Текст книги "… и просто богиня (сборник)"

Автор книги: Константин Кропоткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Очаровательная хромоножка

Самые занятные люди все-таки водятся в небольших городах. Конечно, если судить здраво, в столицах оригиналов куда больше, но их трудно разглядеть в деталях: вокруг много пестроты, быстро отвлекаешься, – и потому остается в памяти не человек, а его бледное подобие.

Во Франции, близ швейцарской границы, в небольшом городке душ эдак на тысячу, общался с очаровательной особой. Мой французский приятель называет ее мама, а я назову ее Клер.

Клер когда-то жила рядом с моим приятелем. В соседнем подъезде. Ему было двенадцать, когда родители разошлись, мать поступила работать на завод, совершать какие-то однообразные операции, которые, по ее же словам, она и во сне не прекращала делать. А он оказался у Клер. Вначале она кормила его сладостями, потом стала делать с ним уроки, а старшеклассником он получил по ее протекции свою первую работу – в летние месяцы был воспитателем в интернате. Клер и денег ему одолжила, когда пришло время поступать в университет.

Помощь ее была неоценимой. Я бы не стал называть мамой женщину, которая сначала была только соседкой, но и приятеля вполне понимаю: его родная мать – женщина пугающе худая, с пустым, будто выжженным лицом – то шепчет, то срывается на крик. Легко вообразить, как он, быстрый умный мальчик, возвращаясь из школы, заходил не домой, а к соседке, в ее веселую пеструю квартирку. «Моя мама», – говорит он сейчас. Иногда, впрочем, добавляет: «Вторая мама».

Клер – подвижная, хрупкая хромоножка. В детстве у нее обнаружили полиомиелит, долго лечили в швейцарском санатории.

– Тогда я говорила по-немецки, но все забыла, – сообщила она, потчуя нас луковой запеканкой собственного приготовления.

Было уже за полночь, но Клер спать не ложилась – ждала гостей. То есть нас. Мы приехали позже запланированного времени: по пути застряли в пробке.

Стрекоча, как швейная машинка, Клер то и дело выбегала из-за стола – за сырным десертом, за мороженым в вазочках, за водой или вином. Шажки быстрые, и от того не сразу заметно, что она заваливается набок. Больше похоже на неточную порывистость.

Она говорила по-французски, а приятель переводил, но, поскольку слова лились непрерывным потоком, осталось впечатление, что разговор был прямым, без всяких посредников.

Почти сорок лет Клер работает секретаршей на большом заводе, который находится в городке по соседству. Ей нравится ее работа.

– Я в центре внимания, – сказала она, оправляя асимметричную черную челку с ярко-синими кончиками.

– Ты была в парикмахерской? – поняв намек, спросил ее «сын».

– Давно, неделю назад.

– Прическа тебе к лицу. Правда? – Он обернулся к нам и незаметно для Клер подмигнул.

Мы дружно поддакнули. Когда подъезжали к ее дому, приятель попросил нас не скупиться на комплименты. «Мама это любит».

– Мне пятьдесят шесть, но выгляжу на пятьдесят четыре, – сказала Клер и снова унеслась за едой.

Она никогда не была замужем, но вот уже лет двадцать у нее есть друг. С ним даже соседи здороваются. Правда, в последние недели он перестал приезжать: его жена звонила, говорила, что убьет.

– Итальянка из Палермо, – со смехом заметила Клер.

Они уже давно не любовники, только друзья. Он навещает Клер, они ужинают вместе, играют в карты, смотрят телевизор. На стене в гостиной висит картина: бордовые кляксы, похожие на лохмы шерсти, на красном фоне. Друг подарил ей эту картину недавно. Она дорогая. Во всяком случае, так он сказал Клер.

– Я люблю шопинг, – сообщила она под десерт и показала черную вазу, на которой хитрым образом разместились розы из белого металла.

За вазой были продемонстрированы другие безделушки. У нее их много: по всему дому на комодах и полках стоят статуэтки, вазочки, чаши неясного назначения. Они пестрые по-детски. В ее доме много лилового, салатового, розового. Когда оказываешься у Клер в гостях, поначалу рябит в глазах, но потом привыкаешь.

Клер рассказала, что, когда уйдет на пенсию, она все распродаст и переселится на юг Франции.

– Там много мужчин высокого класса, – пояснила она, – мужчин «порше-кайен».

Это была очаровательная хромоножка. Физический недостаток был даже не изъяном, а скорее особостью, которая, может, и составляла отчетливое, будто углем вычерченное очарование Клер. В России я был знаком с одной хромоножкой. Она родилась кривой, а вслед за телом искривился и характер: какое-то время я был даже уверен, что самые цепные женщины – это женщины хромоногие.

А Клер такой не была. Слушая ее, я почему-то легко представлял, как сидит она днем где-то в Венеции, в самой открыточной части города, за столиком уличного кафе: жеманная, ломаная; поправляет яркий платок, который все время съезжает с узких плеч; близоруко щурится; картавит; пьет вино, почему-то непременно розовое.

Я вспомнил рассказ своего приятеля о том, как Клер приехала к нему в гости, в чужую страну, и на улице обращалась к прохожим по-французски. «Но ведь я говорю по-французски, почему же им тоже не говорить по-французски?» Она не желала верить, что слов ее не понимают, и, вполне возможно, добивалась своего. У Клер живая мимика и доходчивая жестикуляция, она, наверно, и без слов способна объяснить многое – весело эдак, шипуче…

Мы ушли спать, а приятель остался. Он проболтал с Клер чуть не до зари и потом, когда мы отправились дальше, рассказал, что у нее появился воздыхатель. Двадцативосьмилетний слесарь шлет Клер на мобильник любовные записочки. В последний раз он написал: «Целую тебя с головы до ног».

Кьярелла

– Кьярелла, – мелодичным голосом произнесла толстуха в тесном зеленом жилете, – легко запомнить. Так же называется минеральная вода. Она вкуснее, чем «Сан-Пелегрино».

Вода с женским именем продается в лавке на другом конце небольшой, мощенной булыжником площади, а в этом ресторане в розовом саду, что от озера Лугано на расстоянии вытянутой ноги, предлагают пить нечто не дешевле «Сан-Пелегрино».

Напротив – выстеленные зеленым бархатом горы, внизу – темная водная гладь, по которой скользят легкие лодочки, и в этой ирреальной красоте Кьярелла в своих треска ющихся по швам одеждах выглядит чуть ли не единственным живым объектом. На толстуху можно просто смотреть, тогда как красотой вокруг все время приходится восхищаться.

Заговорила первой, хоть и не по должности. Вести к столу, круглому, возле самой воды, должен был Марио, главный среди официантов, похожий на грустного слоненка. Но в тот вечер он чувствовал недомогание, и Кьярелла взялась ему помогать. «На каком угодно: итальянский, французский, английский, немецкий…» – сообщила она, улыбаясь несколько самодовольно. Да, лучше немецкий. На нем и общались.

Она выглядит медлительной, но на деле расторопней, например, Массимо, мелкого юноши в очках, который много суетится и вечно не поспевает. За все три дня Кьярелла ничего не разбила, не пролила, не забыла, хотя со стороны казалось, что она едва передвигает свои столбообразные ноги.

Как и в отношении большинства некрасиво потолстевших – кусками плоти в неожиданных местах, – трудно сказать, сколько ей лет. Лицо у Кьяреллы гладкое. Нос большой, а на переносице жировик нарос, из-за чего она выглядит вечно насупленной. Темно-русые волосы утянуты в косу так туго, что боязно, как бы не лопнула кожа на лбу и висках. Со спины Кьярелла особенно нехороша: огромный зад в черной, слегка лоснящейся юбке; форменный изумрудно-зеленый жилет, для такого большого тела не предназначенный (швы расходятся); коса крысиным хвостом.

– Один клиент спросил: «А где чайный пакетик?» Правда-правда, не шучу, – доверительно проговорила Кьярелла, поднося чашку лимонной воды, в которой следует ополаскивать пальцы после лангустов.

Усмехнулась не зло, а недоуменно: мол, как же можно не знать, что в этой воде руки полощут.

– У нас хорошая рыба, по-настоящему пожаренная, – сказала Кьярелла в другой вечер.

– Рыбу можно понарошку поджарить? – удивился я.

Оказывается, в каком-то очень знаменитом французском ресторане, где-то в районе Лазурного Берега, гостям приносят рыбу со следами гриля, а на самом деле ее в духовке запекали – так быстрей.

– И это единственный ресторан в Европе, где платят только наличными. Мне знакомый официант рассказывал, он летом работает в этом ресторане. А зимой в Санкт-Морице, как и я.

– В Санкт-Морице, на горнолыжном курорте? – поинтересовался я.

Да, летом она работает в Италии, в ресторане при старинной гостинице, а зимой отправляется в швейцарские золотовалютные горы.

– С моим-то заболеванием, – добавляет Кьярелла.

У нее диабет, но это пока не очень страшный диабет: уколы еще не нужны, таблетки тоже. Весной ей сделали операцию, плановую для диабетиков. А осенью Кьярелла на месяц собирается в Россию.

Она уже давно туда собирается, но теперь ждать уже нельзя:

– В Санкт-Морице спросом пользуются молодые, а если я буду знать еще и русский, то у меня больше возможностей найти работу в моем возрасте. Где лучше учат, в Москве или Санкт-Петербурге?

– Я бы поехал в Санкт-Петербург… Разве можно выучить русский за месяц?

– Я так выучила немецкий.

– Не верю.

Она клятвенно заверила, что именно так и было. Я шумно восхитился: ее четырехнедельный немецкий звучит немногим хуже моего восьмилетнего.

– Какой номер? – спросила она в третий вечер, принимая заказ. – Второй этаж? Надо же, недалеко от моей комнаты.

– У вас хороший номер?

– Да, хороший. Удобный.

– Посмотреть можно?

Вопрос вызвал у нее замешательство. Наверное, нельзя. Я поспешно попросил винную карту, притворившись, что не могу что-то вспомнить.

А на завтрак была не только еда, но и красота. Фуршетные столы украшали желтые круглые дыньки, преображенные в замысловатые, хищные на вид цветы.

Автор красоты сам проявился.

– Это не китайская техника, – сказала Кьярелла, поясняя какую-то специфичность дынной красоты.

Да, и в Таиланде толстуха тоже была – училась вырезать узоры из фруктов и мыла. Теперь иногда сидит в магазинчиках, где торгуют дорогим мылом, на глазах у покупателей вырезает цветы и драконов. Всем выгода. Для одних бесплатное шоу, для других – заработок в межсезонье.

– Сама вырезала? – притворно изумился я, желая сделать приятное толстухе. – Прямо здесь? Сегодня?

– Вчера, у себя в комнате.

– У тебя вид на озеро? – Я вообразил, как сидит она у окна, вид из которого напоминает картину заурядного художника: горы, озеро и лодочки на нем, – сидит, поглядывает на шкатулочную красоту и, вдохновляясь пейзажем, отделяет от дыни лишнее.

– Нет, у меня же комната для персонала, – ответила Кьярелла, сдувая грезу.

Окна гостиницы, что выходят на дорогу, мелкие, подслеповатые. В тех комнатах едва ли светло, вряд ли удобно: улочка узенькая, но шумная, до стены напротив рукой достать. Туда и приходит толстуха, набегавшись за день.

Некрасивая, небогатая, нездоровая – а несчастливой не выглядит. Красотой природы, что ли, напиталась?

– Spasibo, – сказал я на прощание.

Она ответила по-итальянски. Улыбнулась, но скорее машинально – ее ждали новые гости: пожилая пара британцев топталась у входа в розовый сад. «Кьярелла… Легко запомнить…» Как минеральная вода.

А еще пианистка…

Познакомились мы лет восемь назад и с того времени ни разу не поссорились. Мне как-то сразу стало ясно, что слушать нужно не слова, а смысл, причем это очень глубоко упрятанный смысл, далекий от словесной шелухи, которой она усеивала себя, как блестками.

Она – философ. А еще пианистка.

Что первично, не знаю. Не то игра на рояле вывела ее к философствованиям о музыке. Не то из мелодии чужой мысли вызрела страсть к музицированию. Тогда еще, в музее, где она подрабатывала экскурсоводом, я заметил, что руки у нее большие, узловатые.

Говорила она сложно, увязывая одно с другим бесконечные предложения, словно разноцветные камешки на нитку нанизывала. Ожерелье получалось причудливое, на любителя: посетители художественного музея позевывали украдкой, но покорно слушали о том, какой именно краской написана одна картина и о какой традиции свидетельствует другая. Меня вербальная эта чрезмерность немного утомила, но, когда мы чуть позднее столкнулись нос к носу в музейном кафе, я не удержался от восклицания.

– Я – философ, – сказала она почти сразу.

Ее реплика ничего особенно не объясняла, но я и не стремился узнать всей правды, ведь удобнее всего знакомиться с той частью человека, которую он сам готов предложить.

Философ. А еще – пианистка.

Никогда не видел, как она играла: мы встречались, чтобы разговаривать – то по делу, то по пустякам.

– Ах, это ты?! – кривовато улыбалась она бескровными губами, и острый нос ее тоже смотрел немного в сторону. – Ну, проходи. – И выводила в просторную комнату с балконом, усаживала на бархатом обтянутый табурет между засыхающими цветами на невысоких столиках.

Кофе мы всегда пили из мелких чашек. Держа чашечку, она отставляла мизинец.

– Они идиоты, понимаешь. Они все – идиоты… – О чем бы ни заходил разговор, она всегда сворачивала на нерадивых учеников, которых учила играть на фортепьяно.

Я не возражал. Знал, что если буду возражать, то слов будет больше, а смысла в них убавится. К тому же с этой резкостью легко согласиться, если, например, знать, что совсем недавно она истово билась за место в консерватории для одного из своих «идиотов».

– Мы все – идиоты, в той или иной степени, – говорил я, если было настроение. Но чаще помалкивал.

Она обо всем говорила со знанием дела. Однажды поспорила с биржевым маклером. «Я занималась акциями» – вот и все, что я запомнил из ее напористой, эмоциональной речи перед оторопевшим человеком в черном костюме. Она устроила у себя что-то вроде салона, ходила по комнате в кожаных брюках и шелковой блузке (как всегда, странно комбинируя материалы). С одними гостями она говорила об акциях, с другими – о православии в Греции, мне для статьи о военной выставке рекомендовала почитать Ницше.

После одной встречи в парке мне полюбилось сравнивать ее с гончей. Она шла по дорожке, втискивая в щебенку квадратные каблуки, за ней почти бежал ее хрупкий спутник, чрезвычайно похожий на левретку. Сравнение с крошечной собачкой просилось само собой, и, полноты картины ради, я надумал: пианистка-то, должно быть, гончая. Сошлись концы, сложился образ, и всякий раз, глядя на нее, я искал похожести с этой ветреной собачьей породой. Вот сахару из сахарницы взяла эдаким странным движением – легким и неловким одновременно. Вот повернула лицо, в профиль кажущееся гораздо больше, чем анфас. Вот надела очки в темной оправе, неуместные на длинной ее переносице (разве гончие носят очки?).

Более-менее счастливой я видел ее всего раз. У пианистки-философа случился роман с мусульманином. Она называла его арапом. Убей бог, не помню ее слов. Помню блестящие глаза и странную плавность в движениях. Странно было видеть, как поджарая гончая пытается выдать себя за персидскую кошку.

Скоро она рассказала, что понимания у них не было: арап позволил себе нечто возмутительное. По заведенному порядку, уточнять я не стал.

Потом встретил пианистку снова. Я был с приятелем, она была с кавалером-левреткой. Выглядела как обычно: что-то ковровое на плечах, что-то лакированное на ногах, то и другое родственное по тону и разнородное по фактуре.

Рассказала, что недавно похоронила мать. Где-то далеко, у нее на родине, в небольшом городе среднерусской полосы. Я впервые заметил, что она сильно окает. Но скоро мы снова съехали на проблемы, далекие от ее матери, тихо умершей в какой-то привилегированной богадельне.

– Идиоты! – кричала пианистка. Округлые «о» исчезли, отвалились. Речь ее снова выправилась и заблестела. – Все идиоты, они ничего не понимают.

«Я устала. Я заслуживаю лучшего. Пожалейте меня» – крик ее можно было и так понять, но место было неподходящее, да и время тоже. На паркете в свете хрустальных люстр мы не говорим того же, что и в кухне с глазу на глаз. Всему свое место, как бы эклектично ни соединялись материалы.

– Ну, и уходили бы, – сказал мой приятель, который пианистку совсем не знал. – Шли бы туда, где лучше.

С той поры мы не виделись. Хоть и не поссорились ни разу.

«Царица»

Внимание она привлекла сразу, потому что в средствах не стеснялась. Громко вещала, а сама выписывала восьмерки между диванчиков и кресел, где, уставившись в мониторы своих портативных компьютеров, сидели люди. «Ха-ха, прямо тянутся туда, как на веревке», – отчетливо говорила по-русски эта небольшая женщина лет шестидесяти, похожая на боевой катер, совершающий рейд.

В гостиничном лобби Интернет был даровым, и постояльцы приходили сюда со своими ноутбуками.

– В такую погоду. Сидеть. В холоде. Здесь. Ха-ха, – говорила женщина-катер, обращаясь к кому-то другому, следовавшему за ней по пятам. – Ха-ха.

Я ждал, когда мне выдадут ключ от номера, и, пока портье возился за стойкой, оглядывался по сторонам. Я тоже приметил старика в белой рубашке, который придвинул лицо к монитору близко-преблизко, собираясь будто забраться целиком в его прохладные глубины. Но «ха-ха» звучало резко, вызывающе, соглашаться с ним не хотелось и уж тем более – следовать указанию отправляться наружу, где «целительный воздух» и «несусветная прелесть». В двух шагах находилось Мертвое море, а гостиница располагалась в саду. Был апрель, вокруг отеля-кибуца все наперегонки цвело: особенно хороши были кусты бугенвиллеи – белые цветы с широкой красной каймой, усаженные на голые сучья…

Через час я увидел женщину-катер снова; это было в ресторане. Я постарался рассмотреть ее повнимательней. Ярко одета: пышная бордовая блуза, на плечи накинут тонкий бежевый свитер. Прическу – светлое волнистое каре – венчали темные очки модели «сова». Темя ее разглядывало потолок сквозь черные стекла, а женщина рыскала меж фуршетных столов, клевала повсюду понемногу и комментировала громко, отчетливо.

– Жирно, очень жирно, – говорила она, но все равно шлепала в свою тарелку и одну ложку чего-то съестного, и другую.

Тарелка полнилась, женщина говорила громко, на нее косились. Она не делала ничего предосудительного, но вызывала отчетливое желание сказать: «Хватит, сядьте уже, успокойтесь» – во всяком случае, у меня.

Промолчал, конечно: мало ли этих нелепых старух, скучно им, вот и лезут на глаза, заняться им нечем. Съел свой ужин и отправился в южную курортную ночь.

А следующее утро запомнилось ссорой.

– Он назвал меня нацисткой, это неслыханно! – говорила по-немецки загорелая женщина средних лет. В ее голосе слышались и растерянность, и ужас. – Меня! Я сама еврейка!

В бетонном шатре-купальне, откуда она только что вышла, невоспитанный молодой человек хлопнул женщину по плечу газетой и велел отправляться из Израиля вон – туда, куда ей следует. Не то в концлагерь, не то в Германию, на неисторическую родину.

– Он русский, конечно, – на ломаном немецком заявила женщина-катер, вынырнув откуда-то из-за плеча.

– С чего вы взяли? – ввязался я неожиданно для себя самого. – Wieso?[2]2
  Почему же? (нем.).


[Закрыть]

– Только русские так себя ведут, – ответила она, не глядя на меня.

– А вы разве не русская? – удивился я.

– Нет, – резко ответила она. – Nein.

– Но вы же из России.

– Нет, – повторила она, все так же на меня не глядя, – nein. – Потом обратилась к загорелой немке, которая все еще растерянно кудахтала рядом: – У меня для тебя газета. Вот, почитай. – Ткнула листок и, закинув на плечо объемистую сумку, наконец-то посмотрела на меня.

– У всех, кто вырос в Советском Союзе, одинаковое прошлое, – сказал я по-русски. – Национальность тут не имеет значения. Мы все хомо совьетикус.

– Вы слишком молоды, чтобы делать такие выводы, – отчеканила она на своем плохом немецком и унеслась.

Я не стал оглядываться, озабоченный колотьем в собственных ушах: горячность чужой женщины оказалась заразительна.

– Вы с ней знакомы? – спросил я у немки.

Да, они знакомы. Встречаются в этой гостинице каждый год. Здесь, в образцовом кибуце близ Мертвого моря, уже целый клуб образовался: ежегодно съезжаются пенсионеры. Знают друг друга постольку-поскольку, но раскланиваются, ведут светские беседы.

– Мила тут известна как цветастая собака, – сообщила немка.

Я рассмеялся чересчур громко, и пришлось объяснить, что значит по-русски «milaja». Тоже мне, милашка.

Через час-другой я встретил женщину-катер снова. Она сидела на скамейке под деревом; при ней, как всегда, находился некто неизменно невзрачный. Уходя вниз, к морю, чувствуя спиной ее неприязненный взгляд, я жалел уже, что выбрал эту гостиницу, а не другую, более анонимную, где нет необходимости вписываться в чужие беседы и где, таки вписавшись, не чувствуешь это колотье в спине. «На пару дней всего, переживу», – уговаривал я себя.

На следующий день утром разговорился с пожилой немкой не определимого точно возраста, которая, прикрыв голову широкополой панамой, плескалась в самой мелкой части гостиничного бассейна.

Да, и она тоже здесь не первый раз.

– Приехала из одной немецкой дыры, – ровным голосом, на одной ноте говорила она, блаженно улыбаясь солнцу, – вы все равно названия не знаете.

Ей здесь хорошо. Она с мужем. Своя компания. Но и люди тут тоже приятные.

– Ну, не такие уж и приятные, – не сдержался я и рассказал о том утреннем случае.

– Не Мила, а Малка, – поправила немка. – Распространенное в Израиле имя. Означает «Царица». Не обращайте на нее внимания.

– А кто она?

– Не знаю. Кажется, бедная пенсионерка из Берлина.

– И живет в четырехзвездочном отеле? – с сомнением произнес я. – Может, она жена русского магната?

– Ах, не придумывайте, – усмехнулась пожилая женщина, а дальше стала вспоминать свое недавнее путешествие в Оренбург, где мужа ее скрутила милиция и долго допрашивала лишь за то, что он нечаянно сфотографировал здание ФСБ…

За завтраком, уже перед самым отъездом, я специально выглядывал Малку. И когда за моей спиной по каменному полу затюкали каблуки, сразу догадался, кому они принадлежат.

Собираясь на выход, к машине, я заглянул в тот дальний угол, куда убегали каблучки, за фикус, где пара столов и столько же мелких окон, похожих на щели.

Мне хотелось узнать напоследок, с кем завтракают доморощенные царицы.

Она была одна. Вычерпывала из пластиковой баночки йогурт. Стол выглядел много больше ее. Она казалась потерянной за этим большим круглым столом, каким бы величественным ни хотело быть ее соломенное каре, как бы высокомерно ни таращились на светлой макушке очки модели «сова».

Хотя я, может быть, опять придумываю.