, бормоча что-то себе под нос.

Долго сидел Дикарь в хижине, размышляя, наконец встал и пошел к ростовщику, однако тот не только отказался вернуть ему быков, но и напомнил, что отец его давал поручительство за Рагхью, которому он одолжил двести рупий. Рагхья до сих пор так и не вернул их.

– Он ведь не живет в нашей деревне!

– Ну и что же? У меня все записано в моей книге. Я и так проявил благородство и молчал столько лет, но теперь тебе придется заплатить.

Ростовщик раскрыл свою книгу и показал страницу, на которой были отпечатки пальцев Рагхьи и отца.

– Вот посмотри. Двести рупий, а с процентами четыреста пятьдесят.

– Почему ты не потребуешь их с Рагхьи? – удивленно спросил Дикарь.

– Рагхьи здесь нет. Уже несколько лет как он исчез. Что же получается, сын отказывается заплатить долг отца?

Вспыхнув от оскорбления, Дикарь ответил:

– Я сын своего отца. Я заплачу все до копейки, а если не расплачусь, то отдам тебе землю. – И, немного помедлив, спросил: – Ты знаешь хотя бы примерно, где Рагхья?

Ростовщик долго рылся в бумагах, наконец извлек старый потрепанный конверт и передал его Дикарю.

– Два года назад он написал письмо из Бомбея. Здесь есть его адрес. Больше о нем ничего не было слышно. Я несколько раз писал ему по этому адресу, но так и не получил ответа.

Дикарь аккуратно сложил конверт, спрятал его в карман и вышел из дома ростовщика.

К вечеру он покинул деревню и спустился вниз, в чайную. Ветхое одеяло не спасло его от ночной стужи, он продрог. Гангу напоил его чаем.

В чайной было тепло, к потолку поднимался пар, а ярко-красные угольки в жаровне освещали лицо Гангу с маленькими раскосыми глазками, и оно казалось таинственным.

Гангу в деревне считался самым мудрым человеком, потому что ему приходилось иметь дело с шоферами. Никто не сомневался в его обширных познаниях. Дикарь тоже во всем ему верил.

– Когда же ты начнешь пахать свое поле? – спросил Гангу.

– У меня нет быков.

Гангу поставил тарелку с пышными пакори на другую жаровню и, немного подумав, сказал:

– Пару хороших быков можно купить за двести рупий.

– А сколько это – двести? – спросил Дикарь, который знал счет только до двадцати.

– Десять раз по двадцать.

Наступило молчание.

– Гангу, если я каждый день буду откладывать по одной анне из тех трех, что ты платишь мне, сколько я соберу за год? – снова спросил Дикарь.

Счет – трудная вещь. Гангу неторопливо пересчитал чаинки, бросил их в кипящую воду и прикрыл чайник крышкой. Затем помешал кочергой угли и медленно произнес:

– Что-то около двадцати рупий.

– Через сколько же лет я смогу купить пару быков?

– Через десять лет! – вздохнув, ответил Гангу.

Дикарь сидел молча. Он больше ни о чем не спрашивал. Гангу заглянул в сахарницу, она была почти пуста. Он печально покачал головой:

– Сегодня только три грузовика проехало. Придется всю ночь бодрствовать, не то прогоришь.

– А где находится Бомбей? – запинаясь спросил Дикарь.

В который раз вытирая грязной тряпкой чайную посуду, Гангу ответил:

– Шоферы говорят, что Бомбей далеко отсюда, дальше тысячи миль, наверно. Это большой город… Они рассказывают, что река там такая огромная – другого берега не видно, люди летают по воздуху, а дома их бегают при помощи электрических проводов. Там приготовляют из воды лед, а яйца закладывают в машину, и через несколько минут из них вылупляются цыплята.

Дикарь сидел, удивленно тараща глаза.

– Это правда?

– Шоферы никогда не обманывают меня, – гордо заметил Гангу. Он подставил чашку под пар и вновь начал вытирать ее. – Дома в Бомбее такие огромные, как наши горы.

– А как же люди взбираются в них?

– Для этого есть качели, – разъяснил Гангу. – Они стоят внизу. Люди садятся в них, нажимают кнопку, и качели летят до самого верха.

– Вот чудо! – восхищенно проговорил Дикарь, затем, запинаясь, спросил: – А в Бомбее можно найти работу? Они берут на работу деревенских?

– Шоферы говорят, в Бомбее столько работы, что на три места с трудом находят одного, – уверенно заявил Гангу. – Там все носят белые одежды и едят пять раз в день.

– Пять раз?! – удивленно вскрикнул Дикарь. – У нас в деревне мулла пять раз молится, но чтобы пять раз в день ели, этого я еще никогда не слышал. Так, значит, бомбейцы очень богаты?

Гангу утвердительно кивнул головой. Он стоял у жаровни и смотрел на дорогу. В эту минуту он походил на таинственного тибетского ламу.

– А как отсюда добраться до него?

Гангу зачерпнул ложечкой сахар, высыпал его в чайник и только потом, размахивая ложкой, ответил:

– Отсюда до Патханкота, из Патханкота до Джаланд-хара, оттуда до Дели, а из Дели прямо в Бомбей.

– За сколько дней можно дойти туда пешком?

– Не меньше чем за год.

– За год? – печально переспросил Дикарь.

– Да, а в машине дней за десять-пятнадцать.

– Но шоферы, наверно, много берут за проезд?

– А что ж, бесплатно, что ли, повезут тебя? – снисходительно улыбнулся Гангу.

Дикарь сидел молча, печально устремив взор в окно. Перед его глазами стояли огромные, как горы, дома, сами собой передвигающиеся с места на место. Люди в качелях поднимались наверх, летали, приделав к рукам крылья, или сидели за чашкой чая у окна и приглашали его жестами к себе.

Дикарь шел с большой дубинкой в руке по направлению к Патханкоту. Через плечо его было переброшено ветхое одеяло и небольшой узелок. Рубашка и шаровары отца, бронзовый кувшинчик, шляпа, отделанная красивыми квадратными черными и белыми пуговками, – вот и все его богатство. Отец купил шляпу в лучшие времена и надевал ее, когда шел на ярмарку. Только раз в год он и вынимал ее из своего деревянного сундучка.

Около полудня Дикарь нагнал застрявшую в канаве груженую машину. Трое мужчин тщетно пытались сдвинуть ее с места. Один из них, невысокого роста, в рубашке с рваным воротом и жирными пятнами машинного масла, видимо, помощник шофера, обратился к Дикарю:

– Эй, горец, куда идешь?

– В Патханкот, – немного испуганно ответил Дикарь.

– Хочешь поехать в машине?

– Вы будете очень добры, если возьмете меня, – устало проговорил Дикарь, и слова эти исходили из самой глубины его сердца.

– Давай помоги вытащить машину, мы подвезем тебя в Патханкот.

– У меня нет денег.

– Ничего, бесплатно довезем. Помоги машину сдвинуть.

– Ну что ж!

Дикарь изо всех сил толкал машину, те трое тоже приналегли. Мотор, потарахтев, вновь замолкал. Он заработал лишь после того, как они прогнали машину метров двадцать. Все трое быстро вскочили в кузов, но когда Дикарь хотел последовать их примеру, помощник шофера в рваной рубашке толкнул его в грудь.

– Мерзавец! Убирайся отсюда! Ишь ты, прокатиться захотел!

Дикарь, потеряв равновесие, упал на дорогу. Сжав кулаки, он вскочил, бросился за машиной, но она была уже далеко, только громкий хохот шофера и его спутников долго еще доносился до него. Усталый, Дикарь сошел на обочину и присел отдохнуть под большой развесистой чинарой. Живот у него подводило от голода, он не ел с утра.

До самого захода солнца, пока на горизонте не погасли его последние лучи, Дикарь шел, нигде не останавливаясь. Раскидистые кроны деревьев погрузились в мягкую темноту ночи, слышался вой шакалов, усталые ноги Дикаря, споткнувшись несколько раз, отказались идти дальше. Он заметил у дороги под деревом огонь и, подойдя ближе, увидел погруженного в раздумье аскета. В свете костра вырисовывались его впалые щеки и длинные волосы, посыпанные пеплом.

Дикарь спустился по склону, преклонил перед аскетом колени и коснулся лбом земли.

Слегка приоткрыв свои воспаленные глаза, аскет взглянул на него и громко спросил:

– Куда ты идешь, сын мой?

– В Бомбей.

– Зачем?

– У меня нет быков.

Аскет вздрогнул, шире открыл глаза и пристально посмотрел на Дикаря. Затем, видимо, успокоившись, спросил:

– А какое отношение имеет Бомбей к быкам?

Дикарь поведал аскету свою печальную историю. Тот внимательно выслушал.

– Ты, наверно, голоден, сын мой? – спросил он юношу.

– Как вы узнали об этом? – удивился Дикарь.

– Святой знает все, он думает и заботится обо всех, – спокойно ответил тот и, пошарив в своем узелке, протянул Дикарю лепешку и стручок перца. – Поешь.

Дикарь трясущимися руками взял хлеб, склонил голову перед аскетом в знак благодарности и начал есть.

– В этом сосуде вода, выпей, – предложил тот, когда юноша управился с лепешкой.

Дикарь развязал свой узелок, вытащил кружку и напился воды. Затем снова уселся в ногах аскета. Около двух часов аскет был погружен в самосозерцание. Дикарь устал, его клонило ко сну, он то и дело клевал носом.

– Сын мой! – обратился к нему аскет.

Дикарь испуганно вздрогнул и даже привстал от неожиданности, но тот жестом успокоил его.

– Ты хочешь спать?

– Да, мой махарадж[5].

– Усни.

– А вы?

– Пока бодрствует он – создатель вселенной, бодрствуем и мы. Но ты ведь мирской человек, тебе хочется спать. Усни, а я буду бодрствовать.

Дикарь, с опаской оглянувшись по сторонам, сказал:

– Махарадж, а если появится тигр или пантера…

– Не бойся, спи спокойно у костра, – перебил его аскет. – Если появится тигр или пантера, то под моим взглядом они превратятся в прах. Здесь ты в такой же безопасности, как в утробе матери, сын мой.

Дикарь успокоился. Он снова поклонился аскету в ноги, привязал узелок к палке, завернулся в одеяло и уснул.

Когда лучи солнца, прорезавшись сквозь листву чинары, коснулись его лица, он вскочил и испуганно оглянулся по сторонам. День уже давно вступил в свои права…

Огонь в костре погас, аскет исчез, но вместе с ним исчез и узелок Дикаря – все, что у него было, даже одеяло.

«Святой знает все, он думает и заботится обо всех», – вспомнилось Дикарю, и он улыбнулся.

Дорога была гладкая, прямая, но очень твердая. Дикарь больше привык ходить по извивающимся горным тропкам, где встречаются такие крутые подъемы, что взгляд, кажется, упирается в небо, а иногда и пропасти – глянешь вниз и содрогнешься от страха. Сбитые ноги болели, Дикарь чувствовал, что очень устал. Далеко, далеко, насколько хватал глаз, было видно, как среди гор, долин, ущелий эта ровная дорога лентой бежит вперед. Как хороши горные тропы! То взбираются вверх, то спускаются вниз, иногда вдруг обрываются перед каким-нибудь водопадом, порой исчезают в глубоком ущелье, а то просто теряются где-нибудь в горных проходах. А эта дорога все бежит и бежит, и нет ей конца, словно человеческому отчаянию: Раньше он не уставал, если даже целый день ходил по горным тропам, а на этой дороге ноги начинали ныть уже через несколько миль.

Аскет унес все его вещи, но Дикарь не очень огорчался, свирель осталась с ним. На ночь он привязал ее к поясу, где всегда находился и его любимый нож; может, поэтому аскет и не унес ее. Да и что он с ней делал бы?.. Одеяло, рубаха, шляпа, кружка – это все нужные вещи. Но Дикарь недолго жалел о них, а вскоре и совсем забыл, ему даже идти теперь было легче – нет никакого груза. Он шел, помахивая палкой, все его заботы и печали были позади. Стоял прекрасный весенний день, и Дикарь чувствовал себя свободным, сильным. Казалось, весь мир принадлежит ему. Он запрокинул голову и посмотрел на плывущие в небе белые облака, потом прислушался к мелодии, звучавшей в сердце, достал свирель, прочистил ее, поцеловал и приложил ее к губам. Свирель издала удивительные звуки, полилась нежная мелодия, словно вдруг из скал забил ручеек. Он шел и наигрывал, не замечая, что крестьяне, работающие у дороги, выпрямляли свои натруженные спины и смотрели ему вслед, кивая в такт мелодии, что пастухи долго провожали его глазами, а шофер впереди притормозил машину и ехал медленно, вслушиваясь в чарующие звуки. Он ехал так медленно, что Дикарь обогнал машину, но скоро она настигла его и вот тихонько едет рядом.

– Молодец, парень! У тебя волшебная свирель, – похвалил его шофер, бросил одну анну, включил газ, и машина быстро ушла вперед.

Дикарь ногой подтолкнул монетку, и она, звеня и подпрыгивая, покатилась далеко по дороге, ударилась о камень и, отскочив, упала в глубокое ущелье.

Через пять тысяч лет какой-нибудь археолог найдет ее там и всю жизнь будет биться над тем, чтобы определить возраст монеты, ее первоначальный вид. Он никогда не узнает, что однажды весной беззаботный горец, наигрывая на свирели, зашвырнул ее в это глубокое ущелье. Долго еще Дикарь играл на свирели, и ноги его пританцовывали в такт мелодии, а дорога взбиралась все выше и выше. Вскоре ему стало трудно дышать, и он привязал свирель к поясу. Вдоль дороги и пересекая ее разбегались в разные стороны горные тропинки. Дикарь подумал, что по одной из них он сможет скорее добраться до высшей точки шоссе. Он сошел на тропу рядом с густыми зарослями мимозы, сорвал несколько листочков и положил их в рот. Какие они кислые, приятные, совсем как чатни[6]. Он уже снова хотел есть. Что же, нет хлеба – можно поесть и чатни.

На вершине горы росло дерево пхагора, под которым сидел высокий худой мужчина с шапкой курчавых черных волос и бронзовыми серьгами в ушах. Глаза его беспокойно бегали, на лице блуждала странная улыбка. Он поглядывал вниз, где была расположена небольшая деревня, и что-то бормотал себе под нос. Дикарь тоже присел под деревом отдохнуть.

Мужчина оглянулся, осмотрел его внимательным, изучающим взглядом с головы до ног, улыбнулся и спросил:

– Куда идешь, парень?

– В Патханкот.

– Пешком?

– Да.

– Через семь дней дойдешь.

Дикарь промолчал.

– Почему ты не едешь в машине?

Дикарь снова ничего не ответил. Мужчина всплеснул руками.

– Вы, горцы, глупый народ. Как ослы, бредете, склонив голову, вместо того чтобы незаметно забраться в машину. Я таким образом и до Бомбея добирался.

– Ты был в Бомбее? – живо спросил Дикарь.

– Всю страну объехал и не заплатил за это ни пайсы[7].

– А какой он, Бомбей?

– Работать и там приходится. Куда ни пойдешь, везде приходится работать, дурень.

Мужчина развязал узелок, достал две кукурузные лепешки и стручок красного перца. Отламывая кусочек лепешки, он продолжал:

– Если и в Бомбее приходится работать, и здесь, то какой смысл ехать в Бомбей? Как ты думаешь?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю