Текст книги "Водяной (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Константин Паули
Водяной

Глава 1. Я умер

Начинался обычный сентябрьский день, серый и промозглый. Улица Ленина старой доброй Лобни за окном жила своей жизнью, гудела машинами, шуршала шинами по мокрому асфальту, кричала голосами детей. Я сидел у окна в продавленном кресле, укутав ноги пледом, и вместо телевизора смотрел на мельтешение машин в оконном стекле. В комнате пахло старыми книгами, пылью и, к сожалению, аптекой. Таков неизбежный аромат глубокой старости.

Вдруг тишину нарушил негромкий, но отчётливый стук-щелчок. Я повернул голову и с трудом сфокусировал зрение. Дверца старенького буфета из полированного советского ДСП, купленного ещё при Брежневе, приоткрылась. Из его тёмного нутра на протёртый паркет выкатилось что-то небольшое и светлое. Оно покатилось и, остановившись, завертелось вокруг своей оси. Быстро, уверенно, против всех законов физики.

Волчок.

Волчок сиял мягким голубовато-белым светом, притягивая взгляд и заставляя сердце забиться быстрее.

Я медленно, при этом непроизвольно издав кряхтящий звук, поднялся с кресла. Ноги слушались плохо, мышцы истончились, суставы ныли, напоминая о прожитом веке. Я сделал несколько шагов и, с трудом наклонившись, поднял предмет. Его вес ощущался удивительно тяжёлым для игрушки столь малого размера, пальцы едва удерживали его, чувствуя холод древней магии, пропитавшей каждый изгиб.

Волчок. Несколько тысяч лет назад шаманы далёких северных племён выточили его из кости сустава левой передней ноги мамонта, причём убитого их охотниками, а не найденного в вечной мерзлоте. Настолько он был древним.

Да, волчок был изготовлен в эпоху, когда мамонты ещё ходили по земле, а магия наполняла Землю. Главной магией древнего костяного артефакта была Её величество Судьба. Волчок был покрыт витиеватыми, резаными символами, которые не смог бы прочесть ни один современный лингвист. В этих символах была заключена сила, древняя, как мир. Он был плотным и прочным, как камень, и обладал собственным характером, словно живое существо.

Волчок никогда не падал сам и просто так. Он вообще ничего и никогда не делал просто так. И я держал его в бархатном мешочке в самом дальнем углу шкафа. Что-то заставило его пробудиться, толкнуло в полёт, закрутило, фокусируя на себе мой интерес. Зачем он привлёк моё внимание?

Догадка, холодная и острая, как игла, пронзила сознание.

Словно ответом на догадку в этот миг комната затихла, свет погас, оставив лишь тусклое мерцание уличных фонарей за окном. Я почувствовал лёгкое головокружение и слабость, ноги подкосились. Сквозняк снова проник сквозь щели окна, задвигав предметы, разбросанные по комнате. Затем мир замер, воздух застыл, дыхание остановилось. Пространство комнаты изменилось, раздвинулось и преобразовалось. Что-то коснулось моей руки, ледяные пальцы прошлись по коже, вызывая мурашки.

Через мгновение я понял, что нахожусь рядом с собственным телом, лежащим неподвижно на полу, и ощутил леденящий ужас. Холод охватывал душу, сознание отчаянно сопротивлялось происходящему. Но оно было беспомощным. Я видел, как моё тело раздвоилось. Одно, не вполне настоящее, стояло на полу и смотрело, а второе – лежало. И мне казалось, что лежащее тело лишилось подвижности, тепла и всякого признака жизни, стало равнодушным ко всему окружающему миру.

Лишачёв Спиридон Ильич, сто трёх лет от роду, ветеран Великой Отечественной, заслуженный пенсионер и постоянный клиент городского ревматолога, умер.

На полу в скрюченной позе лежало худое, измождённое тело в старой фланелевой рубашке и выцветших трениках, которые я носил дома. Лицо застыло в маске умиротворения и даже с признаками лёгкой улыбки, а выцветшие глаза были безжизненно закачены к потолку.

Как можно видеть собственный труп? Можно, если ты такой, как я. Если ты – двоедушник.

Я – двоедушник и я водяной.

Что есть двоедушник?

Когда-то, на заре времён, мир был другим. Людей было мало, а магии – в избытке. Она текла в реках, шептала в лесах, жила в каждом камне. Мир был населён созданиями, которых сейчас назвали бы «сказочными». Оборотни, лешие, русалки, домовые, мы, водяные… Мы не всегда были добры и не всегда жили в согласии, но были неотъемлемой частью этого мира. А потом люди стали заполнять мир. Их становилось всё больше. Они упорно и трудолюбиво строили свои города, вырубали леса, поворачивали реки вспять. Их прагматичный, упрямый, лишенный веры в чудеса мир плавно и неостановимо вытеснял мир магии. Она не могла исчезнуть, она пряталась, растворялась в гуле мегаполисов, пока не превратилась в сказки для детей и сюжеты для фэнтезийных романов.

Те, кто остался и есть двоедушники, магические существа, имеющие две души – человеческую и, магическую. Самыми распространёнными двоедушниками были оборотни. Если численность в несколько сотен существ в радиусе несколько сотен километров можно назвать «распространёнными».

У оборотней есть кланы, есть родня и плотное общение между собой. Тоже, кстати, не всегда мирное. А вот водяные между собой не знаются. Особенность образа жизни.

Я не похож на водяного из сказок и мультфильмов. У меня нет рыбьего хвоста и раздутого живота, волосы – не тина и водоросли, и я не пою жалостливых песенок о том, что мне летать охота. Хотя Анатолия Папанова, озвучившего того самого персонажа в советском мультфильме, я безмерно уважаю. В ноги бы поклонился. Великий был актёр. Человечище!

Я – нечто иное. Дух воды, привязанный к этому миру человеческой оболочкой.

И вот, эта моя очередная оболочка, которая прожила долгую и, смею надеяться, достойную жизнь, умерла.

Как только это произошло, а я не верю, что мой друг «волчок» не имеет к этому отношения, я «раздвоился». Одна моя часть, смертная, лежала на полу бездыханным грузом прожитых ста трёх лет. Другая, условно-вечная, мистическая, стояла рядом, сжимая в руке костяной волчок. Пока у меня не будет новой судьбы и жизни, моё тело – копия прежнего.

Внешне я тот же дед, но теперь меня практически никто не заметит, лишь самые внимательные или настроенные на сострадание, потому что для этого мира я аномалия, меня не должно быть. С практической точки зрения люди будут стараться не обращать на меня внимание, обходить, отводить взгляд, поворачивать голову в другую сторону. Как прохожий, которого вы не заметили и не вспомните уже через минуту.

Меня нет, вернее сказать, моя прошлая жизнь умерла.

Так и должно быть. Смерть – это чей-то конец и чьё-то начало, круг жизни и нарушителей этого правила быть не должно. Другое дело, что имелись и обходные пути.

На стене, над диваном, висел парадный китель Спиридона Ильича. Медали тускло поблескивали в свете люстры. В шкафу в рамочках – фотографии, на полках документы. Целая жизнь, полная событий, потерь и маленьких радостей, подошла к концу.

Я опустился к телу. Не было ни скорби, ни сожаления. Лишь уважение и лёгкая грусть, как при прощании со старым, верным домом. Я аккуратно выровнял тело, поправил руки, сложив их на груди. Застегнул верхнюю пуговицу на рубашке, одёрнул старенький свитер. Потом осторожно прикрыл веки, пряча остекленевший взгляд. На мгновение возникло желание подложить что-нибудь под голову, но я решил, что это лишнее. У медиков после такого возникнут закономерные вопросы.

Мой взгляд упал на громоздкий платяной шкаф. Я открыл его. На полке, где раньше лежало постельное белье, стояла небольшая спортивная сумка. Подарок от администрации города на очередной юбилей обороны Москвы. Зачем ветерану спортивная сумка? Логика чиновников была для меня загадкой, но сейчас она пришлась как нельзя кстати. Я поставил её на пол и отодвинул висевшие на вешалке пальто. За ними, в стене, была вмонтирована дверца старенького сейфа, купленного по случаю ещё в девяностые. Неспокойное было время. Ключ приклеен скотчем под днищем кухонного шкафа. Поворот ручки, и тяжёлая дверца со скрипом поддалась.

Внутри лежали две вещи: нотариальное завещание в файле и толстые пачки денег.

Так уж вышло, что детей и внуков у Спиридона Ильича не было. Не нажил.

Поэтому квартира и всё скромное имущество отходили дочке моей бывшей соседки. Светлане было около сорока, она одна тащила троих детей после развода с мужем-алкоголиком и ютилась в комнате в общежитии. Она была единственной, кто регулярно заглядывал ко мне, причём не по принуждению или по работе, а из искренней доброты. Она приносила продукты, стирала, помогала с уборкой, просто сидела и слушала мои старческие рассказы о прошлом.

Умерев, я мог сделать для неё и её шустрых детишек доброе дело. При мысли об этом моё лицо коснулась улыбка. Квартира в Лобне, трёшка на Ленина даст ей и её детям долгожданную жизненную «базу».

Рядом с завещанием лежали деньги. Я никогда не доверял банкам, а уж тем более новомодным инвестициям, рядом с которыми обитали и телефонные мошенники, которые периодически то и дело пытались «защитить» мои сбережения.

Я просто складывал сюда большую часть своей немаленькой ветеранской пенсии. Я вынул пачки и неспешно, по привычке, пересчитал. Девять с половиной миллионов. Я жил аскетично, а льготы и хорошая пенсия позволяли мне копить. Несколько тысяч рублей с мелочёвкой оставил в сейфе, чтобы у кого-нибудь не возникло вопросов, куда исчезли все деньги.

Тело моё умерло, а вот основные деньги понадобятся прямо сейчас, поэтому я уложил их в сумку и замотал в тот самый плед, которым недавно укрывал ноги.

Хотел было сунуть в сумку паспорт, СНИЛС и пенсионное, но вовремя опомнился. Они мне больше ни к чему. Спиридон Ильич-то мёртв. Завещание переложил на стол, сейф и прикрывающий его шкаф оставил открытыми, ключ в замке.

Я положил деньги в сумку, закинул две пары носков и просторных старомодных трусов, записную книжку и пошаркал к телефону. Старый дисковый аппарат, переживший несколько эпох. Пальцы – сухие и узловатые, поражённые старческим артритом, слушались плохо. Я с трудом набрал длинный, заученный наизусть номер, пару раз сбившись при наборе.

– Алло, да, ИП Берендей слушает, – ответил на том конце провода чуть протяжный, низкий бас.

– Это Водяной, – сказал я. – Мне нужны документы.

– Какие документы? По геодезии? Старичок, у меня большой загруз, давай в следующем месяце, а?

– Берендей, мне нужны новые документы, – я сделал ударение на слове «новые».

На том конце провода повисла пауза. Затем голос Берендея изменился, стал серьёзнее:

– А-а-а… Новые. Понял. Новые. Чего ворчишь и сразу не сказал? Сделаю, конечно.

– Сколько будет стоить? – заранее спросил я.

– Пять миллионов.

– Сколько? – я не удержался от возмущения. – Ну ты и жмот, Берендей. Совсем совесть потерял.

– Сам такой, – беззлобно пробасил он. – Не хочешь – не бери. Топай в любое болото, там и живи без паспорта сколько хочешь. Рекомендую Псковскую область, там сейчас экология и красота. Только поторопись, пока реку Пскову у Финского парка льдом не сковало.

– Ладно-ладно, не кипятись, – проворчал я.

Пять миллионов – это грабительская цена, но выбора у меня не было.

В этом мире полно людей, которые заплатят не то, что пять миллионов, а и пять миллиардов за новую жизнь, но Берендей работал только с двоедушниками и только с адекватными.

– Когда можно подъехать? – деловито спросил я.

– Да хоть сегодня! Только чтобы до закрытия успел, а то может лучше сразу на завтра договоримся?

– Я сегодня приеду, – мой старческий голос звучал хрипло и недовольно.

Положил трубку, не прощаясь. Мы оба не любили этих сантиментов.

Из шкафа я достал старенький спортивный костюм, который иногда надевал для утренних прогулок в парке. Последний писк моды девяносто седьмого года, с тех пор я его не обновлял. Накинул сверху демисезонную куртку.

В руке я всё ещё сжимал костяной волчок.

– Зачем ты позвал меня, приятель? – беззлобно спросил я его. – Не мог подождать до утра?

Волчок, разумеется, не ответил. Он вообще не умел говорить, и в этом была его сильная сторона. С ним невозможно было поспорить. Я спрятал его в бархатный мешочек. Целее будет.

Я обулся в свои старые, разношенные, но всё ещё надёжные неброские спортивные туфли. Затем снова использовал телефон.

– Скорая, – ответил быстрый и предельно серьёзный женский голос.

– Мужчина, сто три года, смерть, – коротко, по-военному, доложил я.

– Э-э-э… Что случилось? Вы кто? – растерялась женщина на том конце провода.

– Я и говорю – смерть. Пишите адрес: улица Ленина… дом… квартира номер пятьдесят. Код домофона – один-один-восемь-семь. Спешки нет. Сердце. Реанимационные мероприятия уже бессмысленны, время упущено. Просто пришлите бригаду «констатировать». Жду здесь.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа и уточняющих вопросов. Пусть думают, что звонит какой-нибудь сосед, нашедший тело.

Мой взгляд в последний раз скользнул по комнате. Остановился на кителе. Большая часть медалей – юбилейные побрякушки, которые раздавали всем, кто дожил. Но одна из них была особенной. Неяркая и выцветшая от времени медаль «За отвагу». Я получил её в сорок пятом, за бои при взятии города Эльбинга. Тогда я, молодой сержант, прикрывал Нину Петрову, легендарного снайпера, которую немцы прозвали «Фрау Тод», а свои звали «Мама Нина». Я видел, как эта немолодая, пятидесятилетняя женщина выходила на дуэль одна против троих пулемётчиков и валила их одного за другим. Вот это была воин и человек.

Теперь я последовал за ней, умер.

Жизнь Спиридона Ильича Лишачёва закончилась. Он лежал на спине, спокойный и умиротворённый, ожидающий своих скорбных процедур.

Я взял с вешалки одну из своих немногочисленных тростей. Самую надёжную, пусть и неудобную казённую металлическую трость для ходьбы. Постоял несколько секунд перед дверью, проверяя, всё ли сделал. Сумка на плече. Проверил – волчок в кармане.

Я открыл дверь и вышел на лестничную площадку, оставив за спиной свою старую жизнь и шагнул навстречу новой.

* * *

На вокзале, уже в Москве, я увидел мужика в спецовке электрика, рядом с которым вышагивал призрак полицейского. Что удивительно, электрик что-то негромко говорил призраку. Он что, видит призраков?

Вообще-то призраки – это не порядок, но у меня были свои дела, электрик и призрак затерялись в толпе.

Путь через Москву оказался неблизким. Несколько пересадок, сперва на электричке, потом на метро, потом на дребезжащем троллейбусе. Каждая поездка, каждый шаг давался мне с трудом.

Моему старому телу было сто три года, и оно скрипело, как несмазанная телега. Колени ныли, спина отказывалась разгибаться, и я тяжело опирался на дешёвую металлическую трость, проклиная возраст и социальные службы, которые не могли выдать электрокресло.

В толпе меня в основном не замечали. Старик и старик, что с него взять? Иногда какая-нибудь сердобольная девушка уступала место, и я с благодарностью кивал. Иногда, наоборот, молодой здоровенный лоб, уткнувшийся в свой смартфон, толкал так, что я едва удерживался на ногах. Но я не злился. Я слишком хорошо знаю людей, их суету, их слепоту, их внезапную доброту.

Я смотрел на мир добрыми старческими глазами, но видел всё. Каждый жест, каждый взгляд, каждую эмоцию.

Наконец, ближе к вечеру я оказался там, где нужно. Старые районы Москвы, нетуристические, забытые Богом и мэрией. Сюда не заезжают медийные звёзды, здесь не строят шикарных отелей или сверкающих офисных центров. Простые дома, зачастую исторические, с лепниной, покрытой вековой пылью, и трещинами на фасадах. Они были недостаточно старые и ценные, чтобы государство выделило деньги на их реставрацию, но и под реновацию, слава богу, не попадали. Здесь время текло медленнее, и в заросших двориках ещё можно было услышать эхо прошлого.

Мой путь лежал к узенькой, неприметной двери, зажатой между двумя эпохами. Слева – магазин «Рыба», выполненный в добротном советском стиле, с огромными синими буквами и выцветшим изображением криво улыбающегося осетра на витрине. Оттуда пахло морем, щекастой румяной продавщицей, очередями и ностальгией. Справа – ультрамодный, с кричащим кислотным дизайном вейп-шоп «Вейп для каждого», откуда несло приторно-сладким запахом химических ароматизаторов, пока ещё не попавших под запреты и ограничения курительных смесей.

Поверьте опыту старого водяного, цари ввозят табак, чтобы потом обложить его налогами.

По центру – серая, деревянная обшарпанная дверь с маленькой, потускневшей латунной табличкой: «ИП Берендей А.С. – маркшейдерские работы».

Я нажал на кнопку вызова. Из динамика раздался громкий, грубый, усиленный мегафоном, голос:

– Кто?

Я поднёс губы ближе к переговорному устройству:

– Мне бы документики забрать.

В динамике что-то щёлкнуло.

– Выдача документов во вторник и четверг, после обеда до шести. И не опаздывайте! – рыкнул голос.

Я вздохнул. Проверка. Всегда одно и то же.

– Мне не маркшейдерские документы, а новые, – сказал я чуть громче.

Наступила короткая пауза. Голос в динамике сменил тональность, в нём прорезались заинтересованные нотки:

– Ну, я же спрашиваю – кто? Водяной, ты? Ладно, сейчас открою.

Раздалось громкое жужжание электрического замка. Я толкнул тяжёлую дверь и шагнул внутрь. За спиной остался шумный, суетливый город XXI века, самый большой в Европе. А впереди – царство старого царя.

Глава 2. Я родился

Воздух в этом коридоре можно было резать ножом, как застывший студень. Резать, сворачивать в тугие рулоны и складывать на полки, где они тут же покрылись бы вековой пылью, неотличимой от тысяч таких же свитков.

Я шёл, и каждый шаг отдавался глухим, вязким шлепком, словно я брёл по дну затянутого тиной пруда. Только здесь вместо ила была пыль, вместо воды – спёртый, тяжёлый запах старой бумаги, табачного дыма и застывшего времени.

Офис, или как там именовали эту кишку, был длинный, как чулок старой ведьмы. Вдоль стен до самого потолка, теряющегося во мраке, громоздились шкафы. Неровные, рассохшиеся, с облупившимся лаком, они были набиты папками, скоросшивателями, фолиантами в потрескавшейся коже и просто перевязанными бечёвкой стопками пожелтевших листов. Архивы. Склеп для отживших своё историй, судеб и документов. Бюрократия – это мир, который обычные люди предпочитали не замечать, списывая его проявления на то, что раздражает, мешает и усложняет незамутнённый бег жизни.

Я шёл в дальний конец, где сквозь табачную дымку мерцал единственный источник света – настольная зелёная лампа времён Сталина. Тот, у кого сохранилось острое зрение, мог бы даже увидеть у основания лампы инвентарный номер, так что предположение о возрасте лампы было правдивым.

Каждый вдох, густо пропахший пылью и тлеющим табаком, был как попытка проглотить кусок наждачной бумаги.

Там, за столом, заваленным разнообразными документами так, что виднелся лишь крохотный пятачок вокруг лампы, восседала причина табачного удушья. Фигура, сама по себе казавшаяся горой, частью этого древнего ландшафта. Массивный, высокий, даже в сгорбленном положении за столом, он казался истинным гигантом. Если бы он выпрямился, то, наверно, подпёр бы головой потолок. Широченные плечи, грузное тело, руки, больше похожие на корневища старого дуба. Но при всем этом первобытном могуществе – ультрамодная причёска. Виски аккуратно выбриты, а густые, наполовину седые волосы собраны в тугой пучок на затылке. Диссонанс, бьющий по глазам.

Это был Берендей и он самозабвенно курил. В углу массивного рта тлела сигарета. «Lucky Strike». Несмотря на солидный возраст моего тела и слабое освещение, можно было разглядеть зелёную надпись на белом фильтре. Дым он выдыхал медленно, со вкусом, и тот сплетался в причудливые узоры в луче лампы, прежде чем раствориться в общем мареве.

– Здрав будь, Асень Греднёвич, достойный внук матушки-земли, – проскрипел я, останавливаясь в паре шагов от стола. Мой голос, обычно спокойный и твёрдый, звучал сухо и неуверенно.

Он медленно наклонил ко мне свою огромную голову. Глаза у него были большие, глубоко посаженные, почти чёрные. В них плясали ленивые искорки – то ли отражение лампы, то ли отблеск его собственной внутренней силы. Олицетворение природы, запертое в четырёх стенах. Царь Берендей в должности архивариуса. Ирония судьбы, которую мог оценить только тот, кто прожил достаточно долго, чтобы видеть, как леса превращаются в парки, а реки загоняют в трубы.

– И тебе не хворать, водяник, – прогудел он в ответ, и от его баса задрожала стопка бумаг на краю стола. – Чего пришёл?

– Так я же звонил. Документы мне нужны новые. Срок вышел у старых. Вместе с жизнью.

Он нахмурился, и его густые брови сошлись на переносице, образовав глубокую складку.

Берендей это не тот, кого можно поругать за забывчивость. Никогда не знаешь, забыл он о тебе, пока ты брёл по коридору или юмор у него такой, специфический.

– Ах да, точно. Звонил… – он потёр лоб своей лапищей. – Ты прости, тут оборотни заходили, разозлили, отвлекли, проклятые блохастые твари.

Я приподнял бровь. У оборотней перерождение и новая жизнь – это редкость, в основном, потому что умирают они насильственной смертью и окончательно. В любом случае комментировать его слова я не стал. Я жил очень и очень давно, в том числе потому, что умел не задавать лишние вопросы и не лезть в дела звериных кланов.

– Дым этот ещё, бардак, документов гора. Куда бы их всех спихнуть?

– Не станешь ты от них избавляться, Берендей, – негромко возразил я. – Ни от сигарет, ни от документов своих.

– Ну да, привычка– вторая натура, Аристотель, всё такое. Ты это… прости, что я курю, старым твоим лёгким вреден табак, но я закон не нарушаю, ты не думай, у меня просто весь кабинет получил статус «курилка», можно курить и я курю… Ну ничего, скоро задышишь…

Берендей не договорил, извлёк из-под какой-то пухлой папки здоровенную запечатанный конверт из плотной жёлтой бумаги и вручил мне через стол.

– Ты садись, то есть, присаживайся, старичок, открывай, посмотрим, что там за документы.

Я присел за стол, сдвинув в сторону стопку пожелтевших планов эвакуации какого-то давно канувшего в реку Лету – НИИ. Старческие руки дрожали, не столько от волнения, сколько от векового износа.

Пальцы с трудом нащупали шнур-склейку на толстом картоне. И потянул.

Шнур не поддавался. Папка внезапно потяжелела и упиралась, словно примагниченная к столу. Берендей смотрел на меня с прищуром. Может от дыма, а может ирония у него такая.

Я сжал пожелтевшие от времени зубы и дёрнул сильнее. Из глубин картона донёсся едва слышный скрип, похожий на недовольное матерное бормотание. Я усмехнулся про себя, Берендей всегда любил такие спецэффекты. Наконец, с сухим треском, шнур пошёл, разрывая склейку и папка открылась.

По кабинету прошла едва заметная волна, будто от падения камня в воду. В воздухе коротко и тонко звякнуло, словно лопнула невидимая струна. Мы с Берендеем даже не повернули головы. Обычное дело. Каждая новая судьба, вступая в силу, немного сотрясает реальность.

Архивариус, однако, не выдержал и чуть приподнялся на своём стуле-троне, заглядывая через горы бумаг. Ему, творцу, всегда было любопытно посмотреть на своё творение. Возможно, он даже не знал, что там. Кто там знает, как Берендей творит свою магию.

Я засунул руку в папку и извлёк оттуда паспорт. Новенький, с хрустящей ламинированной обложкой и ещё пахнущий типографской краской. Бумага приятно поскрипывала, когда я открыл первую страницу.

Когда я открыл его, то невольно издал сдавленный стон. Тело пробила крупная дробящая волна, дрожь, словно по нервам пустили электрический ток.

Берендей с пониманием хмыкнул. Его лицо, обычно непроницаемое, как кора старого дуба, изобразило нечто похожее на сочувствие. Он крякнул, отвернулся и своей лапищей отворил дверцу старого дубового шкафа. Оттуда на свет явилась пузатая бутылка коньяка «Сараджев» с цифрой «35» на этикетке. Следом извлеклись два тяжёлых гранёных стакана для виски. Берендей плеснул в них коньяк. Движение было небрежным, он даже не смотрел на стаканы, но янтарная жидкость замерла на идеально ровном, одинаковом уровне в обоих.

Он протянул один стакан мне. Не дожидаясь ответа, легонько стукнул своим стаканом о мой и одним глотком осушил его.

Я помедлил секунду, глядя на своё отражение в тёмной жидкости. А затем залпом выпил. Огонь обжёг горло и хлынул в желудок. С грохотом поставив стакан на стол, я посмотрел на свои руки.

Руки, которые держали стакан, были не мои. Вернее, мои, но другие, новые. Вместо сухой, морщинистой кожи с пигментными пятнами и узловатыми венами, я видел сильную, гладкую ладонь с крепкими, длинными пальцами. Сто лет у меня не было таких рук. Ну, может, не сто. Лет шестьдесят, или около того. Я тяжело задышал, стирая со лба внезапно выступившую испарину.

– Душно у тебя, Берендейчик.

Я пережил перерождение. Вот в чём магия Берендея, он перекраивает саму реальность на самом глубинном уровне.

– Да оно не от духоты, – прогудел он. – Изменения, знаешь ли… Ну, с новой молодостью тебя. Показывай, как тебя зовут. Каждый раз это немного лотерея, мне самому интересно.

Я снова взял паспорт в помолодевшие руки.

– Гм. Так, мы имеем… Купалов Вадим Иванович пятого сентября две тысячи третьего года рождения.

– Вадим! – Берендей хлопнул своей громадной пятернёй по столу, сбив на пол несколько папок. – Водяной – Вадим. Нормально вроде… Что там еще?

Я встал, а потом почти сразу же сел. Некоторое время я молчал и глубоко дышал, привыкая к тому, что в молодые лёгкие воздух врывается густым щедрым потоком.

Я снова молод. Берендей перезапустил реальность, вплёл в неё молодого меня. Всё ещё продолжая часто дышать, я продолжил изучать документы.

– Ну, это… я рад, что рождение в этом веке. Мне в нём ещё жить, так что… Так, прописка есть, но погашенная, «выписан». А что за адрес такой, Орехово-Зуево, улица Стаханова, тридцать два «А», где я якобы раньше жил?

– Почём я знаю?! – фыркнул Берендей. – У тебя же есть «Яндекс», он же тебя не забанил, я надеюсь?

Он снова налил себе коньяка и выпил. Я свой стакан не тронул.

– Так, – я пролистал паспорт дальше, к странице с тринадцатой отметкой. Там стоял чёткий штамп: «Военнообязанный».

– А что ты удивляешься, родное сердце? – ответил на мой немой вопрос Берендей, заметив, куда я смотрю. – С чего бы тебе быть не пригодным к роли «служивого»? Ты в прошлый раз вообще воевал, причём прямо тут.

– Мы в тот раз до этого места не дошли. Просто ты как штабной шифровальщик, такие вещи не помнишь, – сурово ответил я и вытащил из папки второй документ – красную книжечку военного билета. Открыл, пролистал.

– Всё понятно. Я УЖЕ отслужил в армии.

Я засунул руку в папку ещё раз. Пальцы нащупали гладкий ламинированный прямоугольник – СНИЛС. Зелёная карточка с номером, присвоенным мне Пенсионным фондом. Теперь я – пиксель на экране огромной государственной машине, учтённый и посчитанный. За ним последовал школьный аттестат в синей корочке. Я открыл его без особого трепета, скорее с исследовательским интересом.

Нутро аттестата не разочаровало своей предсказуемостью. Столбик оценок пестрел тройками, как осенний лес – рыжиками. Литература – «удовлетворительно». История – «удовлетворительно». Физика, химия, геометрия – сплошной парад посредственности. Изредка, словно заблудившиеся грибники, проглядывали четвёрки – по физкультуре и, кажется, по труду. И вишенкой на этом торте серости сияла одинокая, гордая пятёрка. Напротив графы «Музыка». Я хмыкнул. Что ж, логично. Как у Коли Сорокина – пятёрка по пению.

Зато у него были водительские права категорий «В» и «С», полученные, судя по дате, в армии.

Следующим документом оказался диплом колледжа, тоже синий, но потолще. Специальность: «Теплоснабжение и теплотехническое оборудование». Ирония, достойная пера драматурга. Дух воды, получивший диплом специалиста по теплу и пару. Вкладыш с оценками был чуть лучше школьного, но тоже не блистал. Видимо, Вадим Иванович Купалов не хватает звёзд с неба, а скорее наоборот.

– Итак, вот она, моя жизнь? – я обвёл взглядом разложенные на столе документы. – Двадцать два года, паспорт, военник, права, СНИЛС, пара дипломов?

– ИНН ещё, – басовито поправил Берендей. – Налоговый учёт – это важно.

Я покопался. Ну да, последний лист в файле – большая, казённого вида бумажка. «Свидетельство о постановке на учёт в налоговом органе». Мой личный ИНН. Финальный штрих к портрету законопослушного, хоть и не слишком успешного гражданина.

– Получается, это моя новая жизнь, Берендей? – я поднял на него глаза.

– Не морочь мне седую голову, твоя новая жизнь в твоих руках, водяник, – проворчал он, отхлёбывая тридцатипятилетний коньяк. – Кем хочешь, тем и становись. Весь мир у твоих ног или там, ласт, а это… – он махнул своей лапой в сторону документов, – …это всего лишь твой стартовый чистый лист. Стартовый набор для входа в бюрократизированный мир.

Я провёл рукой по волосам. И замер. Пальцы нащупали что-то странное. Не привычные редкие и мягкие седые дедовские волосы, а что-то густое, плотное, свалявшееся в толстые жгуты. Я ощупал голову ещё раз. Непонятная конструкция.

Берендей проследил мой жест, сцапал свой стакан и, казалось, спрятался за ним, едва заметно прихрюкнув.

Я поднялся со стула. Ноги не скрипели, спина не ныла. Тело было лёгким, пружинистым и послушным. Пройдя мимо стеллажей, я добрался до дальнего угла, где на дверце одного из шкафов висело старое, мутноватое зеркало, видевшее, наверное, ещё дореволюционных чиновников.

Из тусклой амальгамы на меня смотрел совершенно незнакомый парень. Худой, резкий, но не измождённый, с чётко очерченными скулами и упрямым подбородком. Глаза – ярко-голубые, почти что арктический лёд, цвета воды в горном источнике. А на голове… на голове был форменный кошмар парикмахера – густая шапка толстых, спутанных колтунов, доходивших до плеч.

– Да ладно… – вырвалось у меня. – Берендей, бабушка твоя великая мать-земля. Это что ещё, нахрен, за лохмы?

Из-за стола донесся громогласный смех Берендея:

– Это называется дреды, старичок. Модно, молодёжно.

Я несколько раз открыл и закрыл рот, сдерживаясь от того, чтобы не наговорить Берендею гадостей.

Я смотрел на своё новое отражение и пытался осмыслить произошедшее.

Ну, оно же как? Открыв папку, созданную Берендеем и его могущественной магией, я вскрыл не просто пачку документов. Я запустил волну изменений, разошедшуюся по самой ткани реальности. Магия Берендея – это не фокусы с кроликами. Это способность ткать саму реальность, вплетая в неё новые факты на самом глубинном, фундаментальном уровне.

Минуту назад в архивах ЗАГСа, паспортного стола, военкомата и налоговой службы материализовались записи о Вадиме Ивановиче Купалове. Так, как если бы он и правда рождался.

Зато меня его магия вытолкнула из состояния квантовой неопределённости, когда моё тело было умершим и одновременно с этим, вопреки правилам жизни и смерти, бродило по Москве.