Текст книги "Водяной (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7. Вопросы тут задаю не я

Я усмехнулся. За свои бесчисленные годы я встречал существ, от одного взгляда которых смертные рассыпались в прах. Я видел сущностей, чьи имена нельзя было произносить вслух. Я говорил с теми, кто стоял у истоков этого мира. И ни один из них не обладал таким простым, незамутненным, почти животным чувством собственной власти, как эта женщина в полицейской форме посреди умирающей деревни. В этом было что-то по-своему восхитительное.

Опорный пункт охраны правопорядка оказался маленьким кирпичным домиком, вросшим в землю, с решёткой на единственном окне и облупившейся синей табличкой. Он выглядел так, будто сам отбывал здесь пожизненное заключение. Светлана достала из кармана связку ключей, с лязгом отперла железную дверь и широким жестом пригласила меня внутрь.

– Прошу. Культурная программа, экскурсии.

…

Дверь, обитая рваным дерматином и снабжённая табличкой «Участковый пункт полиции № 8», поддалась с привычным скрипом.

Я шагнул внутрь, в мир полиции, протоколов, квалификации преступлений и борьбы за показатели, снижение роста преступности.

Помещение было небольшим, уставленным разномастной мебелью, словно собранной по окрестным свалкам. Стены забраны деревянными панелями, модными в начале восьмидесятых, покрытыми толстым слоем лака. Стояли старые столы с потёртыми столешницами, обшарпанные стулья, сейф в углу, похожий на дореволюционный несгораемый шкаф. Под потолком тускло гудела энергосберегающая лампочка с меткой «Сколково-2021», заливая всё мертвенно-белым светом. Иногда лампочка предательски мигала, словно собиралась лишить обитель правопорядка источника света, но потом восстанавливала работу.

И посреди этого царства бюрократического уныния сидела девушка. Она была как артефакт из другой эпохи, пришелец из прекрасного мира, сбой в матрице поселка Колдухин.

Правильные, почти иконописные черты славянского лица, ясные голубые глаза и добрая, милая улыбка, которая не сходила с её губ, даже когда она сосредоточенно вписывала что-то в очередной бланк. Длинная, толщиной в руку, тёмно-русая коса лежала на плече, переброшенная вперёд, чтобы не мешать. Она сидела за столом, заваленным такими гигантскими кипами документов, что казалось, будто она в одиночку ведет бумажную войну с целым министерством. Её движения были плавными и точными, ручка в её пальцах не писала, а словно выводила старинную вязь.

Я замер на пороге, наблюдая за ней. Было в этой картине что-то гипнотическое.

Светлана Изольдовна, которая находилась за моей спиной, иронично хихикнула, видя мой замерший вид и лёгким толчком продвинула меня вперёд, в помещение.

– Василиса, – обратилась Светлана к девушке, – ты, когда новые формы заполнишь, надо бы ещё старые дела прошить… Там легко. Перечень документов составить, прошить, пронумеровать.

И она снова улыбнулась своей фирменной улыбкой.

Василиса. Имя ей подходило идеально. Она подняла свои ясные глаза на начальницу, с серьёзным вином кивнула и снова углубилась в работу, но перед этим улыбнулась. Эта улыбка не была подобострастной или дежурной. Она была искренней, светлой, словно внутренний свет пробивался наружу. Удивительная девушка.

Только после этого участковый повернулась ко мне.

– Так, постмейстер, отлепляй зенки и сосредоточься, – сказала она тоном, не терпящим возражений. – Тебя тут ждут. Поговорить хотят.

– А я… А Вы? А я думал, что Вы? – удивился я.

– Ты не думай, Аристотель, просто отвечай на вопросы, как на исповеди. Давай.

Я даже не успел спросить, кто именно меня ждёт и по какому поводу. Её рука, женская и в то же время на удивление сильная, легла мне между лопаток и мягко, но настойчиво подтолкнула вперёд, мимо стола Василисы, к неприметной двери в глубине комнаты. Я успел лишь на секунду встретиться взглядом с голубыми глазами девушки. В них не было страха или удивления, только спокойное, чистое любопытство.

Светлана без стука открыла дверь и буквально втолкнула меня в небольшой, ещё более тесный, чем общая комната, кабинет. Здесь стоял всего один стол, три стула и несгораемый шкаф. Окно было закрашено белой краской до половины.

А нет, не три стула, у противоположной стены была лавка.

Дверь за моей спиной захлопнулась, отрезая меня от мира, где ангелоподобные девушки с косами прошивают архивные дела.

…

Кабинет был маленьким, тесным, прокуренным и душным. Единственная лампа под потолком отбрасывала резкие тени, делая лица сидящих за столом похожими на маски.

За столом сидели двое.

Один был немолодой, лет под шестьдесят. Сухой, крепкий мужчина с сетью глубоких морщин на лице, которые, казалось, не старили, а лишь подчеркивали его твёрдость. Короткая седая стрижка, строгий, идеально сидящий костюм. Он держал в руке дымящуюся сигарету и смотрел на меня серьёзно, не мигая.

За его спиной виднелось окно, забранное толстой решёткой, с крашенной в радикальный зелёный цвет рамой.

Второй был моложе, лет тридцати. Его костюм, в отличие от первого, сидел мешковато, будто куплен впопыхах в ближайшем торговом центре. Но это не портило его. У него были чёткие, словно высеченные из камня черты лица: выраженные скулы, волевой подбородок. Коротко стриженные тёмно-русые волосы, лёгкая небритость и пронзительные зелёные глаза.

Именно он, молодой, указал мне на стул напротив:

– Присаживайтесь.

Я сел. Стул был жёстким, казённым, протёртым от многократного использования.

Молодой открыл лежавшую перед ним тонкую папку:

– Фамилия, имя, отчество. Год рождения.

Я назвал данные из своего нового паспорта, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Потом, выдержав паузу, спросил:

– А как Вас зовут?

Зелёные глаза холодно блеснули.

– Здесь вопросы задаю я.

– О как, – я усмехнулся. – А это что, допрос?

– Нет, это разговор, – уклончиво среагировал «молодой».

– Тогда что за НКВД-шные замашки? Если разговор – то давайте поговорим. А если допрос – то я в качестве кого здесь нахожусь? Подозреваемого? Свидетеля? А ещё я могу внезапно вспомнить о существовании пятьдесят первой статьи Конституции. И представьте себе протокол, полностью заполненный ответами: «не помню», «не знаю», «затрудняюсь ответить», «нет». И так до самого финала.

– Борзый, да? – молодой оскалился, и его скульптурное лицо на мгновение стало хищным.

– А что, бить будете? – я развёл руками. – Тогда бейте, господа кагэбэшники. Если так положено, чего тянуть?

Немолодой мужчина, который до этого молчал, заговорил. Голос у него был, несмотря на хрипотцу, мягкий, почти вкрадчивый:

– КГБ давно нет. И даже тогда так было не принято. Мы просто разговариваем.

– В разговоре принято представляться, – я кивнул на папку, лежавшую перед молодым. – рискну предположить, что это папка с оперативной информацией на меня. Значит, там есть моё имя и отчество. Хотелось бы узнать и ваше. Чтобы так сказать, вежливость проявлять.

Немолодой мужчина потушил докуренную сигарету, но пачку с надписью «Memphis» на красном фоне – не убрал. Он чуть заметно улыбнулся уголками губ, словно я выдал какую-то шутку:

– Меня зовут Яков Лаврович. А почему Вы решили, что мы из ФСБ? Вам что-то известно?

– По выправке же видно, – я указал на него. – Что не полиция, не прокуратура. У каждой службы своя порода, своя стать.

– Интересные рассуждения, – улыбка Якова Лавровича стала шире, он говорил медленно, словно показывая, что ни сейчас, ни в целом по жизни никуда не торопится. – А как насчёт ответов на наши вопросы? Или предпочтете спрятаться за статьёй пятьдесят первой? Откуда, кстати, Вы её знаете? Вас в Вашей жизни уже допрашивали?

– Нет, господин полковник, – звание я назвал наугад, но по его непроницаемому лицу было непонятно, угадал я или нет. – Статью пятьдесят первую теперь в школе на уроках обществознания учат.

– Вот какие молодцы учителя. Образовывают молодёжь, – кивнул он. – Большой поклон МинОбру.

– Так что вы бы хотели узнать? Есть же вопросы поинтереснее моего образования и прочей банальщины?

Молодой и Яков Лаврович переглянулись.

– Хорошо, – согласился немолодой. Он достал новую сигарету, затянулся, выпустил облако дыма и предложил пачку мне. Я отказался. – Вот тебе вопрос, умный да весёлый.

Он кивнул своему напарнику. У того заходили желваки на скулах, но он послушно начал говорить, обращаясь ко мне:

– Вчера, приблизительно в десять двадцать две, Вы вышли из рейсового автобуса, следующего рейсом Краснодар – Курганская на остановке «Колдухин». А приблизительно в десять тридцать одна гражданка Сысоева Вероника Макаровна сообщила дежурному в отдел полиции, что услышала выстрелы на улице Озёрная в посёлке Колдухин. Выехавший на место происшествия патруль обнаружил брошенный автомобиль, принадлежащий некоему гражданину, за которым мы… скажем так, присматриваем. Или присматривали, мы пока с временем этого глагола не определились. Впоследствии около автомобиля были обнаружены гильзы двух типов, из чего можно сделать предположение…

Он задумался, подбирая слова.

– Что стрелявших было двое? – закончил я за него. – Однако трупа нет ни одного, и в медучреждения за помощью никто не обращался.

Молодой резко сфокусировал на мне взгляд:

– Откуда знаешь?

Я мысленно отметил, как в волнении он моментально переключился с «Вы» на «ты».

– Если были бы раненые, вы бы допрашивали их, а не меня. А то, что трупов нет, понятно по месту происшествия. Что? Я там был!

– То есть, Вы не отрицаете, что были на месте преступления? – в голосе его прорезался металл.

– Не отрицаю, что был там, как и половина поселка Колдухин, – я говорил с лёгкой иронией. – То есть, я там был ПОСЛЕ подозрительных событий. И в присутствии своей начальницы, между прочим, Марии Антоновны.

– Давай для начала мы этот момент пропустим, – вмешался Яков Лаврович. – Что мы имеем? Ты приехал. Можно мне на «ты», ладно, ввиду возраста? Через восемь минут – бах-бах, следы крови, гильзы двух разных калибров, и кое-что важное для нас пропало. Как и участники этих событий. Потом ты якобы совершенно случайно устраиваешься на работу на почту, и твои данные вносятся в базы данных. То же самое делает поселковая администрация, которая предоставляет тебе дом на чёрт его знает каких основаниях. Впрочем, это не наше дело. Мы, само собой, тебя про…

Он запнулся.

– Пробиваете? – вставил я.

– Пробивают головой стену, когда дверь найти не могут, – мягко не согласился он. – А мы проверяем. И находим… молодого человека, воспитанника детского дома, отслужившего в армии, безработного. Который проехал через полстраны и – вуаля! – оказался в нужное время в нужном месте. Или, наоборот, ненужном. Вошёл, так сказать, не в ту дверь. Оказался в богом забытой дыре Краснодарского края.

– Ну, Бог про Краснодарский край не забывает, не надо тут, – задумчиво ответил я. – Давайте я лучше скажу то, что знаю, а вы уже решите, насколько это для вас важно.

Молодой поиграл мышцами на скулах:

– Валяй.

– Вы проверили меня и заинтересовались не потому, что я случайно здесь оказался. А потому что… как бы это выразиться… я – идеальный кандидат в киллеры?

На лице Якова Лавровича не дрогнул ни один мускул:

– Поясни.

– Ну, как же? – я развёл руками. – Детдомовец, ни семьи, ни друзей. Социальных связей – ноль. С армейской подготовкой. Без работы и денег. В девяностые такие, как я, пачками шли в бандиты и наёмные убийцы. Как правило – «одноразовые», потому что их самих тоже ликвидировали, чтобы стереть следы. Такой не особенно ценный инструмент. Но молодёжь велась, особенно после того, как очаровывалась фильмами про Леона или Никиту.

– Сериалу «Бригада» тоже большой поклон, – кивнул Яков Лаврович. – И?

– И из таких, как я, – продолжил я, – выходили отличные исполнители. Совесть ещё не отросла, адреналин в крови гуляет, деньги нужны позарез, а моральные принципы весьма специфические. Человек, за которым вы «присматривали», наверняка был фигурой непростой, раз уже на следующий день вы здесь. И ваша основная версия, что его кто-то «заказал». И для этого нанял меня – неприметного парня без прошлого.

Яков Лаврович многозначительно поднял одну бровь.

– Мы поговорили с твоим командиром роты, – Яков Лаврович выпустил сигаретный дым в сторону окна. – Где ты служил. Под Тулуном. И вот какая штука: он тебя не помнит. Не отрицает, что ты там был, записи есть. Но вот в лицо – не помнит. Хорошая основа для «серого человека», который умеет оставаться на виду и в то же время быть незаметным, не правда ли? Тройки по всем предметам, непримечательное образование, за всё время службы выстрелил свои пять патронов после Присяги и всё. Однако и реальной боевой подготовки, не считая стандартного набора нарядов и «залётов» – в твоём личном деле нет. Весь срок службы охранял склад под открытым небом с законсервированными паровозами на случай Большого Барабума. Однако, имел время и возможность подготовится к криминальной карьере.

– Однако, против этой стройной версии играет тот факт, что вы сейчас смотрите на меня, на мои дреды, и не видите в них киллера. Слишком заметный для серого человека.

– Это может быть маскировка, – буркнул молодой. – Все видят дреды, никто не замечает черты лица.

– Может. Но если бы я был киллером, я бы выполнил работу и сбежал.

– А если не добил? Или возникли осложнения? Тогда остался бы, – продолжил давить молодой. – И работа на почте – идеальное прикрытие, чтобы оставаться в поселке и следить за обстановкой.

– Слишком сложно, – нахмурился я, хотя понимал, что реальных аргументов у меня нет. Моя судьба, созданная Берендеем, была одновременно и защитой, и ловушкой. – В любом случае, ситуация развивалась иначе. Около остановки ко мне подошёл местный житель, какой-то Михалыч, пристал и попросил отогнать велосипед на почту. Я это сделал. Там познакомился с боссом всея колдухинской почты, Марией Антоновной, которая и предложила мне работу. Оттуда я пошёл в администрацию, оформил документы. Потом прогулялся до своего нового дома, кстати, крутейшее бунгало. По пути поглазел на место происшествия, хотя ничего там уже не увидел, кроме пары машин следственного комитета.

На этом месте я запнулся. На месте происшествия я видел нечто большее. Я видел, хотя и не поймал – другого двоедушника. Но говорить об этом этим людям я не спешил.

– Потом Мария Антоновна меня проводила до дома, – продолжил я как ни в чём не бывало. – Я там убирался, подмёл и всё такое. Но к этому времени в Колдухине уже вовсю работала оперативно-следственная бригада.

Яков Лаврович докурил сигарету и тщательно затушил её в пустой банке из-под кофе «Нескафе», стоявшей на столе.

– Ты сейчас тонко намекаешь, что у тебя есть алиби?

– Алиби нужно только тому, кто находится под подозрением, – пожал я плечами.

– Вадим Иванович, врать не буду, ты под подозрением, – вмешался молодой. – И ты мог проехать к месту преступления не по улице Краснопартизанской, где почта и остановка, а по параллельной, по Озерной. Мог? Свою вину и факт нападения отрицаешь?

Я покачал головой.

– Товарищ старший лейтенант, ты так кашу не сваришь.

Молодой, в отличие от своего невозмутимого начальника, чуть дёрнулся. Угадал, значит. Он молча достал из папки бланк и протянул мне. Подписка о невыезде.

– Вадим Иванович, – заговорил он уже сухим, казённым голосом. Я заметил, что он переходит на «ты» или на «Вы» в зависимости от контекста и настроя. – Мы просим Вас не покидать пределов поселка Колдухин, пока идёт следствие.

– Колдухин и окрестности, – поправил я его. – Я же почтальон, мне по долгу службы положено почту развозить.

– Вы можете идти, Вадим Иванович, – сказал Яков Лаврович.

Я встал.

– А как же фраза: «Если Вам что-то станет известно, позвоните мне»?

Полковник усмехнулся, обнажив желтоватые от табака зубы:

– Вадим Иванович, у нас такой функции нет. А у моего коллеги пока нет визитной карточки. Если что-то узнаешь – сообщай участковому. Мы используем её опорник в качестве базы для ведения оперативной работы.

Я кивнул и вышел из душного кабинета, чувствуя на спине их тяжёлые, изучающие взгляды. Новая жизнь началась куда интереснее, чем я предполагал.

Глава 8. Краеведение

Сегодня противный ветер гулял по поселку, продираясь сквозь свитер и проникая до самого нутра. Но я знал, что в Краснодарском крае осень, чаще всего теплая, словно продолжение лета, и я рассчитывал, что непогода вот-вот отступит.

Я не знал, как дальше поступить после «допроса», поэтому поступил логично – отправился на работу. Ну, то есть, я туда ещё не оформлен, но всё же. Надо сказать, что Баба Маша наверняка волновалась за меня, переживала, она же не знала как я там, а вдруг меня Светлана Изольдовна в кандалы и по этапу? И всё, лишиться она своей кадровой надежды. Да и не только в одной работе дело. Мне кажется, я по-человечески симпатичен Марии Антоновне, так что заставлять её волноваться было нехорошо.

Мир после допроса казался бледным и серым. Любой допрос априори портит настроение, так уж они устроены.

Но ничего, переживу.

Допросам в своих жизнях я подвергался не раз и ставки тогда были куда серьёзнее чем сейчас, поскольку в годы Войны как-то раненым попал в плен, бежал из концлагеря, едва не был расстрелян нашими партизанами, имел с их стороны самый пристрастный допрос, потом натерпелся от особиста части которой они меня передали, потом были допросы со стороны СМЕРШа (и они меня даже маленько побили, за что я не имел обид, времена такие, а причин не доверять вернувшимся из плена они имели довольно веские, немцы были отнюдь не дураки и забрасывали в нашу сторону диверсантов тысячами каждый месяц), потом я прошёл штрафбат и вернулся обратно в свою часть где наш особист Лёва допрашивал меня раз пятнадцать прежде чем, наконец, отстал.

Некоторые мероприятия очень выматывают, ослабляют, вытягивают силы. А тут ещё и погода не радует. Но ничего, сейчас продышусь и за работу.

Каждый звук, скрип ветки, далёкий лай собаки, гул ветра в проводах, отдавались в голове эхом, заставляя вздрагивать. Они отпустили меня, но оставили после себя ощущение липкой паутины, из которой невозможно выбраться до конца. Я шёл, пытаясь унять внутреннюю дрожь, напоминая себе, кто я.

Иногда очень важно не поддаться моменту и помнить, кто ты такой. Например, я – не совсем Вадим Купалов. Ну, то есть я – это он, он это я, однако в то же время я – это ещё и нечто гораздо более древнее и сильное, пусть и играю по правилам мира людей. Оно же почему двоедушник? Одна душа у меня человеческая.

Дверь на почту привычно скрипнула. Я непроизвольно поморщился. Надо бы смазать массивные петли.

Внутри, как и утром, пахло пылью, прелой бумагой и мышами.

Мария Антоновна сидела за своей стойкой-амбразурой, но сейчас она не выглядела как генерал на командном пункте. Она подняла на меня глаза, в которых плескалась неподдельная тревога. Увидев, что пришёл я, она улыбнулась, но улыбка вышла немного кривой, натянутой.

– Пришёл, кадровая надежда Колдухина, – выдохнула она, и в голосе её было облегчение. – Что у тебя там случилось, Вадик? Светка тебя на части не разорвала?

Я на секунду замер. Ну да, с точки зрения бабы Маши меня увела Светлана участковый, ни про каких мутных типов в костюмчиках она не знала. И тут важно было выбрать правильную легенду.

Рассказывать ей про людей в чёрном, про их странные вопросы и ещё более странное поведение, было бы верхом глупости. Во-первых, это родит у неё ещё больше вопросов. Или вообще не поверит. Во-вторых, если поверит, испугается и поднимет панику. В-третьих, я и сам не был уверен, кто они такие. Одни догадки. Вели они себя, как ФСБшники, но прямо так не сказали.

– Ну как… Поговорили, – я постарался изобразить на лице усталость и лёгкое раздражение, словно ничего особенного не произошло, просто меня отвлекли от важных почтальонских дел, не более того.

– Светка тебя допрашивала? – мягко надавила она, нуждаясь в конкретике.

Ну да, логичное объяснение для бабы Маши, а заодно и для местного информационного поля, поскольку баба Маша его ключевой участник, вроде блогера. А так, меня допросила «местная власть», понятная и предсказуемая.

– Да, – кивнул я, глядя куда-то в сторону, на пыльный календарь 2019 года. – Я же получается, что только вчера приехал, а тут эта стрельба на Озёрной улице. Вот она и спрашивала, что видел, что слышал, откуда сам, сколько лет, почему не в армии?

– А почему ты не в армии? Из-за наркотиков? – переключилась на эту «субтему» баба Маша.

– Да ё-маё! Мария Антоновна, я не наркоман! И в армии я уже отслужил.

– Получается, показался ей твой приезд подозрительным и всё?

– Ну да, отрабатывает версию, как говорится.

– А, ну да, ну да, – Мария Антоновна заметно расслабилась. Эта версия укладывалась в её картину мира. – Дело серьёзное, говорят, в машине той и гильзы нашли, и кровь. Или рядом. Или врут. Только ни трупов, ни раненых. Странная история. Кто бы ни приехали, эти кто-то испарились, будто и не было. Ладно, пока ты не сбежал со страху, вот тебе сумка, разноси почту. Ты теперь наш местный герой труда.

Она с грохотом водрузила на стойку огромную брезентовую сумку с выцветшей надписью «Почта России». Сумка видела, наверное, ещё Брежнева, но выглядела всё ещё прочно и внушительно.

– А есть карты? – спросил я, имея в виду навигацию.

– Только если игральные, Вадик, – хмыкнула она, роясь в кипе газет. – Хочешь в «дурака» перекинуться после работы?

– Нет, Мария Антоновна, я серьёзно. Я могу навигатор на телефоне запустить, конечно. Но мне бы бумажную, чтобы… адаптироваться побыстрее по местности. Профессию освоить, посёлок. Понять, где что?

Мария Антоновна посмотрела на меня так, будто я попросил у неё чертежи адронного коллайдера.

– Да ты что?! Нет у нас никакой карты, и не было никогда! Ты чего, с ума сошёл? Зачем нам карта, мы и так всё тут знаем? Вот эти письма и газеты, – она шлёпнула ладонью по тонкой пачке, – в тот край неси, на Озёрную. Эти – на Краснопартизанскую, тут рядом. А вот та пачка – в администрацию, Пал Семёныча наверняка нет, там Антонина, ей отдай лично в руки. Народу год от года всё меньше, почты, соответственно – тоже. Зачем тут карта?

Я не стал спорить. Логика жителей таких мест была для меня по-своему понятна. Их карта была в их головах, вычерченная десятилетиями одних и тех же маршрутов. Но я был здесь чужим. Мне нужно было видеть территорию, понимать её и даже чувствовать.

Я достал телефон и открыл спутниковую карту. Посёлок Колдухин – несколько кривых линий-улиц, зажатых между лесочком и тёмной, вытянутой кляксой озера, куда впадала река Малая Атаманка. В конце озера – старая земляная дамба с грунтовой дорогой. На карте, за озером было что-то ещё. Большое серое пятно, расчерченное тенями от полуразрушенных строений.

– А вот тут что за территория? За озером? – спросил я, показывая ей экран.

– Ох, мелко-то как, – она прищурилась. – Не вижу я, что в очках, что без очков. А, это… Так это ж наш Кирпичный завод. Только там нет давно никакого завода.

– Как это? Есть завод – нет завода. Что ещё за завод Шредингера?

Она усмехнулась, сверкнув золотым зубом.

– Парадокс имени Горбачева и Ельцина, милок. Небось, слышал в школе про таких? У нас таких заводов полстраны, а может и больше. Это когда есть завод, работает, кирпич делает. А потом ррррраз – перестройка! И нет завода. А сверху ещё гласностью и демократией щедро посыпали, чтобы наверняка, чтобы не ожил. Поэтому территория завода есть, земля есть, некоторые цеха даже стоят, хоть и брошенные. Ну, может, изнутри и разграбленные, особенно цыганами на металл. Так что получается, что завод как бы есть, и его как бы нет. Без всяких твоих Шредеров. Ну… не считая того, что там теперь обитают эти… сектанты.

Слово прозвучало буднично, как будто она сказала «грибники» или, скажем – «рыбаки». Но меня оно заставило напрячься.

Была какая-то причина, по которой меня «призвал» сюда волчок. Какая? А он никогда и ничего не объяснял. Но не та же причина притянула сюда как магнит – другого странного двоедушника, которого я видел в зарослях сорняка около места предполагаемой перестрелки на улице Озёрная? Быть может, та же причина неосознанно примагнитила сюда и сектантов? Сектанты они ведь разные бывают. Кто-то из них отказывается от мяса, поёт странные песни и не работает в определённый день недели, но не все просто забавные чудаки.

Надо осторожно расспросить Бабу Машу.

– Сектанты? – с неискренним равнодушием спросил я.

– Ну да, Вадим. Приехали тут одни, примерно год назад. Тихие на вид, но странные. Окопались на бывшем кирпичном заводе, в административном корпусе, он один более-менее целый остался. Их никто из нашинских не любит, однако же и не трогает. Хотя бы потому, что они отделены от Колдухина рекой.

– А что – туда совсем нет моста?

– Был когда-то, но он того… В общем, разрушился. Так что мы с сектантами как в песне – «как два берега одной мы реки и глубокой речкой разделены». Ну то есть, Малая Атаманка мелкая, но мысль мою ты понял?

– Вроде бы понял. Так что там сектанты? Во что верят? Они иеговисты?

– Не знаю я, как их зовут. Сектанты вроде как верят, что их бог, некий Абсолют, их очень любит и сделает их… колдунами и прочими сверхсуществами.

От этой информации я вздрогнул. Непроизвольно, всем телом.

Чего блин? Сделать их колдунами и сверхсуществами? В совпадение я не верил. Думаю, этих придурков сюда определённо притащила какая-то сила, скорее всего – воздействуя на них на интуитивном уровне. Может ли быть такое, что тут где-то спрятался мегалит?

Зачем меня сюда притащил волчок? Может быть моя цель – это поиск мегалита?

Здесь. В этой глуши? Ну, вообще-то не всем мегалитам жить в туннелях Кремля, они могут торчать абсолютно в любом месте. Версия про существование мегалита объясняла многое. И психов, саму кикимору тут, сектантов и странного мужичка в кустах. Это место было не просто умирающей деревушкой, а скорее узлом, точкой напряжения сил, о которых обычные люди предпочитали не знать.

И этот узел, то есть мегалит, определённо плохо себя чувствует, оттого и местность отравлена.

Природа «водяных» такова, что они зависят от местности, а местность зависит от них. Мне как водяному хочется, чтобы было хорошо, чтобы местность процветала, тогда и мне будет хорошо. Таков мой замысел.

Мария Антоновна, не заметив моего состояния и раздумий, продолжила инструктаж. Она извлекла из-под прилавка нечто синее и застиранное. Это оказался халат, который, по её мнению, был формой почтальона.

– Ой, картуз фирменный что-то не найду, – сокрушённо сказала она. – Стёпка где-то его задевал. Пойдёшь разносить без картуза?

– Э-э-э… Аааа…. Да я думаю, обойдусь как-то и без него, – пробормотал я, представляя себя в этом халате и форменной фуражке. Картина выходила более чем комичная.

– Велосипед возьми, который Михалыч починил по-свойски.

– А замок для него, цепь, чтобы пристёгивать?

– Чего? Тебе такое не нужно, тут все свои, никто не ворует.

Я не стал с этим спорить, хотя неподалёку находился опорник, который тут тоже стоял не просто так.

Я уже вышел на крыльцо, когда мой взгляд зацепился за то, что стояло у стены почтового отделения, наполовину вросшее в землю. Старая «буханка», УАЗ-452, выкрашенная в синий цвет с белой полосой и надписью «Почта». Краска облупилась, шины спустили, а из-под капота пробивались сорняки.

– Мария Антоновна, а что это за машина? Это у нас, у отделения, получается, есть служебная машина?

Я тут же вспомнил что у меня есть водительские права. Объективно у меня и навыки вождения были, хотя в своей прошлой жизни в Лобне я не садился за руль больше двадцати лет, всё же возраст штука упрямая. Однако сейчас-то тело молодое. Тело молодое и дело молодое.

– Ты чего удумал? – насупилась баба Маша. – У тебя есть исправный велосипед. На кой тебе цельный тарантас?

– Я пока что просто спрашиваю. Чего он тут стоит?

– Стоит… Стоять-то она умеет, – вздохнула она. – Это наша служебная. Была. Три года как списана. Её продать хотели с аукциона, да только никто эту рухлядь не купил. Наша колымага, считай, никому не нужна. Последний раз на ней ещё молодой Стёпка катался. Но и тот всё больше починял, чем почту возил. Нам теперь корреспонденцию из райцентра привозят, так что машина без надобности. Теперь она просто часть пейзажу!

В моей голове мгновенно созрел план. Транспорт. В такой местности машина, да ещё и с официальной раскраской, – это не только средство передвижения, но и хорошая маскировка. Она не будет привлекать внимания ни местных, ни органов власти. Кому нахрен нужна почтовая машина? Серая трудяга муниципальных служб.

– А как бы её… купить? Документы на неё где?

– Вадимка, ты чего тут придумал? Она – недвижимость! Вросла в землю, ждём, пока насквозь вырастёт и всё! Она ездить не будет, разве что если в неё коня запрячь и то, сначала придётся её от травы оторвать.

– А Вы подумайте, – я решил зайти, с другой стороны, включив всю свою житейскую хитрость. – Вы же, Мария Антоновна, боитесь, что я сбегу?

Она посмотрела на меня долго, с какой-то бабьей тоской.

– Боюсь, – честно призналась она. – Как мой второй муж сбежал. Утром за хлебом пошёл – и до сих пор идёт.

– Вот! А если у меня будет такая машина, то я что буду делать? Я буду её чинить! Я буду торчать возле неё днями и ночами. Это же привяжет меня к Колдухину намертво. По крайней мере, на то время, что нужно для её починки. Месяц, два, полгода… А там, глядишь, и привыкну.

На её лице отразилась работа мысли. Она явно считала меня городским дурачком, который не понимает, во что ввязывается. С другой стороны, про состояние машины знала лучше меня. И теперь она искренне думала, что перехитрит меня.

– А и то верно… – она сощурилась. – Позвоню-ка я Зинке из бухгалтерии. Она как раз твои трудовые документы оформляет. Пущай и купчую на тебя оформят по остаточной стоимости. Ты с этой развалиной застрянешь тут почитай – на годы. Все лучше, чем твои наркотики.

– Я не наркоман, – произнес я с усталым вздохом.

– Вот и договорились. Ремонт лучше наркотиков, Вадимка! Хотя по деньгам то на то и выходит.

Я закряхтел.

– А пока бери в качестве служебного транспорта велосипед. Проверенный железный конь, – подвела итог моя пожилая начальница.

– Хорошо. И это… если Вы не против, я после развоза почты личными делами займусь? Дом в порядок привести надо. Огород, всё такое. Там работы на неделю, если одной только паутиной заниматься.

– Валяй, Вадимка, валяй, – благосклонно махнула она рукой. – Вливайся понемногу в наш дружный посёлок.

Я вышел на улицу. Накинул синий халат поверх свитера. Сел на старенький «Урал», тот самый, который сам же вчера и привез. Сумка с письмами тяжело оттягивала плечо. Полы формы, больше напоминавшей больничную пижаму, развевались на ветру. Ветер дул с озера – влажный, щедрый на запахи гниющей листвы и воды.