Текст книги "Водяной (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Моя стихия! Вода – это основа жизни, между прочим.

Я нажал на педали, и велосипед, легкомысленно поскрипывая, покатил меня вглубь поселка Колдухин – навстречу его тайнам, его сектантам и его мёртвым домам.

* * *

Развозка почты в Колдухине была сродни медитации.

Скрипучий «Урал» катился по едва-едва асфальтированной улице, которая легко превращалась в укатанную грунтовку, кое-где изобиловавшую дырками словно от миномётного обстрела.

Мир для меня, молодого почтальона в это время сужался до этого нехитрого ритуала. Брезентовая сумка тяжело оттягивала плечо, пахла старой кожей и типографской краской. Я крутил педали, и новое тело радовалось движению, а древняя душа наблюдала и привыкала к местности.

Мне ещё предстояло решить, останусь ли я тут, как от меня хотел волчок или плюну и перееду. Так-то волчок мне не начальник, а только бессловесный советчик. Могу послушать, могу и проигнорировать.

Местные жители, по большей части, были копиями Марии Антоновны разной степени сохранности. Старушки. Они выходили на стук в калитку, забирали газету или письмо, внимательно меня разглядывали, задавали стандартный набор вопросов: «Чей будешь?», «Откуда такой взялся?», «Надолго ли к нам?». Я отвечал кратко и туманно, что было вполне в духе деревенского этикета – чужак должен быть загадочным, чтобы было что обсудить на лавочках.

Одна из них, баба Нюра, сухонькая, хитренькая, похожая на печёное яблоко, вцепилась в меня мёртвой хваткой. Затащила в дом, пахнущий свежим хлебом и валерьянкой, и не отпустила, пока я не съел тарелку наваристого борща, от которого шёл такой пар, что запотели стекла на кухне. Она смотрела, как я ем, подперев щёку кулачком, и её выцветшие глаза светились каким-то тихим, всепрощающим светом.

В этом взгляде была вся соль земли, вся мудрость поколений, видевших и голод, и войну, и разруху, и редкие проблески счастья. Я ел её борщ и чувствовал, как эта простая, честная еда заземляет меня, привязывает к этому месту сильнее, чем любые документы и прописки.

Пожалуй, баба Нюра даже в своём возрасте способна найти путь к сердцу мужчины. Её борщ был произведением кулинарных искусств. Настоящий шедевр вкуса.

Но, объезжая петляющие улочки, знакомясь с географией и демографией вымирающего села, я не мог отделаться от навязчивой мысли. Сектанты. Это слово, брошенное Марией Антоновной, впилось в мозг, как заноза.

В моей долгой жизни я повидал немало культов и сект. Большинство из них были безобидными сборищами чудаков, ищущих простой ответ на сложные вопросы.

Но некоторые… некоторые искали тайных знаний, находили их и как правило использовали, чтобы сотворить всякую непотребную хрень, что-то противозаконное или попытаться захватить власть над миром.

Но на кой хрен всяких придуркам власть над миром? Что вообще делать с этой властью, стесняюсь спросить?

Такие люди были похожи на детей, нашедших на поле боя заряженный гранатомёт. Они не понимали, что держат в руках, но очень хотели нажать на спуск.

Глава 9. Колдухинское гостеприимство

В годы Российский империи существовала инквизиция, она не жгла ведьм, во всяком случае, не особо активно. Зато гоняла магических сущностей и тех, кто на них покушался. Всем раздавала на орехи. Всяких искателей тайн и сектантов они тоже к ногтю прижимали.

Революция инквизицию, как явление буржуазное и с иностранным влиянием, прогнала.

В моменте возник вакуум власти. Плюс Гражданская война и бардак.

При Сталине функцию контроля нечисти, которая и так забилась во все щели и не отсвечивала (если вы думаете, что расстрел или двадцать лет лагерей не пугают двоедушника, то вы сильно заблуждаетесь), поручили МГБ, а потом КГБ. Именно на это я толсто намекал тем двоим, но они мои словесные выпады никак не прокомментировали.

То есть, по факту я не знал, понимают ли они, что я двоедушник или нет? Тут материя тонкая, потому что существовало правило «маскарада», принцип маскировки, святая (и наказуемая за нарушение) обязанность сохранять тайну своей природы. Ни в коем случае не разглашать её перед простыми людьми даже при угрозе собственной жизни.

А потому как понять, простые они люди, посвящённые ли они?

При Ельцине КГБ распустили, как итальянский костюм на тряпки, его поделили на разные органы и подразделения: ФСО, СВР, Контрразведка, ФСБ, ПВ.

Органы ждали долгие и не особенно полезные разделения и слияния, преобразования и реформы, как правило продиктованные внутренней борьбой за власть. Но куда делось или во что преобразовалось «восьмое управление», которое занималось нами, не-людьми? Двоедушникам про такое никто не сказал. Не было у нас официального органа или способа нас уведомить. В газете никто объявление не печатал.

В принципе, я так и готов жить, в святом неведении, не больно-то мне оно и надо.

С другой стороны, если какие-то придурки хотят стать колдунами и сверхсуществами, причём не абы где, а тут в Колдухине, куда жаловаться?

Почта была почти вся роздана. Наконец-то вышло солнце, стало ощутимо теплее, словно и не было никакой утренней промозглости. Видимо кто-то сверху помиловал жителей краснодарского края и решил продлить подписку на летнее тепло. Я выехал на окраину и увидел то, что искал, самую высокую точку в округе. Небольшой пригорок, на котором виднелись руины. Когда-то здесь стояла церковь, но теперь от неё остался лишь побитый остов. Мощные кирпичные стены, изъеденные временем и ветром, щербатые, как челюсти старика со следами ударов.

Баба Нюра говорила, что когда тут были бои, возле церкви стояла наша артбатарея, так немцы её там накрыли контрбатарейной борьбой, чего ни батарея не перенесла, ни церквушка.

Теперь этот избитый ударами остов, да таящая человеческая память – всё, что осталось.

Я прислонил велосипед к остаткам стены и полез наверх. Кирпичи были холодными и шершавыми, пальцы цеплялись за неровности. Я без труда забрался на широкую кирпичную стену и встал во весь рост. Ветер тут же ударил в лицо, принеся с собой запах воды и мокрой земли.

С высоты посёлок лежал как на ладони. Вот основная часть, с почтой, администрацией и десятком жилых домов. В стороне пара хуторов, по три-четыре двора, уже почти слившихся с лесом. Дом Культуры, который я отсюда отлично видел, был пуст и заброшен. Окна заколочены, крыша покрыта рисунками ржавчины. Центр местной цивилизации пал.

А за озером, на другом берегу, раскинулось то самое серое пятно. Кирпичный завод. Отсюда он выглядел как мёртвый город, брошенное поселение из постапокалиптического фильма. Развалины цехов, остовы каких-то конструкций, трубы, устремлённые в серое небо, как пальцы утопленника.

А ведь когда-то этот завод был сердцем Колдухина. Он давал сотни рабочих мест, он создавал то, что сейчас модно называть «экономической активностью». Вокруг него кипела жизнь. Были совхозные сады, чьи остатки я видел по дороге. Был виноградник, от которого остались лишь гнилые столбы. Были поля, которые и теперь возделывают, но делает это техника из других сёл. А иные и просто заросли бурьяном.

Тут раньше явно буйным цветом цвела жизнь.

А что сейчас? Даже отсюда завод – это мрачное, депрессивное место. Артефакт эпохе, которая ушла в небытие, оставив только мрачные памятники самой себе.

Но ведь завод не совсем брошенный. Там, в его гниющих внутренностях, как клопы в старом диване, завелись сектанты. Почему? Почему именно здесь? И двоедушник этот в кустах… И странные выстрелы … В жизни ведь не бывает случайностей. Всё взаимосвязано. Каждое событие – это ниточка, которая тянется к другим, сплетаясь в единый узор. И я чувствовал, что стою прямо в центре этого узора, только пока не вижу его целиком. Дурак ли я?

Ладно. Хватит думать. Думать можно вечно. Нужно что-то делать. Понемногу менять ситуацию.

Я спрыгнул со стены, легко приземлившись на влажную траву. Сел на велосипед, и его колеса заскрипели, увозя меня прочь от руин. Предпоследнее письмо в сумке, налоговое уведомление на имя некой Тамары, вело меня на крошечную, оторванную от остального посёлка, улицу с ироничным названием Желанная. Она находилась на отшибе, за замусоренной, заросшей посадкой, отделявшей её от остального села.

Продравшись по тропинке через кусты, я выехал на поляну. Посреди неё чернел фундамент сгоревшего дома. По сути тут начиналась улица, вернее она когда-то начиналась, а теперь дома нет.

На этом фундаменте сидела компания. Четверо молодых парней и одна девушка. Они курили, лениво переговаривались, и от них за версту несло скукой и какой-то бесприютной агрессией.

Увидев меня, они оживились.

– О, зырь, почтальон новый! – крикнул один из них, самый высокий и жилистый.

Они встали мне навстречу. Я остановился, не слезая с велосипеда.

– Здорово, почтальон. Давай представляться друг другу, – сказал высокий. – Я Виктор. А это Фазан.

Фазан, коренастый парень с бычьей шеей, плотоядно ухмыльнулся. В их глазах не было мысли. Они были пустыми, стеклянными. Шальными.

– Мы играем, – продолжил Виктор. – Хотим с новым человеком познакомиться поближе.

И в следующую секунду «знакомство» началось. Фазан шагнул вперед и намертво вцепился в руль моего велосипеда. Одновременно Виктор метнулся сбоку, пытаясь сорвать у меня с плеча сумку с почтой.

Все произошло за доли секунды. Моё тело напряглось и налилось силой.

Двоедушник заведомо сильнее в несколько раз обычного человека, запас здоровья тоже повышен, но он далеко не всесилен.

Однако теперь Берендей дал мне возможность перезапустить свою судьбу и заполучить сильное и здоровое тело, которое к тому же было весьма функциональным.

Я не стал вырывать руль или бороться за сумку. Я просто спрыгнул с велосипеда в сторону.

Я сделал резкий подсекающий удар, который, как удар бича, пришелся Виктору под самые лодыжки. Он не ожидал этого. Он летел за сумкой, и вся его инерция была направлена вперёд. Моя подсечка лишь усилила и направила его полёт. Вследствие чего он ускоренно начал двигаться в направлении своего движения, а под действием силы тяжести – ещё и лицом вниз, в сырую землю.

Я сразу же развернулся к Фазану, который всё ещё крепко, но глупо сжимал руль уже никому не нужного велосипеда. И ударил его. Не в полную силу, конечно. Я же не хотел его убивать. Просто короткий, точный удар кулаком ему в лоб, в точку между бровей. Удар получился как по пустому бочонку. Глаза Фазана удивлённо расширились, а потом закатились. Он тихо обмяк и мешком с картошкой повалился на землю.

Оставшиеся двое членов развесёлой компании на секунду замерли в ступоре. А потом, с яростными криками, бросились на меня:

– Ты че, урод?! Ты за что наших друзей побил?!

Один из них, самый мелкий, кинулся и попытался схватить меня за куртку. Я перехватил его запястье. Его пальцы были тонкими, но сильными как у хищной птицы.

Сила силой, но он был легковесным, а я в своём нынешнем теле довольно крупным парнем. Я дёрнул его на себя, одновременно разворачиваясь и дёргая в сторону.

Его тело легко перелетело через моё плечо и с глухим стуком впечаталось в землю. Бросок. Я лишь добавил к этому свою нечеловеческую скорость и силу. Получилось эффективно. Я даже успел немного порадоваться.

Последний противник оказался умнее. Он не стал подходить близко. Он отскочил к руинам, схватил обломок кирпича и швырнул в меня. Я легко уклонился. Полетел второй кирпич. Я снова ушёл с линии атаки. Парень явно нервничал. Он потянулся за третьим, и в этот момент я сократил дистанцию. Один шаг, второй. Он только успел поднять глаза, полные животного страха. Я нанёс ему такой же короткий удар в лоб, как и Фазану. С первого раза и нокаут.

Всё было кончено. Четыре тела в разных позах были разбросаны вокруг меня. В воздухе повисла тишина, которую нарушали лишь чьи-то всхлипывания.

Девушка. Я и забыл про неё. Она стояла у фундамента и плакала в бессилии.

– Ты… ты… ты зачем моих друзей убил? – пролепетала она. – Они у меня хорошие… Особенно Славик…

Я подошёл ближе.

– Хорошие и миролюбивые, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. – Ты не кричи. Живы они, просто устали, отдыхают. Они же сказали, что играют? Вот я с ними и поиграл. Или ты считаешь, что я был не прав?

Она подняла на меня заплаканные глаза. Посмотрела на меня, потом на своих «хороших» друзей. И потупилась.

– Извини… Ты прав, ты защищался. Я не знаю, что на них нашло. Это все… соль.

Катиноны, мефедрон, соль. Я хоть и старый (до недавнего времени), но слышал об этой дряни. Дешёвый, но мощный наркотик, популярный среди не особо умных сограждан. А ещё он сжигает этим самым согражданам жизнь.

– Только не сообщай участковой Беккер, – торопливо добавила она. – Она их снова на пять суток закроет. У нас… у нас не принято сообщать в случае драк. Это не по-пацански!

– Я уже разобрался с ними по-пацански, – кивнул я.

Подошёл к ней вплотную. Заглянул ей в глаза, чуть глубже, чем позволяют правила человеческого приличия. Я не был сильным магом-гипнотизёром, это не моя стихия. Но напуганную и растерянную человеческую девчонку я мог продавить. Я чуть-чуть сгустил свою волю, направляя её прямо ей в сознание.

– Откуда вы берёте соль?

Ее зрачки на мгновение расширились. Она ответила механически, безвольно:

– Из райцентра… приезжает пацан один… цыган, Баро… он и привозит. Мы покупаем…

– Понятно, – я отпустил её сознание. Она моргнула, словно очнувшись. – Ладно.

Я вздохнул и пошёл приводить в чувство эту компанию. Без всякого колдовства. Тех, кто был в сознании, я просто поднял, отряхнул. Тех, кого вырубил, похлопал по щекам. Виктор и тот, кого я бросил через бедро, пришли в себя первыми. Они смотрели на меня с недоумением и страхом. Последним я растолкал Фазана.

Когда они все сидели на земле, потирая ушибленные места, я громко и от всей своей двойной души рассмеялся. Не зло, а весело, как смеются над нелепой шуткой.

Слегка побитые парни были сконфужены. У них треснул шаблон. Их, грозу посёлка, раскидал какой-то дредастый почтальон, а теперь ещё и смеётся над ними.

– Ну вы, парни, даете, – сказал я, отсмеявшись. – Любители шуток. Что, хорошо поиграли? Вам понравилось?

Виктор, которые вероятнее всего был их вожаком, поднял на меня тяжёлый взгляд. В нем уже не было дури, только удивление и что-то похожее на уважение.

– Ты… крутой парень оказался, почтальон, – прохрипел он. И добавил, с трудом выдавив из себя: – Извини. Попутали, были не правы.

– Да брось, какие проблемы, – легко согласился я. – Меня Вадим зовут, кстати. И второе «кстати» – с сегодняшнего дня мы начинаем жить без наркотиков. Мы – это включая меня и вас. Не люблю я это дело. Понятно я мысль выражаю?

Они молча переглянулись и кивнули. Спорить со мной им почему-то больше не хотелось.

– А пока, подскажите мне. Я тут налоговое уведомление везу Тамаре. Знаете её и где она?

– Знаем, – мотнул головой Виктор. – Тамарка дальше живёт, последний дом по Желанной. Но ты не напрягайся, Вадим, её дома нет. Они с дочками в администрацию двинула, что-то там по субсидиям узнавать. Так что дома никого нет.

– Ладно. Тогда попозже ей занесу. А вы, как проветритесь от дури, заходите. Потрещим. Всё, пока. Будем знакомы.

Я поднял свой велосипед, закинул на плечо сумку и, не оглядываясь, поехал прочь, оставляя за спиной притихшую и задумчивую компанию.

Работа была закончена. Последнее, кроме налогового уведомления, письмо, адресованное какой-то давно почившей старушке, так и осталось в сумке, Мария Антоновна разберётся.

Солнце перевалило за горизонт, но до вечера было ещё далеко.

Вместо того, чтобы сразу ехать домой и обустраивать свой быт, я решил немного покататься и проехаться вдоль кромки леса. В конце концов, я тут веду профилактику потребления наркотиков, нужно проверить молодую голову.

Старенький «Урал» поскрипывал, но послушно катил по тропинке. Воздух был чистым, пах прелой листвой и грибами. Эта тишина, это умиротворение были обманчивы.

Под тонкой плёнкой красивой и нормальной реальности здесь бурлил мутный, тёмный бульон местных страстей, в том числе магического характера.

И подтверждение этого ощущения не заставило себя ждать. На выезде из лесополосы, метрах в ста от меня, я увидел женщину и трёх девочек-подростков. Они стояли у обочины и просто смотрели в мою сторону. Не махали, не пытались подойти. Просто стояли и смотрели. Ежу понятно, что это не случайность. В их неподвижности была невысказанная хищная сосредоточенность.

Я узнал её, хотя и никогда не видел. Это определённо была Тамара. Чёрная вдова, о которой говорила Мария Антоновна. А рядом с ней – её потомство.

Я сделал вид, что не заметил их, и свернул на свою улицу Озёрную.

Боковым зрением я видел, что они тронулись с места и пошли следом, сохраняя дистанцию. Не бежали, не прятались. Шли открыто, демонстративно.

Я заехал во двор, бросил велосипед у крыльца и вошёл в дом. Закрывать дверь не стал. Внутри всё ещё пахло сыростью и тленом, но с моими первыми попытками сделать ремонт ощущения от дома уже начали меняться.

Я ждал.

Почти сразу же мир за окном начал меняться. От озера пополз туман. Не обычная вечерняя дымка, а нечто основательное, молочно-белое, живое, плотное, непрозрачное.

Необычно для середины дня, но если в деле участвует водяной, всё что касается воды, возможно.

Туман родился сразу плотным и потому катился по земле беззвучным валом, как густая пена, пожирая цвета и звуки. Через пару минут мой дом оказался посреди туманного моря, отсечённый от всего остального мира белой пеленой.

Туман много чем хорош.

Калитка тихо скрипнула. Я вышел на крыльцо. Они уже стояли посреди заросшего травой огорода, Тамара и её три дочери. Туман клубился вокруг них, делая их похожими на призраков.

Тамара была красива, той зрелой, хищной красотой, от которой у мужчин слабеют колени и отключается мозг. Длинные тёмные волосы, большие, колдовские глаза, точёная фигура. Её дочери были её бледными, но уже многообещающими копиями.

– У тебя ко мне письмо, почтальон, – сказала Тамара. Голос у неё был низкий, грудной, обволакивающий. – Баба Маша сказала. А ещё она сказала, что ты уехал почту развозить.

Она сделала шаг вперёд.

– А ещё я чую, что ты двоедушник.

Я мрачно улыбнулся. Ну вот, получается, что маски сброшены?

Двоедушники умеют скрывать свою суть даже друг от друга, это основа выживания в мире людей. Чем меньше людей и не-людей знает кто ты, тем спокойнее. Но если она смогла меня распознать так легко, значит, она не просто чувствует, она знает. Знает, не ошибается и это означает, она тоже из наших, из двоедушников.

У двоедушников нет исчерпывающей классификации. Большинство вообще – оборотни. Но она оборотнем наверняка не была, тут что-то иное. Мне кажется, я сейчас это выясню.

– Ты Тамара, – сказал я. Это был не вопрос, а утверждение.

– Меньше слов, касатик, – она улыбнулась, но глаза её остались холодными. – Ты зря сюда приехал. Колдухин – это моё место. Моё и моих девочек. Мне тут посторонние не нужны. Забрался в чужие охотничьи угодья – пеняй на себя.

Сказав это, она начала петь.

Это была не человеческая песня. В ней не было слов, только мелодия. Протяжная, тоскливая, она проникала под кожу, в обход разума, прямо в душу. Эту песню подхватили и её дочери, сплетая свои тонкие голоса в единый, завораживающий хор. Вокализ, но всё равно каким-то неведомым образом рассказывала о потерях, об одиночестве, о несбывшихся надеждах, о женской доле.

Мелодия брала за душу, выворачивала её наизнанку, заставляла сопереживать этой женщине, жалеть её, хотеть обнять и утешить. А потом, когда душа была раскрыта и беззащитна, песня стала меняться. В ней появлялись ноты обещания, призыва, что-то про забвение, покой, удовольствие неземного блаженства в объятиях той, что так страдала. Это была могущественная женская магия, древняя, как мир. Магия сирен, магия русалок, магия тех, кто заманивал мужчин на рифы в Эгейском море во времена Персея, чтобы погубить.

Я сделал вид, что магия действует на меня. Я замер, лицо моё изобразило смятение, потом тоску, потом восхищение.

И судя по их реакции, они мне поверили.

Глава 10. Вода стихия неторопливости и силы

Я смотрел на Тамару так, как должен был смотреть мужчина, чью волю только что сломали. А сам, тем временем, медленно, шаг за шагом, начал пятиться. Спиной вперёд, через заросший бурьяном огород, к краю огорода, который упирался прямо в озеро.

А они пошли за мной. Тамара впереди, её дочери – чуть по бокам. Они не переставали петь, и их голоса становились всё громче, всё настойчивее в этом плотном, как вата, тумане.

Я дошёл до самой кромки воды. Камыши шуршали вокруг меня. Я остановился, изображая на лице притворный ужас, как будто боролся сам с собой, не желая идти дальше, в холодную, тёмную воду.

Тамара приближалась. Сейчас она была невероятно красива. От нее исходила аура власти, женственности, притягательности и смертельной опасности. Роковая женщина в самом прямом смысле этого слова. Она подошла ко мне в упор, так близко, что я чувствовал её дыхание.

Она перестала петь, постепенно умолкли и её дочери, но песня словно продолжала висеть в воздухе и резонировать где-то по закоулкам мозга. А она хороша, мощно действует.

Тамара улыбнулась. А потом её улыбка начала меняться. Губы растянулись шире, обнажая дёсны, а зубы… зубы заострились, превращаясь в тонкие, клиновидные иглы, как у глубоководной рыбы.

– Вот ты и допрыгался, касатик, – прошипела она, и её голос потерял всю свою бархатистость, стал скрипучим, неприятным, а глаза чёрными, как тьма смертельно опасной глубины. – Полиция тебя подозревает, что это ты тех богатеньких у озера пострелял. А мне ты просто мешаешь. В моей-то деревеньке-посёлочке. Зачем приехал? Тоже, поди, колдун-камень искать? Зря ты это, зря. Я тебя сейчас «выпью», а труп твой утром из озера выловят. Решат, что ты, как и Стёпка, утонул по пьяни. Следы укуса я магией прикрою, я это умею…

– …Потому что ты – Кикимора, – закончил я за неё.

Она на мгновение замерла.

А я отступил ещё на пару шагов, заходя в воду по щиколотку. Дочери Тамары, перестав петь, подобрались ближе, и их лица тоже начали меняться. Кожа стала серовато-зелёной, глаза увеличились и стали совершенно чёрными, без белков и зрачков. Они облизывали свои острые зубы, переставая быть похожими на человеческих девушек и становясь теми, кем были на самом деле – молодыми, голодными монстрами.

Я отступил ещё на шаг. Вода вокруг моих ног была холодной. Я поднял руки, словно сдаваясь.

И в этот момент вода ожила.

Она поднялась вокруг Тамары и её дочерей четырьмя столбами, которые тут же изогнулись, превращаясь в тугие жгуты. Водяные тиски сомкнулись вокруг них, пригвоздив к месту, сжимая с непреодолимой силой. Вода, обычно податливая и текучая, напряглась в жутком давлении, как на морской глубине и сделалась мутной, прочной и совершенно недружелюбной.

– Как?! – взвизгнула Тамара, теряя остатки человеческого облика. – Кто ты такой?!

– Это первый вопрос, который надо было задавать, – спокойно ответил я, сделав пару движений и оказываясь на поверхности воды, становясь на ней ногами как на бетонном полу. – Кто я такой?

Она извивалась в водяных путах, её дочери шипели и щелкали зубами, но вода держала их крепко.

– Кикиморы… Казалось бы, вы – существа, порождённые водой. Водная стихия, речные и болотные духи. Вода не может вас убить, по общему правилу, за одним-единственным исключением… Если я…

– Если ты – Водяной! – прошипела Тамара-Кикимора, и в её чёрных глазах вспыхнул первобытный ужас.

– Да. Я Водяной, ты кикимора. И как ни крути, ты существо на два порядка слабее меня. Ты знаешь, даже если я первый водяной в твоей жизни, что моему приказу вода убьёт кого угодно. Парадокс, не правда ли? Вода дарует жизнь, и она же её отнимает. А здешняя вода… она ещё и болеет. Скажи-ка мне, подруга, почему она болеет?

– Я не знаю! – извивалась Тамара. – Мне плевать! Отпусти нас, урод!

– С чего это вдруг? – я стоял совершенно расслабленно. – Ты плохо себя вела, кикимора. Ты убила как минимум троих своих мужей.

– Неправда! – закричала она, но её крик утонул в тумане, который теперь был моим туманом, удерживающим любой звук. – Моего первого мужа, Сашку, я любила! Но он упился до смерти, да ещё и проделал это, находясь у любовницы своей, стервец! А я не знала… Дура!

– И ты решила на других мужиках отыграться? – мрачно спросил я. – Рожала дочерей, мужиков «выпивала». Класс. Мать года.

– Да кто ты такой, чтобы осуждать меня?!

– Я – Водяной, – просто ответил я.

– Какое тебе дело до людишек, дух воды?!

– Мне есть до них дело. Я не питаюсь ими, в отличие от тебя. Я живу среди них. И я не гажу там, где живу.

Я замолчал.

– Так ты убьёшь меня? Пожалей хотя бы дочерей! Они же ещё дети!

– Которые были готовы меня прикончить… Ладно, отвечая на прямо поставленный вопрос, пока что – не убью. Я здесь всего пару дней. Я воплощение стихии воды, верно? А вода – это основательность и неспешность. Так что я всё взвешу и решу, как поступить. Стихия воздуха удавила бы вас сразу. Поэтому… Ты, не молчи, говори.

– Что тебе сказать? – прошипела она.

– Для начала, признаёшь ли ты, кикимора Тамара, моё старшинство, или будем силой меряться?

Предложение померяться силами было сродни предложения БелАЗа померяться грузоподъемностью с ГАЗелькой. Тот факт, что они буквально задыхались под напором водяных щупалец, говорил сам за себя.

– Мне больше двухсот лет! – отчаянно прокричала Тамара.

– А мне больше тысячи. Есть ещё что сказать?

Она замолчала, потом покорно склонила голову:

– Признаю, Водяной… От имени себя и своих дочерей отныне и впредь признаю твою власть, силу и старшинство. Мы в твоей власти, чужак.

– Хорошо. Скажи-ка, а есть ещё двоедушники в поселке?

– Есть… Кузька. Но он того… полоумный. Дурачок местный.

– Ээээ. Как это? Дурачок и двоедушник?

– Ну да, – сжав зубы, выдала Тамара. – Дурачок. Не знаю, как так вышло.

– Кто он? Какой двоедушник?

– Вроде домовой. Старый совсем, давно тут живёт.

– А почему он с ума сошёл?

– Я не знаю. Это ещё до меня было. Я сюда двадцать лет назад приехала. Колдун-камень искала. Думала обрести могущество, стать хозяйкой этих мест. Но так и не нашла. Наверное, сказки всё это.

– А что про перестрелку вчерашнюю что знаешь? Видела что-то?

– Не видела я перестрелку. В школе была, у моих девок проблемы опять. Одни они у меня, сиротинушки, без отца растут. Помог бы кто…

– Ладно. Иди. Ты иди и они пусть уходят. И на глаза мне не попадайся, я не решил, как с тобой поступить.

– Не переживай, Водяной, не попадусь, больно надо, – проворчала она. – А скоро в моей жизни вообще всё изменится, и мы с девками уедем отсюда, с ветерком!

Я мысленно щёлкнул пальцами. Водяные путы распались, шумно опав в озеро. Тамара и её дочери, не веря своему счастью, бросились бежать прочь, шлепая по воде, и через секунду растворились в тумане.

– Эй! – крикнул я им вслед. – Вы хотя бы налоговое уведомление заберите!

Но они уже не слышали.

Я постоял ещё немного на поверхности озера, глядя в туман. Всё изменится? Что она имела в виду? Вопросов становилось всё больше.

Я вернулся на берег. Спустя какое-то время туман, такой же плотный и неестественный, как и при его появлении, начал рассеиваться, таять, ветер растаскивал его по округе. Вечер снова стал обычным осенним вечером.

Почти.

Туман рассеялся, оставив после себя мокрую траву и ощущение промозглой чистоты.

Но в моей голове туман, наоборот, сгущался. С каждой новой информацией, с каждой встречей, клубок тайн этого места становился всё плотнее. Кикимора. Домовой. Сектанты. Колдун-камень. Пропавшие люди. Слишком много для одного умирающего посёлка.

Чтобы не сойти с ума от мыслей, я решил заняться физическим трудом. Новое тело моё, именуемое Вадимом Купаловым было молодым и сильным, оно требовало движения, а моя древняя сущность нуждалась в чём-то простом и понятном, чтобы заземлиться, чтобы не раствориться в этом вязком болоте загадок.

Перед домом был огородик, заросший вьюном и низкорослой травой. Заборчик – штакетник был по границе этого переднего огородика.

Около самого дома небольшое пространство условного двора, всё ещё захламлённое, потом шёл основной огород, на котором сорняк вымахал двухметровым, как долбанные джунгли.

Двор и огород были живым памятником запустению.

Я заглянул в покосившийся сарай, пахнущий прелым сеном и мышиным помётом. В углу, среди ржавого хлама, отыскал кое-что подходящее.

Старая конная борона. Зубья её затупились и покрылись ржавчиной, но конструкция неубиваемая по прочности и готовая в работу хоть сейчас.

Коня, разумеется, не было. Да он и не нужен.

Я нашёл в сарае несколько мотков толстых тканных ремней, продел их в оглобли, сделал импровизированную упряжь и накинул её себе на плечи. Холодное дерево приятно давило на кожу сквозь куртку.

Я упёрся ногами в землю, напряг мышцы и потянул. Борона с шуршанием и скрежетом сдвинулась с места.

Выражение «на тебе пахать можно» заиграло новыми красками.

Я двинулся. Как вол, как бурлак, как безымянный конь, я тащил за собой эту ржавую железяку. Её зубья вгрызались в слежавшуюся, заросшую бурьяном землю, выворачивая на свет бледные корни сорняков и жирных дождевых червей. Это была тяжёлая, тупая, монотонная работа. И она была прекрасна. Я чувствовал, как напрягается каждый мускул, как пот стекает по спине. Я был не духом воды, не древним существом. Я был просто хозяином, который пашет свой огород. И в этой простоте было спасение. Каждый шаг, каждый вырванный с корнем сорняк был маленькой победой над хаосом и запустением.

Вспахав весь передний огород, я отцепил борону, взялся за мотыгу, слегка наточил её точилкой для косы и прошёлся, вырубая особо упорные сорняки, которые не смогла вывернуть борона.

Вообще это не столь важно, сейчас же осень, просто надо придать участку ухоженный вид и побороть запустение.

По границам огорода нахально торчал тот сорняк, с которым борона заведомо бы не справилась. То же самое оставалось с громадиной заднего огорода, он оставался нетронутым.

Ладно, придумаю что-то и с ним.

Следующими на очереди были деревья. Старые яблони, росшие в саду, были запущены донельзя. Три четверти ветвей умерли и высохли. Сухие, больные ветви переплелись в уродливый клубок, закрывая свет молодым побегам. Я нашёл в том же сарае пилу. Полотно было ржавым, но заточка вполне приличная.

Вжик-вжик… Вжик-вжик… Пила пела свою заунывную песню, вгрызаясь в сухое дерево. Опилки, пахнущие горько и терпко, сыпались мне на ноги. Одна мёртвая ветка упала на землю, потом вторая, третья.

Кроны деревьев становились реже, в них появлялся воздух, свет. Я работал, полностью погрузившись в процесс, и почти не заметил, как за моей спиной кто-то появился.