355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Константин Бадигин » Кораблекрушение у острова Надежды » Текст книги (страница 15)
Кораблекрушение у острова Надежды
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 18:17

Текст книги "Кораблекрушение у острова Надежды"


Автор книги: Константин Бадигин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

На земле зеленела трава, цвели цветы, все дышало обилием, и не верилось, что скоро наступит зима, пурга заметет и реки и холмы глубоким снегом.

До самого лагеря шли молча, изредка перебрасываясь словом. Степан издалека заметил сизый дымок в опаловом небе.

– Либо еду готовят, либо в бане парятся.

Прошли еще несколько верст, и перед глазами открылся залив. На гладкой, без рябинки воде отражались поморские корабли. На берегу дымилась недавно построенная баня. Горел костер, над костром висел медный котел, и в нем что-то клокотало и булькало.

Глава двадцать третья
ОДОБРЯТЬ НЕ ОДОБРЯЮ И ВИНИТЬ НЕ МОГУ

Мореходы строгановских кочей, собравшись возле бани, слушали Степана Гурьева.

– Холмогорцы нас поддержат, – закончил Степан свою повесть. – Московитян, пустозерцев и аглицких купцов ночью похватают, перевяжут, а опосля мы неволей их в Архангельск привезем. На аглицких кочах мой друг Дементий Денежкин да другой друг, Федор Шубин, да еще Твердяков Васька – каждый пятерых стоит. Привезем воров в Холмогоры – пусть царский воевода судит, а мы христианскую кровь проливать не будем. Так я говорю, ребята?

Степан Гурьев, пока шел от озера до своего становища, решил, как надо поступить с англичанами. Откладывать не имело смысла. Зимовка на острове никого не прельщала. А раз так, то каждый день был на счету.

– Так, так, Степан Елисеевич, – выступил вперед седобородый Сазон Шишка. – Воров в Холмогоры неволей повезем. На ихние деньги нам наплевать. По-божецки надоть. А ты, Федор?

– По-другому-то как, агличанам прислуживать? Не с руки, ребята… Аглицкий купец в Степана стрелять задумал, не пожалел, а мы по-божецки. Время волочить зря не буду, отобедую – и к своим… В первую ночь всех и перевяжем. Эх, – спохватился он, – пустозерцы говорили, будто снова самоеды сей день на острове будут. От вас недалече в салму река стекает, на ту реку они с большого острова в отлив переходят. Вы бы тех самоедов задержали покамест, не помешали бы.

– Сделаем, – сказал Степан, – к самоедам я сам пойду, перехватим.

Выходили на круг и другие мореходы. Дело было важное и касалось всех. В конце концов порешили так: Степан Гурьев идет на реку к самоедам. Федор, брат Анфисы, вместе с Митрием Зюзей возвращается в английский лагерь и передает Богдану Лучкову согласие строгановской артели за пятьдесят рублей переменить место промысла. Для окончательного разговора к ним в лагерь должен прийти приказчик Степан Гурьев. А Дементию Денежкину Митрий Зюзя передаст наказ Степана Гурьева – ночью же перевязать англичан и всех, кто держит их сторону.

Сразу после обеда Степан отправился к речке вместе с Васькой Чугой, понимавшим язык самоедов. Они взяли с собой немного товара напоказ и для подарков: наборы разноцветных бус, два ножа и несколько медных колокольчиков. На всякий случай вооружились пищалями, а к ним прихватили пороха и пуль.

После ухода Степана Гурьева произошло событие, повлекшее за собой тяжелые последствия.

Анфиса прошлой ночью видела во сне своего брата Федора маленьким, пятилетним. Он плакал и показывал руку с отрубленными пальцами. Из ран капала кровь. Утром Анфиса решила, что это не к добру, и закручинилась: «Как бы чего не случилось с братцем». Долго думала Анфиса и наконец надумала идти в английский лагерь вместе с мужиками. Мореходы не одобряли поступок Анфисы, однако, зная ее крепкий норов, спорить с ней не стали.

Вооружившись луками, стрелами и топорами, Федор, Митрий Зюзя и Анфиса покинули свое становище через два часа после полудня.

Тем временем Степан Гурьев и Василий Чуга подошли к реке. На правом ее берегу, на песчаном пригорке, по-прежнему стоял высокий православный крест. В нескольких шагах белели самоедские идолы и медвежьи черепа. В прошлый раз Степан Гурьев выходил к реке немного выше по течению и не видел языческого капища.

Разожгли костер и сели отдыхать. Васька Чуга был угрюм и молчалив. Он долго сидел, глядя на огонь, не обмолвившись ни одним словом.

– Степан, – вдруг сказал Васька, подняв голову, – а ведь это я убил Семена Аникеевича.

– Ты убил?! – Степан не поверил. – Не шути, Василий.

– Какие тут шутки, – недобро усмехнулся Васька Чуга, – убил вот этими руками. – Он протянул огромные жилистые руки с обломанными ногтями.

Но Степан Гурьев никак не хотел верить.

– Я ведь тогда вместе с подварком Тимохой близ Строганова стоял. Он посохом замахнулся и кричал на нас, вон-де убирайтесь. Потом острием в грудь Тимоху ударил. Я не выдержал, у меня в руках палица была, стукнул его по башке. Башка-то слабая оказалась – и в черепки…

– Эх, ты!

– Да что жалеть старого дьявола, он ведь нас не жалел.

– Да я не его, тебя жалею. Ну, а потом?

– Потом на лодью с зерном забрался, в Холмогоры она шла, а дальше ты знаешь.

– Эх, Василий, – сказал Степан, поднявшись, и бросил шапку на землю, – погубил ты себя! За Строганова тебе страшные муки принять придется. Вот вернешься…

– Не вернусь я, Степан Елисеевич. Для меня теперь дорога назад заказана. Если жить хочу, значит, на Енисей или еще далее на восток надо подаваться. Слыхал я от ребят, будто на востоке большие реки есть, а близ них и зверья и добра всякого не перечесть. Жену себе найду и помирать там буду… А может быть, перед смертью вернусь – кто меня узнает, старика! Умереть все же на родной земле охота… Вот и прошу тебя, Степан Елисеевич, отпусти меня вместе с самоедами. Одному-то в этих местах страшно оставаться. Сгибнешь.

Степан Гурьев ответил не сразу. Ему было жаль морехода, обрекавшего себя на тоскливую жизнь в чужой стороне. Но он понимал, что убийце Строганова уготовлена страшная смерть. В том, что воевода дознался, кто убил Семена Аникеевича, Гурьев не сомневался.

– Что ж, Василий, пожалуй, ты прав, держать тебя не могу. Может, и проживешь в чужих-то краях, а в своей стороне наверняка голову потеряешь. Не думал я такого. Однако тебя не виню… – Степан помолчал. – Нет, не виню. Может быть, и сам так-то.

Ему вспомнилось далекое время. Деревня Федоровка. Царь Иван Васильевич чинит суд и расправу. Безвинно падают на землю мужицкие головы. Звенит тетива, летят стрелы в раздетых догола матерей и жен. Вспомнил своих детишек, погибших в огне. Кто ответит за преступления, которым нет меры? Кто вернет жизнь погибшим?

– Однако ты ребятам не говори, – помолчав, добавил Степан. – Как уйдешь к самоедам, я сам скажу.

– Спасибо, Степан Елисеевич.

– Не за что, Василий… Кого ты мыслишь в кормщики за себя?

– Митрю Зюзю поставь, не прогадаешь. Промышлять будешь али пустой пойдешь?

– Да уж какой промысел. Ежели проволочиться здесь недели две, то и зимовать впору. А зимовать с агличанами не в обычай.

Степан Гурьев думал и так и эдак, и выходило все складно. Он верил Дементию Денежкину, как самому себе. На следующую ночь на острове будет один хозяин, – русский мореход. Англичан он посадит под замок. А ежели ветра будут попутные, через месячишко придем в Холмогоры. А там в Сольвычегодск. Надо, очень надо быть скорее у Строганова.

Спал Степан плохо. Ему представился Семен Аникеевич с разбитой окровавленной головой… Старый купец хорошо знал, что делается в Сибирском царстве. Это он позвал к себе на службу волжского атамана Ермака Тимофеевича и, улучив удобное время, послал его на сибирского хана Кучума. Умный старик понимал, что подвластные народы не поддержат Кучума в борьбе с русскими. По приказу Семена Аникеевича Степан выдавал Ермаку оружие, всякие огневые припасы и съестное.

Однако царь Иван Васильевич, тогда еще было его грозное время, одолеваемый королем Стефаном Баторием, испугался новых врагов и запретил поход Ермака. Но было поздно – волжский атаман разбил наголову Кучума и завоевал Сибирское царство… Степану виделось, как Семен Аникеевич, перепуганный гневной царской грамотой, рвал на себе волосы и клялся страшной клятвой отомстить доносчику-воеводе…

От плача Семена Аникеевича Степан проснулся, поднял голову и увидел три самоедских чума, поставленных возле речки.

Два самоеда в оленьих малицах и Васька Чуга возились возле лежавшего на земле окровавленного оленя со связанными ногами. Самоед, подрезав мягкую оболочку на хрящеватых молодых рогах, старался переломить их через колено. От мучительной боли олень содрогался, издавая невнятные звуки. Едва Степан успел понять, что происходит, самоед с хрустом отломил рог. Олень, обессилев, перестал биться и лежал, тяжело поводя боками.

Два коренастых самоеда ставили четвертый чум. Они вбили в землю несколько жердей и соединили верхушками вместе. Поперек жердей укрепили перекладины, а сверху закрыли двумя рядами оленьих шкур: один ряд шерстью внутрь чума. Другой – шерстью наружу.

На берегу реки Степан увидел шесть перевернутых вверх днищем байдарок из моржовых шкур. Молодая женщина, сидя на корточках, споласкивала в воде деревянную миску. Возле нее играли камушками двое ребятишек. Утро было солнечное, ясное, через пролив виднелась холмистая темно-синяя земля.

Море отступило. Вдоль берега виднелись обнажившиеся на малой воде песчаные мели.

Заметив, что Степан проснулся, Василий Чуга подошел к нему:

– Степан Елисеевич, говорил я с самоедью. Князек ихний к тебе за товаром пойдет… А на другой год они соболей либо лисицу, куда скажешь, привезут. – Василий Чуга вздохнул. – Берет меня князек к себе и жену сулит дать… Однако я подале от царских воевод уйду.

К Степану подошел самоедский князек в оленьих мехах, разукрашенных узорами, и пригласил в чум. Князек чмокал губами и улыбался. Он был толст и весел.

– Он говорит, – показал Васька Чуга на самоеда, – сначала кормиться будем, потом еще один князек сюда приедет, а завтра утром к тебе за товаром. Сейчас печеные рога будешь есть. Вкусно.

Степан поблагодарил самоеда за приглашение и пошел к реке умыться. Вода была очень холодная, руки онемели сразу.

Позавтракал Степан оленьими рогами и сырым мясом. После еды самоеды попросили Степана застрелить из пищали медведя. Им хотелось посмотреть, как действует огневое оружие. Медведей виднелось много, они подходили к человеку близко, и для безопасности приходилось отгонять непрошеных гостей.

Степан согласился, приспособил поудобнее пищаль, прицелился. Когда раздался выстрел, медведь подскочил и тут же свалился замертво. Пуля пробила сердце.

Самоеды долго рассматривали ружье, охали, ахали. Хвалили Степана за меткость.

Пообедал Степан запеченной в земле под костром белой куропаткой. Потом вместе с Васькой Чугой варили уху из хариуса.

Остальных самоедов ждали после полуночи, когда снова приходит время малой воде и обнажится песчаный перешеек, соединяющий острова.

Спать мореходы легли в чуме. Спали спокойно, две дюжины собак дружно отгоняли любопытных медведей.

После полуночи мореходов разбудили громкие голоса – с большого острова приехала многочисленная семья, и теперь самоеды сообщали друг другу новости.

Василий Чуга, прислушавшись, сказал, что будет камлание. Самоеды решили послушать, что скажет жрец. Без его совета они не решались отправиться в путь.

Степан не удивлялся – дело обычное.

Самый старый самоед приступил к камланию. Лицо колдун закрыл куском ржавой кольчуги с привязанными к ней ленточками и зубами рыб и зверей. Прежде всего он подошел к идолам и, желая их задобрить, смазал всем губы кровью недавно убитого оленя. Ударив несколько раз в бубен, он запел, самоеды откликнулись громкими криками: «Айга, айга, айга!»

Жрец снова ударил в кудес[9]9
  Кудес – бубен.


[Закрыть]
и снова пел, а самоеды дружно ему отвечали. Так повторилось несколько раз. Напоследок ударив в бубен, жрец молча свалился на землю и неподвижно лежал, словно мертвый.

– Теперь бог тихонько говорит ему, что мы будем делать и куда поедем, – сказал толстый князек Василию Чуге.

Полежав немного на мшистой земле, жрец проснулся и стал быстро говорить.

– Боги говорят, – перевел Василий Чуга, – надо убить для них жирного оленя и ехать за товаром к русским на север.

Самоеды испуганно переглянулись: боги обманули их ожидания.

Василий Чуга пытался уговорить самоедов, но все напрасно. Против богов, против колдуна они идти не хотели.

Вчерашний князек, отведя подальше Ваську Чугу, сказал ему:

– У старика соболей много, он их пустозерцу Никандру обещал привезти. Поэтому и боги ему помогли.

За час до полудня самоеды впрягли в нарты оленей и понеслись по берегу и у мелководного ручейка свернули на север. Сытые олени бежали ходко, нарты легко скользили по траве и мхам. Из-под оленьих копыт летели комья желтой земли. Впереди ехал князек с женой, на вторых санях еще князек с женой, потом еще два самоеда с копьями и луками и трое саней с меховым товаром.

– Вот тебе и кудесник. Постукал в кудес, поплясал, и всё по его воле вышло, – с досадой сказал Степан. – Несолоно хлебавши нам с тобой возвращаться. Помешают они нашему делу. – И утер рукавицей вспотевшее лицо.

Васька Чуга подумал и сказал:

– Почему помешают? Не согласен я с тобой. Самоеды сами по себе, а купцы сами по себе. Может, оно и к лучшему. Агличане соболей без царского пятна купят – воровство. В Холмогорах будут в ответе.

– Дела не поправишь. Время потеряли без пользы. Что ж, пойдем домой.

Степана товарищи встретили молча, понурив головы.

– Ну вот, ребята… – весело начал кормщик и сразу осекся. Он увидел носилки на земле, а на носилках чье-то тело, прикрытое меховым одеялом.

Сердце сразу отозвалось болью.

– Что случилось, кто? – тихо спросил он, побледнев.

Мореходы молчали.

Степан подошел к носилкам, мгновение помедлил и откинул одеяло.

– Анфиса! – прошептал он едва слышно. – Анфиса… – и вдруг, обезноженный, тяжело свалился на землю.

Он подполз к покойнице, взял ее голову в свои руки и долго, не отрываясь смотрел.

– Поднимите меня, ребята, – попросил он, пытаясь встать.

Товарищи подняли, но он опять свалился, ноги не держали.

– Ты поплачь, Степан, – посоветовал ему Сазон Шишка, – закипит в сердце кровь – не выдюжишь.

Кормщик закрыл лицо руками.

Мореходы, словно сговорились, отошли подальше, к берегу, оставив Степана и Анфису одних.

Через час, а может быть, через два Степан слушал рассказ Митрия Зюзи.

– Зачем вы взяли с собой Анфису? Ах, какое горе! – повторил он несколько раз, прерывая рассказчика. – Какое несчастье!

– Да что ж мы. Она будто хозяйка, захотела с братцем своим Федором пойти. Ну, и пошла, – слабо оправдывался Митрий. – Так вот, подошли мы к избе ихней, а из окна пустозерец Никандр Мясной пищаль высунул и в Анфису, супругу твою, выстрелил, прямо в сердце попал… И не вскрикнула.

– Зачем, какая причина? – со стоном произнес Степан.

– Анфисина шапка с твоей схожа, сказать – вовсе одинакие. Вот и думал убивец, что в тебя стреляет. В том вся причина. За тебя она смерть приняла. Мореходы услышали выстрел, выбежали, увидели – Анфиса лежит, кровью обливается, а тут Федор, братец ейной, закричал: «Вяжите воров, все они убивцы, так строгановский приказчик приказал!» Их всех и перевязали. Пустозерец Никандр Мясной, который стрелял, чуть жив остался, помяли шибко и глаз вышибли. А потом мы втроем Анфису сюда понесли… Самоеды к Никандру Мясному приезжали по обещанию, покрутились возле нас, видят, поживы нет, и к себе укатили.

Степан снова задумался.

– Стерегут ребята воров? – пересилив себя, спросил он.

– Стерегут, Степан Елисеевич… А может, порешить их здеся? – нерешительно предложил Митрий Зюзя. – Чего с ними возиться?!

Степан не ответил. С трудом поднявшись с кучи плавника, он подошел к носилкам и снова вглядывался в мертвое лицо Анфисы.

Вчера переменился ветер, теперь он дул от северо-востока. Ветер опасный, он пригоняет льды с севера и может закупорить поморские корабли здесь, на острове. Время терять нельзя.

Все мореходы давно разошлись по кочам. На берегу становища остался только кормщик Степан Гурьев. Он долго стоял с шапкой в руках у нового креста, поставленного на песчаном мыске. Здесь могила его жены Анфисы. Последний раз они вместе.

– Не думал, не гадал, – тихо произнес Степан, – что оставлю тебя одну на далеком холодном Севере. Мы поклялись никогда не расставаться, ан вот как вышло. Не ушел бы от тебя, кабы не малые дети… Прощай, Анфиса.

Степан Гурьев поклонился последний раз, надел шапку и медленно побрел к берегу залива. Там он сел в лодку и, сильно загребая веслами, погнал ее к своему кочу.

На следующий день строгановские кочи отправились к становищу на северном берегу острова. К вечеру все мореходы собрались вместе и порешили время не терять и готовиться к плаванию в Двинское устье. Выходить в море решили с первыми попутными ветрами.

За неделю совместного пребывания на северном становище мореходы успели погрузить товары и припасы, принадлежавшие английским купцам, обратно на корабли.

Глава двадцать четвертая
НА ВЕТЕР ПОЙДЕШЬ – ВО ЛЬДАХ БЕДЫ НЕ НАЙДЕШЬ

Казалось, все предвещало благополучное плавание. Юго-западный ветер далеко отогнал плавучие льды, с самого высокого холма на острове никто не мог заметить грозного врага. Небо было ясное, море спокойное, тихое.

Ранним утром в день святого Агафона Огуменника[10]10
  22 августа.


[Закрыть]
все было готово к плаванию, и кормщики, посоветовавшись между собой, решили не откладывать больше выход в море.

В просторном английском доме Степан Гурьев велел оставить, по старинному обычаю, бочку соленой рыбы, мешок муки, деревянный ящик соли, немного топленого масла. Наготовили поленницу дров и сложили в сенях. На видном месте положили кремень, огниво и трут. Если человек в крайней нужде, голодный и замерзающий, встретит пустующее жилище и найдет в нем оставленные припасы – съестное, огонь, дрова, – он может сохранить себе жизнь.

Дементий Денежкин не забыл оставить в избе грубо намалеванный на доске образ Николая-чудотворца, покровителя всех плавающих на морях.

Подкрепившись вареной рыбой и загасив в поварне огонь, мореходы перебрались на корабли.

Кочи один за другим стали двигаться вдоль берега. Передовым шел коч «Аника и Семен», где был кормщиком Степан Гурьев. Вместе с Гурьевым находились и английские купцы, и весь пушной товар, закупленный ими у самоедов. Степан решил не спускать с иноземцев своего глаза. На втором коче кормщиком был Митрий Зюзя, с ним два брата Мясные и самые надежные и крепкие ребята холмогорцы.

На двух больших кочах, принадлежавших англичанам, дружины выбрали себе кормщиков и поклялись слушаться их, как велит морской устав. На одном кормщиком стал Федор Шубин, а на другом – Дементий Денежкин.

Первый день плавания благоприятствовал мореходам, ветер отошел ближе к корме и задул от востока. На море держалась небольшая, попутная зыбь. Холмогорцы годами помоложе стали прикидывать, когда кочи подойдут к Канину Носу. Спать повалились в самом хорошем расположении духа. Однако ночью ветер резко изменил направление, усилился и задул от северо-запада.

Тревожное чувство не покидало Степана Гурьева. Он внимательно следил за облаками, за ветром, за тем, как ведут себя чайки. На душе было пусто и тоскливо. Когда кочи, слегка покачиваясь на зыби, подгоняемые легким ветром, взяли направление на пролив между островом Вайгач и матерой землей, Степан успокоился и лег отдохнуть. Лишь бы вырваться из этого ледовитого коварного моря. Льдов здесь несосчитимое множество. Они прячутся где-то на севере. Степан вспомнил рассказы бывалых кормщиков, что на север море простирается бесконечно. Здесь нет людей и некому помочь потерпевшим бедствие мореходам.

«Ледяные поля – коварные враги, – думал Степан, – они притаились и ждут, когда переменится ветер. Вот тогда льды выползут из укромных мест и окружат со всех сторон мореходов… Если бы я мог превратиться в чайку, тогда бы все стало ясным. Я полетел бы над морем и узнал, где спрятались льды…» Потом он снова вспомнил свою Анфису.

– Господин Гурьев, – услышал кормщик вкрадчивый голос, – я давно хотел поговорить с вами.

Степан повернул голову, перед ним стоял английский купец Джон Браун.

– Я слушаю.

– Хочу уверить вас, что мы, англичане, не хотели смерти вашей жены и очень сожалеем о том, что случилось. Наш кормщик не должен был стрелять. Господин Гурьев, мы понимаем ваше горе.

– Мы поговорим об этом, господин купец, когда вернемся в Холмогоры… Я верю вам, что вы не хотели смерти моей жены. А сейчас я устал.

Англичанин осторожно вернулся на свое место и стал тихо разговаривать со своим товарищем.

В маленькой низкой каморе тесно. Несколько узких, как гробы, кроватей, покрытых оленьими постелями, занимали почти все место. На камельке в котле что-то варилось.

Северный ветер принес холод и снег. Большие пушистые хлопья падали всю ночь. Проснувшись утром, мореходы не узнали своих кораблей. Но самое неприятное было другое: справа по носу показалась белая кромка подвижных льдов.

Степан Гурьев давно не спал. Взобравшись на мачту, он осматривал морские дали и старался угадать, изменится ли ветер.

К полудню льды подошли вплотную к кочам и окружили их со всех сторон. Теперь льдины, покрытые снегом, казались одинаковыми, и нельзя было отыскать на них снежницу с пресной водой. Вширь и вдаль раскинулись необъятные ледяные просторы. Вечером ветер снова изменился, он стал дуть от юго-запада. Льды сплотились еще больше и двинулись на северо-восток. Лед сжимало, то здесь, то там вырастали торосы.

Степан Гурьев надеялся, что еще могут произойти перемены в движении льдов, стоило лишь измениться ветру. Но на этот раз юго-западный ветер упорно дул несколько дней. Затертые льдом кочи все ближе и ближе подносило к острову Надежды.

На седьмой день утром Митрий Зюзя первым увидел невысокий, покрытый снегом берег. Ему никто не обрадовался. Остров стоял на пути движения льдов, и нужно было ждать сильных сжатий.

Ночью лед уперло в берег, льдины сошлись вплотную. В иных местах они стали наползать одна на другую, ломаться, подниматься стоймя.

Берег еще приблизился, до него осталось не больше двенадцати верст. На кочах все проснулись. Давление льда на борта усилилось, корпуса скрипели и содрогались.

Степан Гурьев приказал дружинникам малых кочей поднять свои корабли на лед: в этом он видел спасение. Нос коча «Аника и Семен» упирался в крепкую льдину. Дружинники быстро установили во льду ворот, под носом коча расчистили топорами и пешнями наклонную плоскость, удобную для подъема, привязали за мачту крепкий канат и завели его на ворот. Дружными усилиями удалось вытащить коч на льдину. Немало облегчили подъем полозья, встроенные в днище коча.

Митрию Зюзе поднять на льдину «Холмогоры» не удалось: коч был зажат между двух больших и крепких льдин, развернуть его было невозможно. На двух английских кочах попыток вытащить свои суда на лед не делали, слишком они были тяжелы. Мореходы с пешнями, топорами и баграми вышли защищать свои корабли. У каждого за спиной – кожаный мешок с запасом харчей и сменой чистого белья.

Давление льда с каждым часом усиливалось. Первой жертвой оказался коч «Холмогоры», зажатый между льдинами. Корпус его не выдержал, треснул, лед пополз кверху, заваливая корабль обломками. Мореходы дружно работали, стараясь ослабить нажим… Но все оказалось напрасным. Коч раздавило сдвинувшимися льдами и залило водой. Мореходы сошли на лед, не успев ничего спасти. Они перебрались на льдину, где стоял коч Степана Гурьева.

Два больших английских коча с крепкими корпусами держались весь день. К вечеру ветер немного изменил направление, и льдины яростно поползли на корабли, ломая деревянную обшивку. Мореходы пытались отстоять их. Они оттаскивали льдины баграми, рубили топорами и пешнями. Погибли корабли почти в одно время. Обшивка не выдержала и разошлась, образовались щели, и вода студеными потоками хлынула внутрь. Корабли медленно тонули.

Во время натиска льдов погиб молодой холмогорец Филя Кочетков. Его зашибло упавшей мачтой и завалило льдом. Все произошло очень быстро, и мореходы не успели его спасти. Остался неповрежденным большой карбас, стоявший на палубе коча: при сжатии его выбросило на лед.

Кучи бесформенных обломков чернели между льдинами. Люди копошились вокруг них, стараясь отыскать что-нибудь полезное.

Еще неделю дули ветры, прижимая льды к острову Надежды. Шел снег, держались небольшие морозы. Мореходы сбились возле коча «Аника и Семен». Приволокли сюда и уцелевший карбас. Около пятидесяти человек собралось на небольшой льдине. Вокруг льды, будто живые, все время находились в движении. Они ломались, скрипели, с шипеньем всползали друг на друга. То здесь, то там вырастали высокие холмы из ледяных обломков. От большой льдины, где стоял «Аника и Семен», сжатием обломило изрядный кусок, но льдина осталась несокрушимой.

К Степану Гурьеву, наблюдавшему на корме коча за бушевавшими льдами, подошел Митрий Зюзя.

– Ну как, Степан Елисеевич? – спросил он. – Что мыслишь?

– Одно спасение – на остров добираться. Там дом теплый, зиму проживем.

– А домой как с одним кочем?

– Разве не поместимся? Харчи только возьмем. Места хватит. Конечно, тяжеленько придется. Не об том я думаю – перезимовать надо. Харчи готовить. Старуха-цинга не пришла бы в гости.

– Оружие осталось ли у нас?

– Пищали есть, и зелье, и свинец. Оленей бы захватить, пока не ушли с острова. Напромыслить в запас.

– Моржовой кости бы поболе.

– Будем брать и моржовую кость.

– Агличане как зимовать будут?

– Хлипкий народ, уцелеют ли? Зима-то – она долгая.

– Хм… как пойдет дело. Бывает так, что и самых крепких с ног валит… Наши беломорские льды лучше. Слышно, как живут, треск, грохот. Здесь шипят по-змеиному. А Никольское устье? Бывал ты там, Степан Елисеевич? Летом кругом шиповник благоухает. В монастыре колокола названивают и хлебом печеным пахнет. Одним словом, русская земля.

Степан Гурьев вздохнул и ничего не ответил.

Предвидя тяжкие лишения и невзгоды, кормщик старался сохранить здоровье людей. Каждый день готовили горячую пищу, печь топили обломками погибших кочей. Мореходы разделились на две половины: одна спала на коче в теплой каморе, другая снаружи, укрываясь одеялами и парусиной. Каждую ночь люди менялись местами.

Степан Гурьев думал об одном: как с малыми потерями провести зиму на необитаемом острове. Наступал сентябрь, надеяться на скорое возвращение домой не приходилось. На десятый день ветер стих, и льды расползлись. Появились разводья, их делалось все больше и больше. Но мореходы выжидали, боясь потерять последний коч. Запасы харчей сильно поубавились – осталась меньшая половина.

Наконец пришло удобное время. Разводей стало много, они проглядывались до самого острова. Мореходы спустили со льдины свой коч и до острова Надежды шли под веслами. Позади поспешал уцелевший карбас. Степан Гурьев, посоветовавшись с кормщиками, решил идти к северной оконечности острова. Там остался годный для жилья просторный дом, поставленный летом.

Высадились мореходы на берег благополучно и сразу выволокли на песок свой единственный коч. Карбас завели до холодов в небольшой заливчик, образованный устьем реки.

Несколько дней готовили дом к зимовью. Проверили конопатку, закончили кровлю. Развалили выгородку, что соорудили для себя англичане. Построили по стенам широкие полати.

Дементий Денежкин со своими мореходами собирали плавник. Бревна пилили, рубили и дрова складывали в поленницы. Баня была готова. Мореходы решили пристроить к избе просторные сени, благо плавника на берегу было достаточно.

Лучшие охотники добывали оленей, и вся артель кормилась свежим душистым мясом. Ловили рыбу в озерах. Два морехода вываривали соль из морской воды, чтобы впрок заготовить и рыбу и оленье мясо. Богдан Лучков оказался скорняком и принялся выделывать оленьи шкуры. Нашлись и хорошие бондари среди мореходов. Они обещали к зиме сделать десятка два больших бочек. А старик Семен Юшков взялся заготовить особую траву, произраставшую кое-где на острове. Поморы знали, что трава эта излечивает цингу, самую страшную болезнь на зимовке.

Словом, когда много народа, дела идут быстро и весело. Но Степан Гурьев понимал, сколько нужно заготовить съестного в запас на такую ораву людей.

Прошло несколько дней, жизнь понемногу входила в привычное русло. Степан Гурьев объявил, что артель может промышлять для себя, а не для хозяина. Все, что добудут мореходы на острове, пойдет в общий котел и будет разделено по паям, кто сколько заслужил. Промысел можно оставить на острове, а в следующие годы прийти за ним на лодье или коче.

Снова наступили солнечные дни. Потянули южные ветры. Снег, выпавший на острове во время неудачного похода, растаял. Плавучий лед исчез и притаился где-то далеко на севере. Море сделалось тихим и гладким, как шелк. Часто приходили туманы. Они окутывали остров плотным, непроницаемым покрывалом. В двух шагах ничего не видно. Туман глушил и звуки. Мореходы боялись выходить из дома. Можно столкнуться с медведем и попасть к нему в лапы. И заблудиться в тумане легко, погибнешь, блуждая около дома.

Дни быстро уменьшались, надвигалось темное время.

Степан Гурьев сидел у берега на куче плавника и, задумавшись, смотрел на бескрайние морские просторы. Над головой резко вскрикивали чайки. Шел прилив, тихо всплескивалось море, приближаясь к ногам Степана. Шум моря убаюкивал. Сквозь дрему Степан услышал чьи-то шаги по скрипящей осыпающейся гальке. Он поднял голову и увидел братьев Мясных.

Никандр после убийства жены Степана Анфисы был жестоко избит мореходами и едва выжил. Сейчас он ходил, тяжело дыша, опираясь на палку, как старик. Вместо левого газа кровавилась рана.

– Степан Елисеевич, – сказал Фома, – что мыслишь с нами делать?

– Твой брат убил Анфису, – тяжело вздохнул Степан, – и должен ответить по закону. А кроме того, вы оба виноваты в том, что привели сюда аглицких купцов.

– Хочешь отомстить за жену?

– Если бы хотел отомстить, вас давно не было бы на свете. По одному слову моему…

– Знаем, – спокойно продолжал Фома Мясной, – нас бы разорвали твои люди. Но ведь жена убита без умысла. Мы с братом не желали ее смерти.

– Это правда, – усмехнулся Степан, – вы хотели убить меня.

– Я бы мог сказать, что спутал твою жену с каким-либо зверем, но не хочу лживить. Да, мы хотели убить тебя. Ты мешал нам.

– А сейчас что вы хотите?

– Отпусти нас.

– Отпустить вас в тундру на смерть?

– Не сейчас, Степан Елисеевич. Перезимуем мы вместе, а кончится зима, брат поправится, и мы уйдем, – Фома Мясной махнул рукой на восток, – уйдем, и ты о нас больше не услышишь.

Оба брата внимательно следили за Степаном. Гурьев понимал, что Фома Мясной говорит правду. Они не хотели убивать Анфису. Если бы братья Мясные ошиблись один раз в жизни, Степан мог бы пощадить их. Но бесчестные дела пустозерцев стали известны приказчику Строгановых. Мясные не останавливались перед убийством и ограблением. Никандр был особенно страшным человеком, он лишил жизни семерых русских промышленников и многих самоедов. На северо-востоке его звали «бешеным волком». Фома был не лучше. От местных властей Мясные откупались крупными взятками.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю