Текст книги "КГБ в Японии. Шпион, который любил Токио"
Автор книги: Константин Преображенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)
Я настоял на том, чтобы доклад был переведен на русский язык не в Москве, а здесь же, в токийской резидентуре, под моим контролем: ведь московские переводчики вполне могли отнестись к переводу спустя рукава и упустить в нем самые важные и выигрышные моменты.
Затем Кан написал справку о своих научных исследованиях и даже раздобыл образен химического вещества, ускоряющего реакции, того самого катализатора, за которым давно охотилась наша разведка. Эту маленькую пробирку, до половины заполненную белым порошком, Кан передал мне под столом в ресторане. Катализатор он украл для нас в Токийском технологическом институте Это был самый настоящий промышленный шпионаж.
Мы с Каном подружились. Стали встречаться уже в дорогих ресторанах, пели там вполголоса советские песни, в том числе и «Москва – Пекин», популярную в СССР в пятидесятые годы. В ней, в частности, были такие слова:
«…Сталин и Мао слушают нас!..»
О, как ненавидел я обоих этих коммунистических монстров! Но выхода не было, и я продолжал укреплять отношения с Каном в надежде добиться большого успеха, занять высокое положение в разведке: ведь иного пути для более менее сносной материальной жизни тогда в СССР не было.
И наконец Кан согласился стать нашим агентом! В соответствии с принятой в СССР бюрократической практикой это обстоятельство оформляется распиской, собственноручным письменным обязательством сотрудничать, которое пишет агент. Никакой юридической силы эта расписка не имеет, а служит лишь для начальников в КГБ подтверждением того, что их подчиненный, завербовавший агента, не врет.
Именно поэтому я попросил Кана написать эту расписку для пущего эффекта на русском языке и Даже сам продиктовал ее текст. Выглядела расписка так:
«Обязуюсь помогать советским ученым». И – личная подпись…
Распрощавшись в тот вечер с Каном, я отправился домой, а по пути зашел еще в маленький ресторан, расположенный в двух шагах от ТАСС, у метро «Хацудай», чтобы в одиночестве отпраздновать победу. Я выпил кружку свежего пива. До сих пор помню его удивительный, тонкий, бодрящий вкус…
На следующий день я отправил в Москву телеграмму и приготовился к ордену. Две недели прошли в томительном ожидании.
И вот наконец ответная телеграмма из Москвы пришла. Прочитав ее, я чуть не расплакался от обиды.
«Поздравляем с вербовкой ценного китайского агента, – говорилось в телеграмме, – однако обещанный орден пока дать не можем…»
Далее в телеграмме сообщалось, что орден мне дадут только тогда, когда Кан возвратится в Пекин и станет сотрудничать там с нашей резидентурой, а пока мне объявляют лишь устную благодарность начальника разведки Крючкова…
Эта была низшая из наград…
– Вы чем-то огорчены? – внимательно глядя мне в глаза, спросил заместитель резидента. Должно быть, в другой телеграмме, которую скрыли от меня, ему предписывалось проследить за моей реакцией на награду и, если я обижусь, сообщить об этом в Москву, которая не любила подобных обид разведчиков и никогда их не прощала. Это был излюбленный метод КГБ – искушать человека наградой, манить его ей, увлекать все дальше и дальше, но каждый раз откладывать ее до тех пор, пока силы человека иссякнут и он умрет или сойдет с ума…
Вскоре меня вызвали в Москву, где я узнал, что начальство разведки хочет сделать из Капа сюрприз для руководства КГБ, представив его суперагентом вроде Джеймса Бонда, каким скромный ученый Кан, конечно, не был. Для этого предполагалось обучить его шифровке и радиосвязи. Что именно он стал бы таким образом передавать из Китая в Москву, никого не интересовало.
От шифров я отказался сразу же, поскольку они были такими сложными, что ни Кан, ни я сам не смогли бы их освоить.
А вот на радиосвязь согласился, невольно включившись в чиновничью игру высокого руководства.
Вернувшись в Токио, я купил радиоприемник с цифровым табло и начал учить Кана ловить в эфире адресованные ему передачи из Москвы. Конечно, служба японского радиоперехвата тотчас же их засекала, но ни меня, ни даже Москву это не волновало, ибо отступать было некуда…
И тут я заметил, что, кажется, нахожусь в поле зрения японской контрразведки. Хотя в общении с Каном я принимал повышенные меры предосторожности и встречался с ним теперь в поздний час только в храмовых парках, известных своим запустением, каждый раз я видел в темноте какую-то фигуру. Вряд ли это был случайный прохожий.
Однажды, когда мы с женой вышли погулять около ТАСС и заодно побеседовать о Кане, мимо меня быстро прошел человек в штатском. Профессиональным чутьем я угадал в нем полицейского и догадался, что в эти минуты в моей квартире в особняке ТАСС проводится негласный обыск. Так именно и было, о чем я впоследствии узнал из газет.
И вот, наконец, злополучный вечер наступил. Вместо Кана из кустов в парке Сэндзоку вышла группа мужчин в белых плащах, вспыхнул яркий свет небольшого прожектора…
В полиции, где я провел полчаса, со мной обращались очень пристойно и уважительно, однако дали понять, что подозревают меня в некоем «принуждении» – такой вид правонарушений предусмотрен японским законом. Но никакого принуждения здесь не было. Наоборот, только соблазн богатыми подарками, деньгами, щедрыми угощениями в ресторанах…
Через два дня я покинул Токио якобы по собственной воле, а на самом деле по приказу Москвы. Руководство разведки боялось, что в Токийском полицейском управлении, куда меня вызывали, я сболтну что-нибудь лишнее.
До сих пор я не знаю, как японская полиция нас засекла. Был ли Кан агентом японской полиции или китайской разведки или, наоборот, их жертвой?
Вскоре после моего отъезда, как сообщили японские газеты, Кан был возвращен в Китай. Что там с ним случилось? Наградили его или наказали? Не изломал ли я его жизнь? Мысль эта долгое время не давала мне покоя…
Китайские агенты – ненадежный народ. Сегодня они сотрудничают с нашей разведкой, а завтра, глядишь, переметнулись к своим: настолько сильно в них чувство китайского этноцентризма.
Кроме того, многие из них давно сообразили, что на период собственной заграничной командировки совсем не лишне подзаработать за счет советской разведки. Они с готовностью принимают от нас дорогие подарки, деньги, с удовольствием обедают в европейских ресторанах, давая тысячи обещаний о своей будущей агентурной работе в Китае. Однако, вернувшись домой, они пропадают, прячутся, залегают на дно и на связь не выходят. Обнаружить их в миллиардной стране со сложным контрразведывательным режимом практически невозможно.
Иногда, в редких случаях, это все-таки удается, и наш разведчик, сам радуясь возможности лишний раз выехать за границу, мчится на международный конгресс, где должен появиться завербованный нами китаец.
Там разведчик мастерски разыгрывает случайную встречу, но китаец почему-то не ликует в ответ, а, наоборот, мнется и намекает на контрразведку и шпионаж. А иногда и прямо спрашивает своего русского друга о том, в каком отделе разведки тот служит и каков помер его служебного телефона. И приходится навсегда распрощаться с ним во избежание очередного скандала…
А вел ли Китай разведку против нас? Разумеется, и методы ее были очень похожи на наши. Впрочем, есть у нее и своя специфика, связанная с нехваткой денег. Правда, китайцы и тут умудряются находить остроумный выход. Бродя в окрестностях наших оборонных заводов, они выискивали слесарей-забулдыг и предлагали продать им секретную деталь то за бутылку, а то и за целый ящик водки. Очень часто этот прием срабатывал…
Также китайцы хорошо знают, что для русского человека невыносима мысль о том, чтобы быть завербованным китайцами, ведь это, что ни говори, не американцы и не французы. Поэтому они активно используют для работы в нашей стране офицеров и агентов разведки, принадлежащих к коренным китайским национальностям, проживающих также и на территории бывшего СССР: казахов, киргизов и даже русских.
Да, да, среди китайских разведчиков-нелегалов, действующих в нашей стране, попадаются русские!
Впрочем, правильнее было бы назвать их китайцами русского происхождения, живущими в Китае на протяжении нескольких поколений и искренне считающими его своей родиной. У всех у них, кроме того, имеется в крови капля китайской крови – так, для полной надежности.
Говорят, их отбирают в детстве и специально готовят для работы в разведке, среди прочего применяя и древние методы воздействия на психику, мало кому известные за границей.
О редкой встрече с таким русским нелегалом-китайцем рассказывал мне как-то приятель из дальневосточного КГБ. Сам он с нелегалом, разумеется, в контакт не входил, а узнал обо всем от другого китайца, кадрового сотрудника китайской разведки, засланного в нашу страну специально для этой встречи. Каким-то образом китайца перевербовал КГБ, или, может быть, он сам напросился на вербовку.
Встреча, рассказывал он, была обставлена со свойственной китайцам театральностью и потому больше походила на шпионский фильм для подростков, чем на сам шпионаж. Вместо того, чтобы переговорить, случайно встретившись, в трамвае или на рынке, не привлекая абсолютно никакого внимания, китайский шпион назначил встречу у некоей могилы на заброшенном кладбище.
На могиле была метка: желтый крест, выложенный из сырной крошки. Таким образом, метка сохранялась очень недолго, пока ее не склевали птицы. Отыскав ее, наш агент по условиям явки должен был побродить между могилами по замысловатому маршруту, напоминающему начертание сложного иероглифа, но внезапно ощутил между лопаток холодную сталь дула пистолета (все китайские разведчики за границей вооружены).
Последовала грубая брань на русском языке, угрозы вывести предателя на чистую воду. Не оборачиваясь, наш агент сумел кое-как убедить китайского шпиона в своей лояльности и наконец получил разрешение обернуться.
Перед ним стоял типичный русский мужик с едва заметным монголоидным разрезом глаз.
– Ну, как там наши? Передай им привет, у меня все в порядке, – с улыбкой произнес он и ушел.
А вскоре исчез и сам агент, растворился в России, как бы подтверждая тем самым, что китайская разведка на несколько тысяч лет старше нашей.
Глава 3
Целители душ человеческих
КГБ властвует над помыслами людскими. Чекисты просматривают и прослушивают квартиры, могут подсыпать вам в чай «порошок правды», подвергнуть гипнозу, узнать самое сокровенное. Власть над частной жизнью людей многих развращает. Потому чекисты с полным, как им кажется, основанием величают себя «целителями душ человеческих». С чувством ревности они узнают о существовании других целителей, которым люди поверяют все свои чаяния добровольно, – Церковь. С нею чекисты ревностно воюют на протяжении семи десятилетий. Моральный перевес в ней – на стороне Церкви, но и среди ее служителей находятся лица, готовые стать осведомителями.
В этой главе речь пойдет о священниках в погонах и чекистах, тайно принимающих крещение.
I
Каждый год, первого сентября, просторные коридоры солидных зданий, занимаемых во всех городах нашей страны контрразведкой, заполняет толпа молодых людей, одетых с особой тщательностью. Их коротко остриженные волосы расчесаны на пробор, а пиджаки, тщательно отутюженные или даже совсем новые, по-военному застегнуты на все пуговицы.
Это – выпускники чекистских школ, официально в этот день приступающие к службе. Учеба продолжается недолго, как правило, всего год, и сводится к постижению премудростей агентурной работы. Основную же специальность ребята приобрели в общегражданских институтах, которые окончили незадолго до этого.
Кого только нет среди них: и инженеры, и философы, и врачи, и даже специалисты по торфоразработкам, и организаторы спортивных соревнований. Все эти виды деятельности, как и многие другие, интересуют КГБ, и в каждом из них он хочет иметь своих негласных представителей.
Новички побаиваются будущих коллег и держатся настороженно, кучкой, которая, впрочем, через несколько дней полностью рассосется. Суровые кадровики вылавливают в толпе то одного, то другого и препровождают в очередной кабинет, привычно распахнув его двери.
Удивленному взору новобранца предстает тесная комнатушка, сплошь уставленная письменными столами и неуклюжими сейфами, выкрашенными в коричневый цвет. Строгим голосом, в котором слышится покровительственная усмешка, кадровик представляет новоявленного чекиста обитателям кабинета и уходит. Тот же, пробираясь бочком по узкому проходу между шкафами и стульями, усаживается за свободный стол и настороженно опускает глаза…
В таких кабинетах проводит служебные часы весь младший оперативный состав КГБ, от лейтенанта до майора. Впрочем, здесь они стараются бывать редко, посвящая большую часть времени встречам с агентурой во внеслужебной обстановке, на явочных и конспиративных квартирах, а то и прямо на улице. От частого пребывания гам, да еще при любой погоде, их одежда быстро теряет вид, а чтобы купить новую, денег порой не хватает ведь жалованье в КГБ, особенно в провинциальных отделениях, не так велико.
Ни сегодня все они в сборе и тотчас начинают осыпать новичка каверзными вопросами. Суть вопросов такова, что нормальный человек не может отреагировать на них иначе как в антисоветском духе, борьба с которым, между прочим, и составляет главную цель деятельности КГБ! Это вызывает у старослужащих взрывы хохота, доносящиеся также и из других кабинетов. Такова уж традиция КГБ, имеющая целью объяснить новичкам, куда те на самом деле попали.
– А ты знаешь, например, как погиб знаменитый революционер-террорист Савинков? – спрашивает новичка один из присутствующих.
– Да вроде бы он выбросился из окна нашей внутренней тюрьмы на Лубянке. По крайней мере, так показано в фильме «Операция «Трест», – осторожно отвечает тот.
– Так знай, дорогой товарищ четверо надзирателей взяли его за руки и ноги, раскачали и выбросили из окна с четвертого этажа – назидательно уточняет спросивший.
Новичок послушно кивает. Недолгий опыт пребывания r КГБ уже убедил его в том, что здесь действительно может произойти все, что угодно…
– Ну а о судьбе генерала Кутепова слышал? Как, например, он погиб? – вопрошает еще кто-то.
Выпускник контрразведывательной школы недоуменно пожимает плечами, но не смущается при этом, потому что об этом эпизоде, может быть самом важном в жизни белого генерала, наша литература действительно не поведала. Живописно и гневно изобличая его в битвах с большевиками на фронтах Гражданской войны, об эмигрантском периоде кутеповской биографии она почему-то умалчивала.
– Наши товарищи растворили его в ванне с кислотой, на пароходе, пока тайно везли его из Парижа в Одессу! – со сдержанным торжеством сообщали товарищи, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.
Новичок хмурится, глядя в пол, и секунду-другую мучительно размышляет о том, можно ли верить этой страшной клевете на советскую власть, вызывая тем самым добродушный смех товарищей.
И те продолжали откровенничать:
– Между прочим, выкрасть Кутепова помогли наши агенты из числа белогвардейцев! Ведь очень многие из них сотрудничали с НКВД, что и по сей день является большим секретом!..
Молодой чекист удивленно взирал на говорящего и, широко улыбаясь, охал: его профессиональному самолюбию льстило, что не на одном только Западе, но и в нашей тихой стране происходят такие вот леденящие душу истории, к которым и он когда-нибудь может оказаться причастным…
– Да, кстати! Хорошо, что теперь тебе хоть не придется расстреливать начальника нашего отдела! – насмешливо произнес кто-то, словно угадав мысли новичка.
– Чего-чего? – удивленно переспрашивал тот.
Многозначительно усмехаясь, товарищи рассказывали о малоизвестном ритуале посвящения в чекисты, практиковавшемся в годы репрессий.
Начальники в НКВД сменялись тогда очень часто. Не успевали занять руководящий кабинет, как оказывались в подвале, а затем и в помещении для расстрелов.
Руководство быстро сообразило, что эту процедуру можно использовать для испытания новых сотрудников. Партком эту инициативу одобрил, потому что она давала основание внести в партийно-производственную характеристику чекиста еще один важный штрих: «Беспощаден к врагам народа». Точно такая же фраза, о беспощадности к врагам рейха, непременно включалась и в парт-характеристику офицеров гестапо, о чем все мы отлично знаем по знаменитому кинофильму «Семнадцать мгновений весны». О собственных же характеристиках никто не был осведомлен…
Право расстрелять начальника считалось почетным. Пользоваться при этом полагалось личным оружием, незадолго до этого полученным.
Но и сами начальники бывали порой отчаянными людьми. Один из них, служивший в областном управлении Владивостока и сам много раз расстреливавший своих предшественников, отлично знал, что ему тоже не избежать этой участи, и решил умереть гак, чтобы это вошло в легенду.
В тамошнем расстрельном подвале, примерно на уровне локтя, торчал в стене толстый железный крюк, который не был виден в темноте. Когда начальника привели на казнь, раздетого, как и положено, до кальсон, он незаметно зацепил за крюк их полотняный пояс…
Молодой чекист выстрелил, а начальник согнулся, но не упал. Тот нажал на спуск снова, но начальник лишь качнулся в сторону и опять не упал на пол. Новичок в ужасе всаживал в начальника пулю за пулей, пока не сошел с ума. Такой дорогой ценой мечта начальника все же осуществилась…
После этих слов выпускник контрразведывательной школы встревоженно глядел на своих новых коллег и читал в их глазах то, о чем думал сам, что, если те времена вернутся, все будет происходить точно так же..
На этом вопросы заканчивались. Новичок считался выдержавшим экзамен. Теперь он – свой…
Умение совершать поступки, считающиеся недопустимыми для всех остальных людей, придает нам, сотрудникам КГБ, ощущение тайной гордости. Оно возвышает нас над миром. Ведь мы поступаем так в интересах Родины! Однако когда судьба нас сводила с теми, кто тоже совершает запретные действия, но не по долгу службы, а просто из корысти глупости и пи всего лишь из злонравия, нам очень легко найти к ним подход. Нам понятна логика их поведения, и нам не составляет особого труда склонить их к сотрудничеству.
И напротив, настороженно-удивленное, а потому и враждебное отношение вызывают те, кто никогда не совершает дурных дел, и в первую очередь – духовенство, истинно верующие люди. Словом, делом, помышлением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием и всеми другими чувствами они обязаны воздерживаться от недостойных поступков, не поддаваться дьявольским искушениям. Жизнь их полна самоограничений.
Но человек – существо слабое, и мы, если представляется случай, всегда стараемся нарушить его хрупкое душевное равновесие, с чувством мстительной радости подтолкнуть в объятия греха, например научив молодого баптиста курить и пить…
– Этот прием применяется нами для вербовки агентуры в баптистской среде, – посмеиваясь, вещал немолодой преподаватель в минской школе контрразведки – Бывает, подловим начинающего активиста баптистского движения с помощью милиции и предлагаем пройти в отделение как бы для выяснения личности Баптисту что остается делать? Он подчиняется: ведь в провинции-то жаловаться некому, баптистов все наши власти не любят. Там ему, конечно, объясняют, что, мол, ошибка произошла, обознались, никаких претензий к вам нет, но вот зайдите, пожалуйста, в соседнюю комнату, там товарищи желают с вами познакомиться…
А в соседней комнате сидим мы, выпиваем, специально по этому случаю милицейскую форму надели. Приглашаем его присесть с нами: никогда, мол, живых баптистов не видели! Он, конечно, соглашается, не догадываясь, что имеет дело уже с КГБ. Он полагает, что перед ним какие-то дураки-милиционеры, и начинает талдычить свое.
А мы ему: «Сначала выпей!» И наливаем что-нибудь полейте, сухого там или даже пива, чтобы не развезло.
Он, конечно, сразу меняется в лице, руки вперед простирает, мол, религия ему этого не позволяет. «Как же так, – говорим, – ведь Христос пил! Не веришь – посмотри Библию!» И действительно – в этой книге содержится очень много упоминаний о вине. В жарких странах его пьют вместо воды, потому что оно лучше утоляет жажду и вдобавок убивает бактерии. У нас в СССР этот обычай сохранился в Грузии.
«Вот выпьешь с нами, будем слушать твои нравоучения! Может, в твою веру и обратимся! Тем более, что никого из ваших тут нет, никто не увидит!..» – так мы его, значит, обрабатываем.
Ему отказываться-то и неудобно: молодой, а мы все в возрасте. Ну, он и отхлебнет глоток для приличия. Мы его послушаем и снова предлагаем: «Давай!» Ему и возражать-то неловко: раньше, значит, можно было пить, а теперь нельзя? Нет, браток, коготок увяз – всей птичке пропасть!..
Преподаватель торжествующе улыбнулся и продолжал:
– А этот парень был у них вроде комсомольского вожака, ценный кадр для вербовки. «Ну, – говорим, – иди, складно рассказываешь. Еще, может быть, встретимся!..»
После этого мы организовали еще несколько таких вот случайных встреч, сопровождавшихся шумным застольем. Смотрим, постепенно ему это дело понравилось. Тогда мы помогли ему провести пару молодежных митингов в лесу, на поляне: ведь баптистов же отовсюду гоняет милиция!.. А тут мы с ней договорились, чтоб не трогала, но, конечно, разбросали вокруг наши сучья, в которых были вмонтированы микрофоны. Хорошо было слышно!.
А вообще, товарищи, подслушивание в лесу – не такая простая вещь! – заключил он и рассмеялся, видимо что-то вспомнив. – Недавно, например, был такой случай. Сидели в лесу у костра ночью несколько диссидентов и вели доверительную беседу. А рядом лежало наше полено, мы сумели его подбросить. Группа работников оперативно-технического управления пряталась неподалеку в кустах и вела запись. И вдруг слышат – в наушниках треск: полено в костер бросили! А утрата оперативной техники считается серьезным должностным нарушением. Что делать? Решили срочно его спасать! И вот представьте себе изумление диссидентов, когда зашуршали кусты, из них выскочило несколько мужчин и, ни слова не говоря, принялись ворошить костер, отыскали нужное им полено и так же молча удалились!..
Переждав, когда затихнет наш смех, преподаватель продолжил рассказ о баптисте:
– Ну а ему мы дали послушать кое-что из записанного. Он наконец все понял и стал сотрудничать с нами сознательно. Баптистское руководство тем временем решило, что он и впрямь такой выдающийся конспиратор, и сделало его вождем областной баптистской молодежи. А мы уже вовсю обучали его курению!
Достали американских сигарет «Филипп Моррис»! В продаже их нет, и начальник управления КГБ специально звонил в обком партии, просил помочь нам приобрести в их буфете блок импортных сигарет для оперативных нужд.
Пригласили мы его на явочную квартиру, открываем пачку, а из нее такой пьянящий тонкий аромат пошел по всей комнате!.. Смотрим, улыбается, но не столько запаху американских сигарет, сколько свободе! И затянулся под наши одобрительные возгласы. Потом стал самостоятельно покуривать… И надо же такому случиться: смышленые баптисты почувствовали запах табака один раз, другой – и догадались, что это КГБ ведет с ним игры. Поговорили начистоту – и сняли его со всех постов! Так мы ли шились этого агента, считавшегося особенно ценным Ведь он стал раскольником!
Видя, что мы никак не реагируем на эти слова, преподаватель, хитро прищурившись, продолжал:
– А вы слышали что-нибудь о расколе в баптистской Церкви?
Все мы отрицательно покачали головами.
– Еще бы, ведь наша печать ничего об этом не сообщала! – самодовольно усмехнулся преподаватель. – А этот раскол устроили-то не баптисты, а мы, КГБ! Хотели, понимаете ли, ослабить баптистов, создать две враждующие группировки! – Он вдруг умолк и как-то сник. Судя по всему, в этом расколе он принимал личное участие. Не за эту ли неудачу и сослали его сюда на преподавательскую работу?..
Преподаватель между тем оживился и продолжил свой рассказ:
– Написали мы, как положено, план, утвердили у товарища Андропова и стали крушить баптистов! Но баптисты почему-то не захотели следовать нашему плану! Хотя агентура в баптистском руководстве спровоцировала конфликт и подвела дело к расколу, большая половина верующих взяла да и ушла в подполье! Мы называем их раскольниками, но на самом деле их большинство! Какой уж тут контроль КГБ над баптистским движением! Мы утратили многое из того, что имели! Ведь среди баптистов-раскольников у нас агентуры практически нет! А по подполью работать, знаете ли, трудно… Если кому-нибудь из вас доведется собственными глазами увидать баптиста-раскольника, не упустите этот случай, постарайтесь использовать его в интересах профессионального роста…
Такой случай представился мне, и весьма скоро. После того как я, по окончании минской школы, был направлен в разведку.
Большинство обычных чекистов завидовали разведчикам, потому что у разведчиков по сравнению с ними довольно много преимуществ: и более высокий оклад, и выезд за границу, и освобождение, из соображений секретности, от обременительных повинностей, которые несут все сотрудники Комитета государственной безопасности, как то: дежурство на шоссе, соединяющем Кремль с Шереметьевом, и под проливным дождем, и на морозе, пока Брежнев или Черненко не проследуют туда и обратно; патрулирование злачных мест Москвы, чтобы прибывший к нам очередной американский президент не углядел чего-нибудь плохого; или, наконец, сопровождение Председателя Совета Министров СССР товарища Рыжкова в Чернобыль…
Причем сам-то Рыжков пробыл в смертельно опасной зоне минуты четыре и уехал, а бедных чекистов, выстроенных на всякий случай вдоль правительственной трассы, ведущей к Чернобылю, никто не подумал снять, и они простояли там очень долго… Говорят, все они получили определенную дозу облучения, но ни один из них не предъявил руководству КГБ каких-либо претензий. Считать ли этот поступок признаком гражданского мужества или, наоборот, трусости, я не знаю, тем более что некоторые из них состоят ныне на службе безопасности Украины…
И лишь однажды весь личный состав разведки привлекли к обременительному дежурству. Это случилось в конце семидесятых годов, когда в Московском метро прогремели взрывы. Официальные власти, по своему обыкновению, замалчивали эти случаи сколько могли, но когда слухи о них вышли из-под контроля и КГБ скрепя сердце сообщил об этом в ЦК коммунистической партии, последовало официальное сообщение ТАСС, которое было опубликовано в газетах и свидетельствовало о том, что верховная власть все же не в полной мере контролирует обстановку в стране.
Жертвы сами по себе вообще очень мало заботили советское руководство: оно ничего не сделало для того, чтобы вызволить советских людей из фашистского плена, а после войны проводило вблизи жилищ испытания ядерного оружия, а потом ожесточенно преследовало академика Сахарова, который открыто протестовал против этого.
Взрывы в Московском метро беспокоили партийное руководство исключительно с политической точки зрения. И поэтому КГБ получил жесткий приказ: ни одного такого взрыва больше не допустить и для достижения этой цели использовать все средства.
Именно поэтому ответственным за эту работу был назначен первый заместитель Председателя КГБ Андропова Семен Цвигун, который никогда раньше не занимался такими мелочами, как дежурства, – они были ему не по чину.
А поскольку Цвигуну подчинялась и разведка, она также почти в полном составе, за исключением только начальников, спустилась в метро и стала нести там патрульную службу.
Патрулирование было организовано вполне в духе нашего тоталитарного государства и было нацелено не столько на поимку террористов, сколько на устрашение злоумышленников потенциальных, чтобы ни одна буржуазная радиостанция вроде «Немецкой волны» не посмела вякнуть о том, что в Московском метро происходят взрывы.
Ежедневно многие сотни разведчиков и контрразведчиков спускались в метро и курсировали взад-вперед по всем направлениям до дурноты в буквальном смысле слова.
Строго говоря, нам было приказано ходить по составу из конца в конец, высматривая забытые вещи или подозрительных лиц, способных совершить очередной взрыв, но через несколько дней стало ясно, что обеспечить безопасность подобным образом невозможно, да и сама обстановка оставалась прежней: нервозной и напряженной, но без признаков терроризма. Обессилевшие от бесплодных попыток купить хоть что-нибудь из еды или носильных вещей в полупустых магазинах, пассажиры злобно толкали друг друга у дверей, затевали словесные перепалки, но бомбами не размахивали.
Профессиональным чутьем молодые чекисты угадывали, что в общем и целом в метро спокойно и установленный строгий надзор за ним все равно ничего не даст. Поэтому они опускались на кожаные сиденья вагонов, доставали из карманов пальто загодя припасенные книги и погружались в чтение. Так, за чтением, они коротали день заднем, по неопытности забыв о том, что, как и все в КГБ, они находятся под неусыпным контролем!
Вскоре одного из нас застукал за чтением книги кто го из начальников, решивший провести летучую проверку своих подопечных. А может быть, их случайно выявил кто-нибудь из отставников-чекистов, с годами не утративших бдительности. И тогда незадачливых контролеров из КГБ стали щучить всерьез, пуская за ними слежку, чтобы устроить потом грандиозную взбучку.
После этого мы снова стали ходить по вагонам из конца в конец.
Со стороны это выглядело довольно комично: по вагону метро пробирается хорошо одетый молодой человек, неумело шаря по сторонам настороженным взглядом, а за ним, в некотором отдалении, легко рассекая толпу, словно воду, следует тройка добродушных увертливых мужичков и простоватая, средних лет, женщина, прижимающая к груди хозяйственную сумку. Все четверо уверенно шествуют вдоль вагона, бросая на ходу: «Посторонитесь, мамаша!», или «Гражданин, пропустите женщину!», или «А ну, подвинься, малец!». Эти люди, казалось бы, не были знакомы друг с другом, но на самом деле были соединены между собой низкочастотной радиосвязью, и крошечные наушник и микрофон скрывались у каждого под воротником телогрейки.
Разумеется, эти хлопоты ни на йоту не увеличили служебную нагрузку главного начальника дежурств Цвигуна, эту работу за него выполняли подчиненные. Сам же он, отличаясь огромными габаритами, по-прежнему обедал несколько раз в день, а потом неторопливо беседовал с сердобольными врачами из Кремлевской больницы, вызванными в служебный кабинет.
Все его телефоны на это время отключались, кроме одного, красного, стоявшего на специальной подставке с надписью: «Брежнев».
