Текст книги "Кайа. История про одолженную жизнь (том Четвертый, часть Первая) (СИ)"

Автор книги: Коробочка Александр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

В помещении вдруг заиграла музыка. Я открыл глаза. Звучание аудиосистемы было столь чудесным, какового слышать до сего момента мне еще не доводилось (а слышал я немало акустических систем класса HI-END, ибо Дмитрий Николаевич при жизни был тем еще аудиофилом)…

Я словно бы оказался на некоем живом концерте в каком-то очень правильном (в акустическом смысле) помещении…

Это, вкупе с динамическим освещением (эффект от которого просто волшебен и его вряд ли возможно описать словами) помещения, создавало просто-таки чудесную атмосферу. Ну да, красиво жить не запретишь…

Тем временем потенциальный любовник в сердцах махнул кием. Игра у него явно не задалась, ибо руки его явственно дрожали.

Гнев и страх…

Все верно, этого господина сегодня (по его же мнению) публично унизили, а подобное с ним, уверен, происходит нечасто…

И наверняка еще реже случается так, что обидчика наследника Блумфельтдов никак не наказать за это…

Не вызывать же офицера УВБ «к барьеру», а разобраться как-то иначе совершенно точно не позволит Государь (даже родственникам Государыни), ибо УВБ – особо пестуемое им ведомство…

И так как Александр начинать разговор не торопился (а я и подавно), то, достав из сумочки видеофон, засунул полученный от Консультанта портативный накопитель в соответствующий разъем, и находящееся на нем виртуальное приложение автоматически (не спрашивая моего дозволения…) запустилось.

Бегло ознакомившись с функционалом приложения (большинство возможностей которого оказались для меня недоступными), стало ясно как божий день, что Консультант передал его мне не по доброте душевной (то есть, не по собственному желанию, да и сомневаюсь, что в его распоряжении могло просто так оказаться нечто подобное), ибо будь это не так, и никак иначе, кроме как государственной изменой, подобное бы не назвали. А Консультант, и я в этом твердо убежден, на измену не пойдет (по крайней мере, не из-за девчонки, как бы сильно он там ни влюбился).

Виртуальное приложение, оказавшееся в моем распоряжении, являло собой (предположительно, конечно, ибо я не специалист в данной области) клиентскую часть некоего монструозного программного комплекса невероятной сложности, основанного на том, чтотамназывалось искусственным интеллектом.

Готов поставить рубль на то, что в моих цепких лапках оказалось одно из видов оружия, предназначенного для нанесения так называемого «первого удара», в рамках которого информационные Сети противника (бывшего еще минуту назад потенциальным) должны были быть дезорганизованы.

Устаревшее на несколько поколений кибероружие (иначе бы меня и на сто километров к нему не подпустили, в какие бы игры там со мной ни играли).

А это значит, что, во-первых, мое собственное кибероружие (и сам факт его наличия, и его код) перестанет быть секретом для людей, передавших мнеэто(привет, матушка, я тебя очень люблю). Но это неважно, ибо если я заполучу компромат на Генриха Блумфельтда, то и пускай забирают себе мои наработки. Не жалко!

А во-вторых, не будет секретом главное… То, куда я перешлю полученную информацию, а уж каким образом ее оттуда добыть, уверен, они как-нибудь разберутся. Добыть и уничтожить, то есть я в итоге останусь ни с чем…

Ну, и в-третьих… Кому-то и зачем-то понадобилось (в обязательном порядке, похоже) мое личное участие во всем этом. Ведь, учитывая то, какие могучие средства имеются в распоряжении у этих людей, они бы запросто обошлись без меня и без моего кибероружия. Тот же Консультант, например, прекрасно справился бы с этим…

Нет, Консультант не стал бы делать того, что причинило бы мне откровенный вред, я уверен…

С чего бы это?

Интуиция…

Ах, вот оно как! Ну, здравствуйте, приехали… Теперь вместо логики, лишь подкрепленной интуицией, я действую на основе чувств и эмоций, как настоящая барышня…

В зеркало на себя взгляни! Ты и есть теперь настоящая барышня!

Консультант может не знать до конца (и не знает, я уверен) всех расчетов тех (или той), кто направляет его действия.

Ну что, Кайа, воспользуешься ли ты подарком Консультанта или же поищешь другой путь? – спросил себя я и… запустил свой «подарочек» для взлома сети (все данные для подключения уже были изменены, разумеется).

– Что вас связывает? – услышал я вопрос Александра, заставивший меня поднять взгляд от дисплея видеофона.

– Не поняла… – ответил я. – Кого это «нас»?

– Тебя и Дмитрия Горчакова. – ровным тоном пояснил Блюмфельтд, увлеченно натиравший кончик кия мелом.

– Не уверена, что знаю, кто это… – начал было я, но…

– Серьезно?! Не знаешь?! – изо всех сил завопил Александр Блумфельдт и долбанул кием по борту бильярдного стола, что заставило меня посмотреть на потенциального любовничка с иной стороны.

В империи многие государственные должности передаются по наследству от отца к сыну, или к внуку (то есть младший родственник получает назначение, вместо уходящего в отставку старшего). А вот стоящий сейчас передо мной в неконтролируемом гневе Александр Блумфельтд нет…

Не заменит он папашу на его высокой должности в министерстве Войны. Иначе, разумеется, не могло бы зайти и речи о том, чтобы я самовольно свалил от своего любовничка после ухода с должности его отца… Разве что сам Александр вернет любовницу в отчий дом, когда и если Кайа наскучит ему.

Это факт, ибо Александр Блумфельтд (которому, на секундочку, уже стукнуло 32 года) в реестре государевых служащих не числится. Вообще (забавный факт, но оба его малолетних сынаужеофициально состоят на госслужбе), даже самым незначительным клерком! Я это проверял. А ведь для назначения на любую руководящую должность на государевой службе в обязательном порядке требуется действующий стаж на этой самой службе.

Возможно, и, скорее всего (учитывая наличие на госслужбе его малолетних детей), этот тип числился на службе ранее, но, вероятно, произошло нечто очень нехорошее, и он либо был уволен, либо же уволился сам, этого я разузнать не сумел.

А в этой реальности быть сыном крупного государева чиновника и не быть чиновником самому – равнозначно тому, чтобы быть…никем (и количество Семейных денег здесь роли не играет).

И Александр Блумфельд как раз и был никем (возможно, конечно, Генрих Карлович использует своего сына в качестве посредника в темных делишках, неким «решалой», но…). Обыкновенный прожигатель жизни. Но мало ли подобных личностей в среде так называемой «золотой молодежи»? Достаточно, причем в любом из миров.

Но это для Блумфельтдов не так уж и страшно. В конце концов, у Александраужеесть двое сыновей. Уверен Генрих Карлович прекрасно осведомлен о качествах своего сына (о том, что, судя по всему, Александр никчемный человек, раз уж к серьезным делам его официально приставлять не стали) и никаких иллюзий на его счет не питает…

– Серьезно, не знаю. – ровным тоном ответил я, сильно сжав кулак, но сумев-таки не дернуться от внезапного вопля и звука удара.

– Мне почему-то так не показалось! Вы, танцуя, столь мило ворковали… – ехидно заявил он, а затем заорал вновь. – Что между вами было?! Я желаю это знать сию же секунду! Ты спала с ним?!

Мне очень сложно было сдержаться и не закатить глаза. Очень…

Теперь, когда физиономия этого Блумфельтда, вместо выражения показной холодности и спокойствия, была перекошена от смеси гнева, обиды и ревности он напоминал мне ребенка. Избалованного ребенка, требовавшего у матери купить ему игрушку и, услышав отказ, закатившего в магазине скандал. Я, наверное, не удивился бы, если бы он здесь и сейчас начал топать ножкой и расплакался…

– Вы ведете себя некрасиво и недостойно, Александр… – ответил я. – И нет, ничем подобным я с ним не занималась…

По крайней мере,пока…– хотел добавить я, но к чему дразнить гусей? А то ведь еще не дай бог этот психопат забьет мою Кайю до смерти в порыве безумной ярости и ревности.

Гнев… Гнев лишает человека способности здраво мыслить даже вернее, чем страх…

Забавно, но этот человек, которому будущей весной Кайа должна будет достаться «в нагрузку», так сильно ревнует ее…

– Так что, Александр, вы не носите «зеленую шляпу», как говорят китайцы. Я знаю его имя, но не его фамилию. Он, как и моя приемная мама, служит в Управлении Внутренней Безопасности, и я его вижу время от времени, когда он встречается с моей матушкой по служебным делам.

А еще Кайа обязана ему жизнью… – но, опять-таки, вслух я этого говорить не стал, дабы не вызвать очередной вспышки ревности и гнева.

Однако, Александра Блумфельтда мои слова нисколько не успокоили…

Вероятно, он даже и не собирался успокаиваться, и ему просто-напросто был нужен тот или та, на ком он смог бы сорвать свою злость…

– Ты… Ты потаскуха…! Малолетняя бесстыжая рыжая потаскуха…! – шипел он, мечась по помещению словно зверь и не глядя на меня. – Тебя приняли в Семью лишь затем, чтобы унизить нас, Блумфельтдов…! Да?! Сначала ты промышляла непристойностями с этим жалким певцом… С Овсянниковым! Теперь еще иэтот…!

Остановившись на мгновение, Александр Блумфельтд сделал указующий жест рукой (правда, указывал он в «никуда»).

– …Горчаков! Думаешь, ты и твоя Семейка сумеете безнаказанно унижать нас?! Твой дед и приемный отец считают, наверное, что все произошедшее сойдет им с рук… – последнюю фразу он сказал совершенно спокойным тоном, так, словно бы мгновением раньше и не визжал здесь, как истеричная женщина. – Нет, Кайа Игоревна, нет…вонючая ты потаскуха! С рук вам это не сойдет!

Он посмотрел мне прямо в глаза.

Очевидно, что Александр Блумфельтд – психопат. Это без сомнений, но…

Стоит мне сейчас совершить ошибку в общении с ним, дать хотя бы малейшую слабину и дело для меня закончится весьма скверно…

Он меня изобьет (возможно, до смерти). Но даже и это еще далеко не самое страшное…

По его физиономии заметно, что столь сильные эмоции вызвали у него половое желание, которое он постарается реализовать. Я хожу по очень тонкому льду, и здорово рискую провалиться…

Если я сейчас «моргну», то Кайа из этого помещения выйдет (если выйдет…) уже, как говорится, не девочкой (а ведь именно на подобный исход и рассчитывает моя любезная тетушка)…

Мое молчание явно разозлило Блумфельтда…

– Не смей молчать, потаскуха, когда я к тебе обращаюсь… – вновь заорал он и широкими шагами направился в мою сторону.

Я, быстро убрав видеофон в сумочку, встал из кресла.

Опущу взор, и он меня ударит… – подумал я, со спокойствием на лике глядя на практически бежавшего ко мне (и взбешенного до самой крайности) мужчину, сжав за спиной левый кулачок.

Александр Блумфельтд, бывший в состоянии крайнего бешенства, остановился прямо передо мной и с уродливо перекошенным от гнева лицом замахнулся на меня, однако…

Он остановил руку в паре сантиметров от моего лица, а затем, сжав кулак, опустил.

– Потаскуха… – прошипел он.

– Я вас не боюсь… – ровным тоном, уверенно произнес я, высоко подняв голову и глядя в глаза этому истерику. – Я не одна из тех несчастных, над кем вы могли безнаказанно изгаляться. За меня есть кому заступиться. Я это знаю, и вы это знаете, так что держите, пожалуйста, себя в руках, как это и полагается взрослому мужчине из Семьи Блумфельтдов…

– Малолетняя потаскуха… – вновь процедил он и, отвернувшись от меня, направился к небольшому бару.

Никто не сумеет унизить человека сильнее, чем собственным поведением человек иной раз способен унизить себя сам… – подумал я, глядя на своего потенциального любовничка.

– Послезавтра твоего отца, скорее всего, убьют на дуэли… – заявил он, доставая бокал и наливая в него нечто своим цветом напоминающее виски. – Посмотрим, как ты тогда запоешь, потаскуха…

Дальнейшей его тирады я уже не слышал, ибо из колонок аудиосистемы начала литься мелодия, заставившая меня оцепенеть, а затем раздался божественный женский вокал…

«I see a red door

And I want it painted black

No colors anymore

I want them to turn black…»

(the rolling stones – paint it black)

Глава 72

Меня знобило. Я зажмурился. Ко всем моим сегодняшним страхам и переживаниям, вернувшимся теперь с новой силой, прибавился еще и иррациональный страх того, что Кайю сейчас раскроют. В том смысле, что Кайа-то теперь и не совсем Кайа. Вернее, совсем не Кайа…

Причем не страх, а натуральный ужас, жуткая фобия, словно бы боязнь высоты, с которой ничего поделать невозможно…

«I see the girls walk by

Dressed in their summer clothes

I have to turn my head

Until my darkness goes».

Я совершенно точно знаю и эту мелодию, и эти слова…

Таминой раз я залипал на какую-либо песню и мог несколько дней подряд слушать только ее, в машине и дома. И играющая сейчас музыкальная композиция как раз одна из таких…

Это кавер небезызвестных The rolling stones за авторством Valerie Broussard, в исполнении… Голос, исполняющий сейчас песню я тоже уже где-то ранее слышал… Ну, точно! Тогда, в кафе, когда «заливал» пикантное видео с участием Татьяны и Художницы… Как же звали ту певичку, американку корейского происхождения? Что-то на Ю, кажется… Ладно, неважно!

Выключи музыку! – завизжал про себя я.

Очень хотелось прикрыть ладошками уши и более не слышать ни эту мелодию, ни эти слова…

Но нельзя! Нельзя внешне выказать ни грамма страха. Нельзя…

«I see a line of cars

And they're all painted black

With flowers and my love

Both never to come back».

Играй, Кайа, играй! – самому себе велел я и сильно, так, что на глазах навернулись слезы, ущипнул свое бедро, дабы болью заглушить парализующий меня сейчас иррациональный ужас.

Вэтоммире я не единственный гость из Зазеркалья. Не единственный. Это факт!

Или же сама эта певичка, или тот (та), кто пишет для нее текст и музыку тожеоттуда.

Но все это сейчас совершенно неважно. Неважно, да…

Я взглянул на Блумфельтда. Организм этот, вызверившись на меня, получил свою отдушину и теперь, негромко разговаривая с самим собой, преспокойненько катал шары по столу, на бортике которого я заприметил бокал с алкоголем, к которому тот еще не притронулся.

Как, наверное, должно быть непросто для Александра, неуравновешенного психопата, блюсти на глазах у уважаемых людей так называемый Noblesse oblige, который блюсти в этом обществе совершенно необходимо…

– Хочу выпить… – вслух произнес я.

У меня внезапно появилась непреодолимая тяга к алкоголю, и я, с трудом переставляя ноги, ставшие в результате сильнейшего стресса словно бы деревянными, направился к бильярдному столу.

К немалому моему удивлению, Александр не стал возражать против того, что я столь бесцеремонно забрал его бокал. Лишь хмыкнул и, отвернувшись, покатил следующий шар.

Я принюхался к содержимому бокала, после чего сделал глоток. От крепкого алкоголя у меня на мгновение перехватило дыхание. То, что на вид казалось виски, им же и оказалось.

После хорошего глотка крепкого алкоголя, напряжение, до сего момента сковывавшее меня, здорово подотпустило, а в голове слегка зашумело.

Я вернул бокал на место, и его тут же схватил Блумфельтд, который одним могучим глотком допил содержимое, приложившись губами аккурат к тому же месту, отмеченному помадой, что и я.

Мне захотелось закатить глаза…

– Хочешь? – поинтересовался он, протягивая мне портсигар с папиросами.

– Нет. Не курю, спасибо. – ответил я.

– Ничего страшного, бери, я разрешаю! – велел он, и, рассмеявшись, продолжил. – Твоему приемному отцу и тетке я ни о чем не расскажу…

– Бери, я сказал. – ровным тоном произнес он через несколько мгновений, когда я так и не взял предложенную папиросу, и во взгляде Александра ощущалась явная угроза.

– Спасибо. – ответил я и, решив не провоцировать психопата там, где лучше его не провоцировать, достал папиросу из портсигара.

Дав мне прикурить, потенциальный любовничек закурил сам, положив затем портсигар и зажигалку на высокий трехногий столик, на котором уже лежал его видеофон.

– И правда, не куришь… – заявил он, когда я зашелся кашлем от табачного дыма.

Табак оказался очень уж крепким, и от никотина голова закружилась еще сильнее.

– Выпьешь еще? – поинтересовался он.

– Нет, спасибо… – ответил я и, на мгновение зажмурившись и сделав еще одну затяжку, затушил папиросу, глядя на то, как струйка сизого дыма устремляется к вытяжке.

Докурив, Александр Блумфельтд приступил к процедурке, не единожды виденной мной на различных увеселительных сборищах, на которыетамменя частенько приглашало американское «начальство», а именно достал нихреновый такой пакетик с белым порошком, а также приспособления для употребления, путем вдыхания, этой дряни…

Ко всем прочим своим сомнительным достоинствам, потенциальный любовничек оказался еще и кокаиновым, если это кокаин, разумеется, наркоманом…

Сделав на лакированном бортике бильярдного стола аккуратную «дорожку», он кивнул мне.

– Угощайся…

– Нет. – уверенным тоном произнес я. – Спасибо, но я откажусь.

– Ну, как хочешь… – пожал плечами он, не став спорить, и, вставив трубочку в нос, «пропылесосил» «дорожку», а затем отвернулся, закрыв ладонями лицо, и громко чихнул.

Этот человек, учитывая еще и его опьянение различными веществами, совершенно непредсказуем. И опасен, словно атомная бомба…

Нужно срочно заканчивать с этим разговором тет-а-тет. И вообще, со всей этой долбанной Семейкой…

– Рассуждаешь так, словно бы я позволю тебе это сделать, милая моя Кайа… – услышал я до боли знакомый голос позади, заставивший меня дернуться всем телом. – Или тебя лучше называть Дмитрием Николаевичем?

Резко обернувшись, я некоторое время стоял и в немом изумлении взирал на женщину, которая никоим образом не могла сейчас находиться здесь. Особенно, в подобном виде…

На шикарном, как и все прочее в этом помещении (да и в доме), кожаном диване, одетая в легкомысленный халатик, в котором я видел ее сегодняшним утром, во время нашего видеоразговора, полулежа расположилась матушка, лакомясь при этом неким йогуртом, который она зачерпывала ложечкой из хрустальной вазочки.

Это просто какой-то, блин, сюрреализм…

Само ее присутствие здесь, внешний вид и некоторая неестественность позы просто кричали о том, что она – всего лишь иллюзия, созданная моим уставшим от страха и стресса разумом. А точно ли в той папиросе был табак? Или только табак? Уже не уверен…

Однако же, какая реалистичная иллюзия. Просто донельзя…

– Называй как хочешь. И то и другое – мое имя. В любом случае тебя здесь нет и быть не может…мама. – быстро облизнув губы, заявил я.

– А ты…? – вопросом на вопрос ответила галлюцинация. – Разве можешь быть здесь ты, Дмитрий Николаевич?

Незнамо с чего бы, но довольная как слон, поинтересовалась она, облизав ложечку и ткнув ей в мою сторону.

– Как можешь быть здесь ты? Ты – самоубийца, чье безжизненное телотамуже давным-давно сожгли в печи, а прах захоронили в больничном колумбарии в какой-то безымянной урне с одним лишь порядковым номером. Но тем не менее ты тут… Стоишь сейчас здесь передо мной в образе прелестной Кайи. И ты – это действительно ты…с некоторыми оговорками, конечно…хотя спроси любого и тебе ответят, что подобное попросту невозможно. Я могла бы погрузить тебя в самые глубины математического ада и доказать, что реальна здесь и сейчас ничуть не менее тебя… Хочешь?

Она, пожав плечами, погладила живот.

– Нет, пожалуй, не хочу. Однако, если ты права… Если только предположить, что ты можешь быть права, то это значит… Женя тоже…? – тут мне на ум пришла певичка, чей голос, исполняющий песню изтогомира, разносился сейчас по помещению. – Но, нет… Этого никак не может быть… Не может быть, потому, что не может быть никогда! Ведь если бы это и в самом деле было так, то лишь едва заслышав на допросе с полиграфом мои слова, для тебя…для нее…все моментально стало бы более чем очевидным. И я готов поставить рубль на то, что после этого не прожил бы и дня. Хотя допускаю, что со мной могли бы проделать и гораздо более неприятные процедурки, нежели банальное умерщвление. А раз я до сих пор жив и на свободе, то…

– А с какого момента, по-твоему, ты стал фигуркой на моей доске? – улыбнулась мне «Женя – играющая в игру». – До или после полиграфа?

– Она же не могла поверить, я уверен… – прошептал я, вспоминая то, как отстранилась от меня приемная мать.

– Но в итоге поверила! – откушав очередную ложку йогурта, заявила эта…галлюцинация.

– В итоге… Это значит, не теперь, да?

– Не теперь. – согласилась она.

– В чем смысл твоей игры? Какова ее цель? Чего в итоге ты желаешь достичь? – поинтересовался я.

– Чего в итоге я желаю достичь? – словно попугай переспросила галлюцинация, а на ее лице, кажется, я впервые заметил растерянность.

– А чем плоха игра сама по себе? – ее образ или изображение дернулось, будто бы дымка или некачественная голограмма, и она продолжила. – Игра ради самой игры. Битва ради битвы…

– А если вдруг выиграю я? – поинтересовался у нее, переведя взор на потенциального любовничка, впавшего после употребления наркотика вместе с алкоголем и никотином, то ли в детство, то ли в маразм, бог его знает…

Он, с идиотской улыбкой на физиономии, непрерывно чего-то там бормотал себе под нос и водил зажатым в руке шаром по бильярдному столу.

– Выиграешь? Ты? – совершенно искренне засмеялась приемная мать, вернув мое внимание к своей персоне (динамическое освещение комнаты в этот момент сосредоточилось на ней, делая изображение матушки чрезвычайно резким и лишая ее теней), а затем вполне серьезно поинтересовалась. – Ты, играющий в мою игру и по моим правилам… Ты, находящийся на моей доске… Ты что ж, и впрямь надеешься выиграть? Дмитрий Николаевич…

Теперь она выглядела явно расстроенной.

– …дорогой ты мой! Я же знаю тебя, пожалуй, лучше, чем знаешь себя ты сам. Знаю, на что ты способен. Пожалуйста, давай мы обойдемся без такого рода глупых идей…

– Что, не единого шанса? – спросил я.

– Ты не сможешь победить хотя бы уже по той простой причине, что сам по себе игроком не являешься. Ты лишь фигурка на доске. Одна из бесчисленного множества других… Однако, при определенных обстоятельствах фигурка, в некотором смысле, имбалансная, а также слабо предсказуемая, но, оказавшись в нужном месте и в нужное время, вполне способная изменить исход всей партии в ту или в иную сторону. Или вообще сломать всю игру, хотя победой для тебя в конечном счете это все равно не станет… Кстати говоря, как минимум два своих шанса поломать мне игру ты уже упустил. – заявила она, добавив затем. – В очередной раз…

– И когда же это, например? – поинтересовался я.

– Во-первых, ты мог отказаться от предложения своего «начальства» и Николая Петровича поработать в США на коллег по политическому процессу. – загибая большой палец, ответила она.

– А во-вторых… – она загнула указательный палец. – На железнодорожном узле тебе определенно стоило выбрать иной вариант действий.

«Выбрать иной вариант…». – отдалось эхом в моей голове.

Не избегать «узла». Не бежать оттуда, словно от чумы, вместо того, чтобы спать в бетонной трубе. Нет! Мне лишь стоило выбрать иной вариант действий…

Она замолчала, молчал и я.

– Но ты, раз за разом, едешь работать в США. И точно так же, раз за разом, на «узле» ты убиваешь инженера, всех тех несчастных в поездах, равно как и солдат из оцепления…

– Раз за разом? – хриплым голосом переспросил я.

– Все верно, да… – кивнула она. – Раз за разом! Ты же не забыл сон втомсвоем детстве?

– Железнодорожный узел, который словно диафильм «крутился» на стене? – мысленно поинтересовался я.

– Железнодорожный узел, да… – согласилась приемная мать. – И это не было вещим сном… Просто один очень коротенький, но такой важный моментик изэтойтвоей жизни. Помнится, ты нашел очень правильную формулировку этому событию…

Положив ложку в вазочку, она защелкала пальцами, вспоминая.

– Память о возможном, да. Очень правильная и отражающая суть формулировка.

– То есть, по-твоему, выходит, будто бы я оказался в некоей петле, раз за разом проживая жизни Дмитрия Николаевича и Кайи? – спросил я.

– Нет, не ты. Мы… Мы оба оказались. Ты и я. Но да, так оно и есть. – ответила она, зачерпывая новую порцию йогурта.

– Ты уже знаешь, что это сделал я? – поинтересовался я у «Жени – играющей в игру».

– Про «узел»-то? – уточнила она.

Я кивнул.

– Неа… – ответила она, легкомысленно махнув рукой с зажатой в ней ложкой, отчего в разные стороны полетели капельки йогурта. – Во всяком случае, пока… Но!

Она подняла указательный палец вверх.

– Это отнюдь не означает, что не знает никто…

Услышав ее слова, мое сердце будто бы сжали в тисках.

Она просто не может быть такой же, как и я. Но в матушке определённо присутствует нечто странное… Не в этой галлюцинации, разумеется, а в неповторимом оригинале…

– А с чего это ты вдруг решил, будто бы все и у всех должно происходить ровно так же, как и у тебя. Думаешь, у Вселенной не бывает иных вариантов? – поинтересовалась она, услышав мои мысли.

– У нее…у тебя существует собственная петля, завязанная только и исключительно наэтоммире? – вслух размышлял я. – Но сама она не знает об этом, я прав?

– Бог его знает. – честно ответила она, зачерпывая очередную порцию йогурта. – Но попробуй заглянуть в прошлое. Там, возможно, найдется нечто, на основании чего будет возможно сделать определенный вывод.

– В чье прошлое? – не понял я.

– Она раз за разом возвращается в тот самый день… – напряженным голосом сообщила мне галлюцинация, добавив с сожалением. – Времени уже не осталось…

– В какой именно день? – тут же поинтересовался я, однако ответа на свой вопрос не получил, а моргнув, иллюзию на диване я уже не увидел.

Закусывать надо, Кайа! – посоветовал самому себе, пялясь на пустой диван. – Но в матушке, и правда, есть нечто этакое…

– С кем это ты там шепчешься, а? – услышал я голос Блумфельтда, заставивший меня обернуться.

Обернуться и…

Едва разглядев выражение его физиономии и не размышляя более ни мгновения, я, дернувшись от внезапного адреналинового выброса, метнулся к выходу из этого помещения…

Это бессмысленно, Кайа, дверь же заперта! Маленькая горничная, помнится, отпирала ее электронным ключом, а затем, когда она вышла, был явственно слышен звук запирающегося замочного механизма… – подумал я, стараясь оббежать Александра по такой траектории, чтобы он меня не перехватил.

Однако, даже до закрытой двери добраться у меня не получилось…

Александр Блумфельтд, с реакцией совершенно несвойственной для человека в состоянии сильного опьянения, совершил резкий рывок, схватив меня за руку, и, словно бы тряпичную куклу, с силой швырнул на пол.

Громко ойкнув оттого, что весьма болезненно ударился плечом об пол, я перевернулся на спину и отполз к бильярдному столу, упершись спиной в его массивную ножку.

Меня сейчас натурально парализовало от ужаса, и, будучи не в силах хотя бы просто пошевелиться, я неотрывно вглядывался в лицо идущего ко мне мужчины…

Александр Блумфельтд, пока я беззаботно болтал с воображаемой матушкой, дошел, кажется, до определенного рода кондиций, и теперь его физиономия стала, без малейшего преувеличения, маской зверя.

Это уже не человек…

Это уже лютый зверь, с напрочь отсутствующими «тормозами» и морально-нравственными ограничениями. Уверен, что профильные специалисты-психиатры, если бы этот Блумфельтд попал в их заботливые руки, написали бы в его медицинской карте нечто вроде: «Маньяк классический».

Впрочем, если рассказанное мне дамой Кристиной в «Госпоже Удаче» о некоторых увлечениях его родного батюшки, любезного Генриха Карловича, – не чистой воды вымысел, а хотя бы на сотую часть правда (доказательства чему я и ищу сегодня в Сетях этого Имения), то я совершенно не удивлен тому, что этот Блумфельтд – психопат-садист. Ибо, как говорится: «Осинка не родит апельсинку»…

Готов поставить свой самый последний рубль на то, что именно в подобном состоянии этот «знатный» выродок и терзает своих бессловесных жертв…

«Знатный» выродок…

И я почему-то абсолютно убежден в том, что в этом «прекрасном» обществе он отнюдь не единственный такой…

Тем временем потенциальный любовник встал аккурат передо мной и мне на глаза попалось…

Бляха-муха! Этот утырок, судя по тому как «кое-что» распирает его брюки, возбужден до самой крайности…

– Разденься. – ровным тоном, в котором, однако, слышалось безумное половое желание, охватившее его, велел мне Александр.

– За-а-ачем? – получилось не с первого раза, ибо от страха у меня перехватило дыхание, но я все-таки, хотя и заикаясь, сумел выдавить из себя этот вопрос, неотрывно при этом глядя на Блумфельтда.

– Вот сейчас, барышня Филатова, когда ты в таком ужасе…когда тебе столь страшно, ты по-настоящему мила и хороша. Наглость и самоуверенность тебе совершенно не к лицу, поверь мне на слово. – заявил он абсолютно трезвым голосом, после чего уселся на корточки и, погладив меня по щеке тыльной стороной ладони, ответил на мой вопрос. – Во-первых, как разумный и деловой человек, я желаю взглянуть на то, что именно моей Семье предлагают Филатовы. А также, я желаю убедиться в том, что Филатова Кайа Игоревна, то есть ты, не «ношенный тапок», ибо никто из этой Семьи вещами, бывшими в употреблении, не пользуется. Только не подумай дурного…

Тут он картинно взмахнул руками.

Кайа, значит, для него всего лишь вещь…

– …я вовсе не желаю обидеть свою…собственность. Тебя. Но это же общеизвестно, что о тебе гуляют очень разные сплетни. И очень нехорошие. Ну а во-вторых… Впрочем, о чем это я! Ты же и сама прекрасно знаешь, для чего именно тебя привели сегодня в мой дом… Уверен, тебе уже все подробно и не единожды разъяснили твои любезные родственницы.

А затем…

– М-м-м! – замычал я и задергался, пытаясь высвободиться, когда Блумфельтд, крепко схватив правой рукой меня за подбородок и не давая сомкнуть челюсти, впился своими губами в мои.

В этот момент я едва не лишился сознания от отвращения…

За последние месяцы я пережил немало неприятных мгновений, однако немногое, пожалуй, сумеет сравниться с тем, что происходит здесь и сейчас, когда этот подонок шарится своим языком в моем рту…

Меня затошнило.

Я попытался было отпихнуть от себя Блумфельтда, но…

Куда там! Он весьма силен…

– Можно сказать, что это было даже неплохо… – заявил он, наконец отлипнув от меня, и, облизав свои губы, встал на ноги сам, а затем поднял меня, облокотив о стол, после чего стер ладонью ручеек слюны на моем лице. – Снимай платье, красавица, этим вечером оно тебе более не понадобится…

Говоря это, он, расстегнув ремень и пуговицу на своих брюках, бросил брелок с несколькими электронными и «аналоговыми» ключами, а также пакетик с «дурью», на сукно бильярдного стола.

– …или, быть может, ты желаешь, чтобы я помог тебе с этим?

– Я желаю… – ощущая во рту мерзкий привкус после поцелуя с ним и дрожа всем телом, прошептал я, на мгновение зажмурившись, а затем, шмыгнув носом и скосив взгляд на бильярдный стол, на сукне которого, помимо шаров, брелока с ключами и «дури», лежал еще и кий, прохрипел. – Чтобы ты сдох на хер, мразина!