Текст книги "Канцелярская крыса (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Я для тебя дышал и жил,

Тебе по капле отдал кровь

Свою я душу заложил,

Чтоб заслужить твою любовь!

^[92]

На поверхности показалось человеческое лицо. Нет, понял Герти, это было человеческим лицом. Изъязвленная кожа походила на тронутый гнилью сыр, местами она потрескалась и, когда нищий гримасничал, из трещин сочилась сукровица. Гноящиеся глаза совершенно потеряли прозрачность, сделались алебастровыми, бесцветными. Багровые веки, усеянные, точно отъевшимися пиявками, мясистыми папилломами^[93], уже не могли полностью прикрыть эти глаза.

– Эй, добрые господа! Поделитесь со старым Иллом своей сегодняшней удачей! Ну же!.. – нищий закашлял, внутри его сморщенного, укрытого клочьями тела словно хлюпал и рвался мешок, полный коровьей требухи, – Или дайте пососать рыбий хвостик!

– Не останавливайтесь! – шепотом бросил Муан, – Это Илл, здешний попрошайка. Сам он не опасен, только потеряем время. И не вздумайте доставать деньги. Сверкнете монетой, и не успеете дойти до поворота, как вам раздробят палицей затылок.

Герти совершенно точно не собирался останавливаться. Даже прибавил шагу. Однако нищий, вероятно, соскучившийся по общению на своем углу, решил не упускать собеседников.

– Господа! Добрые господа!

Ворох тряпья, который был его телом, принялся ворочаться. Когда он отделился от стены и выкатился на улицу, раздался тревожный металлический скрип, а вместе с ним еще множество звуков, природа которых была неясна. Нищий катился на тележке, крутя скрюченными коричневыми пальцами ее скрипящие колеса. Нижнюю часть его тела, необычно раздувшуюся, укутывали клочья, когда-то бывшие, по всей вероятности, пуховыми одеялами, старыми куртками и обыкновенным тряпьем. Из-за этого он казался пауком с разбухшим брюшком, скользящим по дороге.

– Пенни за историю, добрые господа! Старый Илл сегодня дешево продает свои истории! Не угодно ли услышать мою лучшую? Она всем нравится, джентльмены, со всего Нового Бангора приходят люди, чтоб ее послушать. Я ведь был одним из тех, кто подавлял бунт на плантации «Уайтбэй». Да, джентльмены, это было десять лет назад!.. Проклятые полли, черны, как черти…

Герти оставалось лишь поблагодарить царившую в Скрэпси темноту, благодаря которой нищий не разглядел как следует Муана. Но вот на глухоту самого Муана уповать не следовало. Знакомый с царящими здесь нравами, Герти не без оснований опасался, что Муан, сохранявший обычно истинное хладнокровие, вытащит из кармана уродливый зазубренный кинжал и попросту перережет старику горло.

– Веселые были деньки, знаете ли… Чернокожие взбунтовались, подожгли хозяйское бунгало и склады кокосовой копры. Надсмотрщики удрали на лодке, вовремя сообразили, куда дует ветер, но вот пара сотен фунтов стерлингов улетучились вместе с дымом от складов. Обиделись на кормежку, чертовы обезьяны. Ух и большие у них животы… Жрать любят, а работать не желают. Ну мы им и всыпали! Нет, старый Илл «бобби» не был, никогда не любил таскать бляху да ремень. Да и кто бы потащил полицию на плантацию? Собственность, известно, частная, там хозяин распоряжается. Наняли нас, две дюжины парней со всего Клифа. Мы тогда крепки были, как килевые доски, да и страха за нами не водилось. Собрали нас в отряд, значит, каждому обещали по кроне до, и кроне после, да еще по кварте рома в промежутке. Мы, это, значит, я, Рэндон Фолкс с «Южной каракатицы», Тив Мак-Рейди, Саак по кличке Бычий слепень, одноглазый Айк и прочие… А главным между нас хозяин плантации поставил Атрика Бенча. Ох и здоровый же был подлец… Одним ударом меньше четырех зубов не вышибал, такой уж был человек. Короче говоря, нам океан был по колено, ну а после того, как раздали ром…

Как ни пытался Герти увеличить шаг, старик катился за ними на дребезжащей, укрытой дерюгой тележке и не закрывал своего покрытого язвами рта. Он так торопился выложить свою историю случайным прохожим, точно что-то жгло его изнутри, выпихивая наружу слова.

– К плантации мы подошли на трех вельботах в сумерках. Снасть припасли заранее. Дубинки, багры, кастеты, плети, кое-где и ножи мелькали. Сами знаете, как с этими чернокожими работать надо. Если с ними сюсюкать, они тебе на шею сядут, а если врезать промеж глаз, быстро гонор теряют… Высадились мы, и началась потеха. Двум или трем, самым проворным, головы проломили, но то, можно сказать, случайно вышло. Знаете, как оно в молодости, особенно когда ром вместо крови плещется… Задору в нас было прорва. Хрусть! Хрусть! Запросто, как орехи. Где сейчас те силы, а, джентльмены? – старик залился визгливым смехом, который, впрочем, быстро иссяк, – Полли быстро смекнули, что их вечеринка закончилась. Один схлопотал полный живот дроби, да и сам виноват. Еще парочка получила по второй улыбке над кадыком. Когда работаешь, без этого никак. Но из озорства мы никого не убивали и не калечили, нет, джентльмены. Каждый полли – это деньги. Убьешь или покалечишь, и кто будет копру собирать вместо него?.. Так что мы особо и не губили никого. Прошлись по острову из конца в конец, задали чернокожим жару, на том все и кончилось. Не успели догореть остатки бунгало, как чернокожие уже торчали на коленях, как статуи, ждали приказаний. Только плачено нам было не только за это. Хозяин приказал принять меры, чтоб подобное не повторилось. Не на его плантации. Нет уж. Мы и с этим справились. Главный наш, Атрик Бенч, имел на этот счет опыт. Он уже лет пять как курсировал по всей Океании, помогая то здесь, то там. Да и остальные не в университетах жизни учились.

– Очень захватывающая история, – сдавленно пробормотал Герти, – В следующий раз мы обязательно дослушаем ее. Но сейчас мы с приятелем немного спешим.

– Не спешите, добрые господа, история уже почти рассказана, – нищий улыбнулся, выкатив свои белесые незрячие глаза, – Хорошая история сродни хорошему пирогу. Он не любит спешки и не любит, когда его забывают в печи. А еще на хороший пирог сверху кладут вишенку… Так вот, про плантацию «Уайтбэй». Мы быстро там закончили. Нашли трех заговорщиков и вздернули их прямо на кокосовых пальмах. Только языки из черных пастей вылезли. А самое интересное Атрик Бенч придумал для колдуна. Да, мешался среди полли один выживший из ума старик, все тряс погремушками да вопил на разные голоса. Прилично воду взбаламутил. Ну Атрик Бенч и придумал для него самое забавное. Не без выдумки был человек, земля ему пухом… Загнал колдуна в бочку из-под масла, а под ней разжег костер. Попляши-ка! И колдун плясал… Мы чувствовали запах паленого мяса, чувствовали дым его медленно сгорающей плоти. Это длилось долго, много часов. Может быть, целый день. Мы выстроили всех полли, чтоб они это видели. Колдун танцевал перед своими духами в последний раз. Жуткое зрелище, добрые господа. Сперва он танцевал молча, кусая губы. Но когда из губы полилась кровь, колдун стал выкрикивать слова. Чертово обезьянье наречье… – нищий сплюнул на мостовую синеватой жижей, – Мы хохотали и подбадривали его. Я, помню, сидел на ящике с галетами и болтал ногами, наблюдая за всем этим. Саак по кличке Бычий слепень сперва глядел, потом сплюнул и пробормотал: «Да к дьяволу все это. Надоело. У меня в голове только хлебный пудинг». А вот чернокожие… Они обмерли так, словно их всех паралич разобрал. Потом мы узнали, что это были не просто слова. Это было какое-то древнее полинезийское проклятье. Из самых страшных. Тех, что требуют жизни самого заклинателя. А старик… Ну, когда он закончил танец, уже встала луна. Последний час он больше вопил от боли, чем кричал, а под конец не мог даже кричать, я так думаю, лопнуло от напряжения что-то в горле… В общем, он свалился в свою раскаленную бочку, в которой весь день плясал, и мы услышали треск лопающейся кожи, и еще шипение, с которым запекалась его кровь, и запах паленых волос, и…

Нищий замешкался, голос на несколько секунд изменил ему. Когда он заговорил снова, в его голосе уже не слышалось пьяного бахвальства. Он стал тише и задумчивее.

– Мы вернулись в Новый Бангор и думать про это забыли. Один чертов жаренный полли, что о нем думать?.. Впрочем, я еще неделю не ел ростбифа после этого случая. Но мы забыли. А потом вспомнили. Первым вспомнил Саак по кличке Бычий слепень, где-то через год после этого случая. Хотя, на самом деле, может быть он даже толком не успел вспомнить. Он пил с ребятами в «Дубовой затычке», когда все случилось. Здоровый был парень, мог выхлебать три галлона пива, прежде чем свалиться под стол. Так вот, он вдруг захрипел, выпучил глаза, и из носа у него пошла кровь. Умер он через минуту, быстрее, чем кто-то успел кликнуть врача. Выглядел он страшно. Голова будто бы распухла, а глаза торчали из орбит, как пробки в бутылках шампанского. Все были поражены. А вот фельдшер, который делал покойнику вскрытие, удивлен не был. Да, добрые господа, он был в бешенстве. «Какой омерзительный трюк! – кричал он, – Что за шуточки? На кой черт, скажите, вам вздумалось засовывать ему в голову хлебный пудинг?». Представьте себе, череп старика Саака и в самом деле был битком набит чертовым хлебным пудингом. Еще свежим. Буквально нафарширован, вот ведь штука, а. Врач решил, что мы ради какой-то идиотской шутки напихали мертвецу пудинга в голову. А мы ничего такого не делали, это уж я точно могу сказать. Да и как бы мы это сделали? Через нос?..

– Отстаньте вы с вашей историей! – крикнул Герти, делая еще одну попытку отвязаться от сумасшедшего старика. Но, удивительное дело, тот двигался не медленнее них, несмотря на свою скрипучую тележку. Огромный паук, приплясывая, неотступно преследовал их, оставляя за собой на брусчатке клочья соломы и завшивленного тряпья.

– Потом был Тив Мак-Риди. Когда колдун исполнял последний танец на своей сковородке, Мак-Риди ковырял спичкой в зубах. Ирландцы обычно народ простой, но с характером. А он был флегматик, и плевать ему было на все это представление. Так вот, Мак-Риди вдруг куда-то пропал. Поговаривали, он нанялся на американский корабль и отбыл куда-то на Карибы. Скатертью дорожка, по такому сухарю едва ли кто-то скучал бы. Я бы про него и не вспомнил, если бы спустя пару лет, уже после случая с Сааком, не пришло от него письмо. Марки были нью-йоркские, я таких раньше не видел. И почерк Мак-Риди, только прыгающий и острый – будто пока он писал, ему всаживали пяток шил под кожу. А писал он про то, что у него начали расти зубы. На пятом десятке лет. Ему бы радоваться, свои-то давно разбросал по кабакам от Шанхая до Портсмута. Только штука в том, что зубы у него начали расти везде. Не только во рту. По всему телу. Из костей начали лезть зубы. Резцы, коренники, клыки… Они пробивались сквозь мышцы и плоть один за другим, на руках, ногах, по позвоночнику, из грудины, даже из головы. Это сводило его с ума. Представьте, добрые господа, будто у вас режется зуб. У него резались одновременно десятки их. Врачи шарахались от него, как от прокаженного. Какой-то дантист попытался их рвать, да вышло еще хуже, кости не выдерживали. Кальциума вроде как не хватало или как его… Через месяц после того, как это начало, Мак-Риди уже не мог спать от боли. Она сводила его с ума. Он окостеневал, покрывался со всех сторон зубами. Говорить он уже не мог, рот его не закрывался из-за зубов. Он был похож на чудовище, ощетинившееся тысячами клыков. Иногда ему казалось, что зубы растут даже внутри его черепа, постепенно врастая в мозг. Опиум, который он добывал, не помогал ему, а потом не стало и денег на него. Его письмо было прощальным посланием. Мак-Риди собирался, дописав его, выпрыгнуть из окна. Судя по тому, что с тех пор прошло двадцать лет и больше писем не приходило, он сдержал свое слово. Этого у ирландцев не отнять…

– Хватит! – взмолился Герти.

Но старика было не остановить. Он продолжал бормотать, тараща глаза и, казалось, ни одной силе не удастся прервать его безумный рассказ, в котором, видимо, наркотические грезы смешались со старыми воспоминаниями.

– А ведь я еще не рассказал вам про Атрика Бенча. Ему пришлось хуже всех. Знаете, что он ляпнул, когда старик только начинал танцевать? «Клянусь своими погремушками, ну и лихо же он отплясывает!». И знаете, что…

Больше Герти вынести не мог. Вытащив из кармана первую попавшуюся монету, он швырнул ее нищему. Илл с неожиданной проворностью ее подхватил. Мгновение, и металлический кружок исчез в окружавшем его тряпье.

– Ох, спасибо, добрые господа! Спасибо за великодушие. В благодарность позвольте-ка показать вам это. Обычно я беру по два пенса за просмотр, но уж вам-то, за такую щедрость…

Одним движением нищий сорвал со своего туловища покровы. Как сдергивают ткань с уже законченной скульптуры. С какой-то неуместной и в то же время стыдливой торжественностью. Герти не хотел экономить два пенса, глядя на то, что там у него, даже попытался отвернуться. Но что-то, замеченное им краем глаза, заставило голову повернуться в ином направлении.

Это было…

Герти закричал бы, если бы мышцы груди вдруг не парализовало бы, стиснув легкие в стальной клетке.

Того, что он увидел, не могло существовать. Но каким-то образом он мгновенно понял, что все это не было мистификацией или дурной шуткой. Не было трюком или хитрой иллюзией.

У старого Илла и в самом деле не было ног. Зато было кое-что другое.

Столько всего, что это могло бы компенсировать утраченные конечности – если бы не было столь омерзительным и беспомощным. Бедра его были раздуты, как у больного водянкой, отчего туловище выглядело еще более сухим и сморщенным. Из бедер его росло не меньше дюжины конечностей, и ни одна из них не была человеческой. Герти разглядел топорщащиеся суставчатые лапы, зеленые и покрытые хитиновой щетиной, которые могли принадлежать разве что огромному богомолу. Лошадиные ноги с потертыми копытами. Мясистые щупальца какого-то моллюска с жадными ртами алых присосок. Лапы ягуара с высовывающимися и прячущимися когтями. Что-то еще. Еще более отвратительное. Что-то, при виде чего в глубинах разума, укрытых вечной тенью, начинали шевелится, выбираясь на поверхность, леденящие душу образы. Что-то кошмарное.

– Как вам? – спросил, ухмыляясь, Илл. Он был немного смущен, но в то же время и определенно доволен произведенным эффектом, – Прилично ведь смотрится? Вот он, мой подарок от колдуна. А знаете что, я с ним уже, пожалуй, и свыкся. Поначалу было тяжело, я ведь на всем этом ходить не могу. Да и с обувкой, знаете ли, сложновато… А потом пообвыкся. Живут же люди и вовсе без ног… Ну, доброй вам ночи, господа. Доброй ночи.

Укутав свое обезображенное тело в рванину, Илл развернулся и покатился в другую сторону, уже не торопясь. Герти расслышал, как он негромко напевает «Зеленые рукава».

– Пойдемте-ка, мистра, – Муан положил тяжеленную руку Герти на плечо, – Нечего здесь торчать.

– Этот… это… Ты видел это Муан? Ты ведь видел это?

– А чего ж тут не видеть, – отозвался полинезиец, – Это же старый Илл. Он своими фокусами тут давно всем известен. Заливала и болтун. Поговаривают, всю эту историю с колдуном он сам и выдумал. Кто такого трепача на серьезное дело бы брал? Брешет, я думаю. Не подавлял он никаких бунтов на плантациях.

– Тогда как это возможно? Это ведь немыслимо! Как…

– Говорят, имелась за ним привычка по докторам ходить. Тем, что нанимают людей с улицы для всяких своих делишек. Знаете, для тех, что в больнице не провернешь. Ну и тут уж как получается… Иллу вот повезло меньше прочих. Но мало ли о чем на улицах болтают, мистра. И давайте-ка торопиться, а то следующая встреча может оказаться еще менее приятной. Здесь по ночам не только болтуны шляются.

Замечание было верным, в этом Герти убедился быстро. Чем глубже они проникали в сумрачные владения Скрэпси, тем более зловещие люди попадались им по пути. Здесь не было безобидных и шумных пьяниц, как в Склифе, или подвыпивших студентов, задирающих друг друга. Здесь каждого редкого прохожего провожали взгляды нескольких пар глаз, и глаза эти впечатлительному Герти казались равнодушными холодными ружейными дулами. Здесь он не был человеком. Не был существом с бессмертной душой, тем, кем он привык себя считать. В этом дрянном океане, полном нечистот, ядов и испражнений, он был даже не рыбой, а планктоном, крохотным беспозвоночным существом. Которому позволено существовать ровно до того мгновения, когда со дна, стряхнув с себя песок, не поднимется настоящий хозяин здешних мест, и не откроет пасть, полную колючих мелких зубов…

За то время, что они шли, Герти тысячу раз возблагодарил небо за то, что рядом с ним есть Муан. Даже под защитой своего оборванного плаща он не чувствовал себя тут в безопасности. Муан одним лишь своим видом отодвигал в сторону прохожих, включая тех, что двигались им наперерез, явно с недобрыми намерениями. Он умел посмотреть на человека так, что тот вздрагивал, стискивал зубы и торопился отойти в сторону. К словам он прибегал изредка, да и то старался их экономить.

– Иди-ка ты домой, тейна^[94], – сказал он какому-то нехорошему человеку, уже собиравшемуся задеть Герти плечом и явно сжимающему что-то в кармане, едва ли расческу или трубку, – Ночь нынче темна. Немудрено упасть и пораниться.

– Не темнее тебя, трубочист, – процедил в ответ тот, внимательно разглядывая полинезийца и все еще держа руку в кармане.

Муан улыбнулся. От этой улыбки даже Герти на миг стало нехорошо. От нее веяло чем-то очень дурным и опасным, как от предупреждающей надписи на тифозном бараке или свежего отпечатка тигриной лапы на мягкой земле. Очевидно, нехороший человек ощутил нечто похожее. Выругавшись сквозь стиснутые зубы, он поспешил отвернуть в сторону.

Несколько раз к ним подходили проститутки, при виде которых Герти делалось дурно. Грязные, оборванные, с морщинистыми лицами и жадными, блестящими даже в ночи, глазами, они производили до крайности отталкивающее впечатление. От них несло мочой и дрянными дешевыми духами. Но они, по крайней мере, не были очень навязчивы. Убедившись, что этих двух в Скрэпси привела не похоть, проститутки спешили дальше. Ночь только начиналась, и они спешили не упустить свою возможность.

Иной раз приходилось миновать целые компании, и всякий раз у Герти возникало ощущение, что они с Муаном проходят прямиком сквозь стаю голодных, но все еще осторожных гиен. Вслед им неслись грубые колкости, смешки и уличная ругань, столь же ядовитая, сколь и незатейливая.

– Смотри, куда ползешь, рыбий пузырь!

– Эй, джентльмен! Который час не скажешь? А то я где-то свои золотые часы потерял! Ха-ха-ха!

– Сворачивай сюда! Отсыплю лучшей чешуи в городе. Смотри, блестит, свежая, значит… Что, не хочешь? Ну и проваливай к черту!

– Плащик-то не одолжишь? Хороший, я смотрю, у тебя плащик. Даю кошачий хвост, хороший тумак и гороховый бздых! Не продешеви!

Револьвер в кармане плаща, прежде казавшийся Герти надежным и тяжелым куском металла, теперь успокаивал не более, чем старая подкова. Герти хорошо представлял, что здесь, в Скрэпси, даже полдюжины пуль не могли гарантировать безопасности. Скорее, напротив. Достаточно было представить, как всколыхнется Скрэпси, услышав выстрелы, и какая еще дрянь, привлеченная шумом, выползет из своих нор…

– Долго еще нам идти? – спросил он украдкой Муана, беззаботно шагающего рядом.

И сердце его скакнуло от радости, когда тот ответил:

– Да нет, мистра. Считайте, уже и пришли.

???

Герти никогда прежде не приходилось бывать в притоне, но некоторое представление о заведениях такого рода он все же имел.

В прошлом ему не раз приходилось читать детективные новеллы, в которых притон выступал частой, едва ли не обязательной, декорацией. Именно в притонах, как правило, скрывались самые отпетые негодяи, именно туда рано или поздно приходилось направляться отважным сыщикам Скотланд-Ярда или частным детективам. Герти знал, что его там ждет. Знал он и то, что притон окажется местом до крайности мрачным, опасным и темным.

Поэтому в первый момент был даже немного разочарован, слишком уж обыденно и просто все вышло. Муан постучал тяжелым, как гиря, кулаком в непримечательную дверь двухэтажного домишки, примостившемуся в середине улицы, серому и покрытому, как паршой, бесчисленными слоями облезающей краски. Никто не спросил у него пароля, да и стук не походил на секретный. Просто дверь, царапнув нервы ржавым скрипом, отворилась, пропуская их внутрь.

Темнота, царившая внутри, была особого рода, липкая и теплая, она напоминала прикосновение давно не мытого тела. Воздух был застоявшимся, затхлым, как в норе дикого животного, и пах одновременно множеством самых отвратительных вещей – плесенью, гнилым деревом, каким-то жирным варевом, помоями, землей и скверным, дерущим горло, табаком.

– Заплывайте, – буркнули из этой темноты не самым приветливым тоном.

И Герти покорно шагнул вслед за Муаном.

– Кто такие?

Он и пикнуть не успел, как в лицо ему, больно щелкнув по подбородку, уперся уродливый и грязный ствол лупары^[95]. От него кисло пахло сгоревшим порохом и Герти, забыв на миг все, что привело его в это мрачное место, подумал о том, что сталось с тем человеком, который не смог придумать подходящего ответа на этот неказистый вопрос. Быть может, пятна коричневой плесени, обильно изукрасившие притолоку, были тем, что помещалось в голове предыдущего посетителя? И наверняка там был не хлебный пудинг…

– Свои, не трепещи плавниками, – буркнул Муан, хмурясь, – Я был тут вчера, забыл? Брал две рыбки. А этот шпрот со мной.

Герти изучили, быстро и профессионально, как кухарка изучает взятую с прилавка подозрительную курицу.

– Странный тип, – медленно сказал охранник, все еще не отнимая от лица Герти свое уродливое оружие, – Не видел его прежде. Тиной от него несет, как будто.

Герти прочистил горло. Кажется, пришло время вспомнить позабытый сленг кокни и надеяться на актерскую импровизацию, в которой он немного поднаторел еще в университете. Правда, там ему обычно приходилось разыгрывать короткие пантомимы и рождественские сценки, и ценой за оплошность не были размазанные по стене мозги. Он прочистил горло.

– Эй, приятель, убери-ка свою дудку от моего носа! Я не играю на таких инструментах! Кысь-брысь!

Человек с ружьем осклабился.

– Вот как? Тогда зачем пожаловал? Рыбкой побаловаться захотелось?

– Нет, дубина-скотина, я слышал, что здесь дают благотворительный обед в честь Ее Величества! Давай, убери эту штуку… Я здесь за рыбой. И, черт возьми, я надеюсь, что в вашей дыре найдется приличная рыба, а не те потроха, что скармливают уличным котам!

Кажется, это произвело некоторое впечатление. По крайней мере, когда Герти мысленно досчитал до пяти, его голова все еще оставалась на плечах – добрый знак.

– Так ты, значит, большой специалист по рыбной кухне?

– Я-то? Слышь, малёк, – Герти позволил из себя нарочито дерзкую ухмылку, гадая, не окажется ли через мгновенье эта улыбка украшением стены, – Да я филе из осетрины ел еще до того, как ты с горшка слез.

– Что-то чешуи на тебе не видать, приятель, – ствол лупары, помедлив, сполз вниз, отчего у Герти обмерло сперва сердце, затем печень, а потом желудок.

– Хорошо бреюсь, – бросил он, поправляя плащ и чувствуя некоторое удовлетворение от того, что добавил в здешнюю атмосферу дополнительную нотку зловония, – И тебя побрить могу, начиная с языка. Ну так как?

– Не пузыри попусту. Заплывай, треска.

Герти отчего-то ожидал, что притон окажется чем-то вроде лондонского клуба, только лишь проникнутым тленом и грязью. Однако вместо множества отгороженных кабинетов он обнаружил внутри одно большое помещение с просевшим низким потолком, закопченное и уставленное широкими, как в пабе, скамьями. Рыбой здесь пахло так, будто прямо здесь, за стеной, располагалась фабрика по разделке, но впервые в жизни этот запах показался Герти столь тягостным и мерзким, почти невыносимым.

Посетителей оказалось не так уж и много, едва ли с десяток человек. Ни один из них не повернулся на звук открывающейся двери, и Герти почти мгновенно понял, отчего. Все они, грязные, всклокоченные, опустившиеся, находились в состоянии глубокого, как океан, наркотического опьянения. Кто-то приник головой к столу, пуская слюну, кто-то, отвалившись к стене, бессмысленным рыбьим взглядом водил по сторонам. Кто-то и вовсе лежал на полу, но, судя по всему, его сотрапезники ничуть за него не переживали.

Здесь не было сладковатого запаха опиума, не звенели бутылки. Только рыба. Это было похоже на какую-то извращенную модернистскую пародию на ресторан рыбной кухни.

На грязных, захватанных руками, тарелках лежала рыба. Столы были засыпаны чешуей и рыбьими головами, взгляды которых казались не более осмысленными, чем у самих едоков. Кто-то рвал пальцами податливое рыбье мясо и запихивал его в рот, жадно урча. Другие непослушными губами обсасывали кости. На глазах у Герти человек в драном пиджаке, отвалившись от стола, запрокинул голову и стал пускать пузыри из слюны. Поразительно, но в этот момент он и в самом деле выглядел как рыба. Огромная рыба, на которую натянули человеческую одежду и выволокли на сушу.

И он, и все прочие.

Они казались… Герти задохнулся от отвращения. Плавающими. Как если бы их рассудок был оторван от тела и погружен в жидкую среду. Океан. Безбрежные водные просторы. Шелест волн. Прекраснейшая симфония, которую океан – самое древнее существо на планете – исполнял для истинных своих слуг. Герти замутило. На краткий миг он ощутил нечто похожее. Чувство безграничной свободы. Ласковое прикосновение воды. Легкую щекотку густых водорослей.

Это было омерзительно. И чарующе. Как будто он одновременно прикоснулся к самой возбуждающей и самой гадкой вещи на свете.

Они и в самом деле плыли. Освобожденные рыбой, они окунулись в невидимый океан собственных эмоций, и теперь их вели в неведомую сторону потоки никому не известных течений.

Герти глядел на них, не в силах оторваться от этого жуткого полотна, которого, кажется, коснулся Иероним Босх собственной персоной. Люди-рыбы. Люди-обитатели океана. Люди, ставшие чем-то другим.

Иллюзия была столь полна, что Герти стало казаться, будто сходство между людьми и рыбами еще более глубокое, чем это возможно. В прорехе рубахи одного из едоков ему померещился перламутровый блеск рыбьей чешуи. Ужасный, мучительный, морок. Глаза другого утратили радужку, став по-рыбьи прозрачными. У третьего, как будто, между грязными всклокоченными волосами угадывались жесткие рыбьи гребни…

– Не пяльтесь, мистра, – шепнул Муан, – Невежливо. Сворачивайте к стойке.

– Какой еще стойке?

– Матау. Направо. И держитесь попроще.

Стойка здесь и верно была. Она выглядела пустой, никаких бочонков с пивом, никаких бутылок. Зато имелся бармен, тощий, настороженно глядящий мужчина в парусиновом жилете, с прилипшим к губе окурком. Когда он открыл рот, блеснул металл – добрая половина его зубов была железной.

– А, ты. Помню. Как тебя… Меани? Муно?

– Муан.

– Помню. Брал рыбешку вчера. Понравилась?

Муан изобразил на лице блаженство. Несмотря на ограниченные мимические возможности, гримаса получилась достаточно убедительной.

– Еще бы не помнить. Отличный товар, Щука, всю ночь плавал.

– То-то. У меня без обмана. А это что за тип?

– Этот со мной. Я ему рассказал про твою рыбку. Тоже хочет отведать.

Герти попытался опереться о стойку с самым непринужденным и естественным видом. Как если бы был в подобных заведениях не раз.

– Давно ищу хорошей рыбы. Нет нынче хорошего товара. Недавно взял на пробу, оказалась дрянь. Чувствовал себя так, будто в ночном горшке у шотландского пастуха плаваю.

Щука одобрительно сверкнул зубами. Был он молод, не старше самого Герти, но держался так, будто был не меньше, чем губернатором. И верно, чем-то похож на щуку. Резкий в движениях, тощий, хищный, и взгляд стелящийся, с ленцой…

– Много понимаешь в рыбной кухне, живец? Тогда устраивайся поудобнее. Здесь тебе мормыш не продадут. Чего изволят господа? Корюшки? Свежая, высохнуть не успела.

Герти поморщился с видом записного ресторанного обозревателя, которому предложили холодной овсянки.

– Ты это брось, Щука. Корюшка для безусых юнцов, которым лишь бы на мелководье поплескаться. Нет, брат, корюшку нам не предлагай. Открывай садок пошире!

Этим он заслужил исполненный уважения взгляд хозяина.

– А ты и верно знаток, я вижу. Ну что же, желтого окуня тогда?

– Уже лучше. Но не по мне. Не люблю пресное. Я так считаю, рыба без соли – это как девчонка без доек. Еще что есть?

– Марлин?

– Может быть. Но не сегодня. Ты не бойся, деньги имеются. Хочется вкусной рыбки. Понимаешь? Вкусной.

– Вкусной?.. – Щука прищурился, и тон его голоса сделался благожелательным и уважительным, как у официанта из лучшего ресторана, – Балык имеется особенный. У японских рыболовов оторвал…

Герти щелкнул пальцами.

– Превосходно. Вот его и дай.

– Сию минуту, ваше высокопреосвященство! Только деньги вперед. Правило.

Повозившись с застежкой потайного кармана, Герти извлек пару скомканных банкнот. Удивительным образом их вид успокоил Щуку. Настолько, что его улыбка стала почти искренней, хоть и тревожно сверкающей металлом.

– Прошу.

На залапанную поверхность стойки он водрузил деревянный поднос, а на него кусок балыка, узкий и розовато-серый. Судя по запаху, балык был лежалым, и от одного его запаха Герти стало нехорошо. Но, пересилив себя, он втянул носом воздух, изобразив на лице выражение искренней заинтересованности.

– Пахнет недурно… Хотя во льду с неделю лежал, не меньше.

– Первый сорт, – сказал Щука, обнаруживая даже некоторое кокетство, – Сейчас.

Из его кармана металлической птицей выпорхнул складной нож. Щелчок, и синеватое лезвие мягко вспороло по всей длине рыбью плоть. Щука извлек из балыка нож, лезвие которого мягко блестело, и провел им по языку. Глаза его на миг затуманились.

– Настоящий товар, – сказал он, предлагая нож Герти, – Не каждому по карману. Но раз ты знаток… Пробуй.

От одной мысли о том, что придется облизать испачканное в темных рыбьих потрохах лезвие, Герти ощутил в желудке волнение сродни зарождающемуся шторму в мелком водоеме.

– Я… позже распробую, – сказал он через силу, – Там и видно будет.

Он украдкой подмигнул Муану. Тот, по счастью, условленный сигнал распознал мгновенно.

– Слушай, Щука… Чуть не забыл. Помнишь, я вчера про одного парня спрашивал?

– Это какого? Стиверса?

– Он самый. Мне б с ним парой слов перекинуться. Он еще тут?

– А куда ж денется. Тут он и есть. Только нырнул он.

– Ты мне леску не трави, – Муан немного навис над Щукой, отчего тот стал казаться меньше, чем прежде, – Говорю же, дело к нему есть. Так где?

– Да он с концами нырнул. Где же ему быть? Там. Только брось ты это дело. На дне он. Смекаешь?