Текст книги "КГБ в Японии. Шпион, который любил Токио"
Автор книги: Константин Преображенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)
Стоило мне задремать, как перед глазами снова и снова повторялась злополучная сцена в парке. Луч прожектора ослеплял меня, и я просыпался…
Меня беспокоило и другое. Я знал, что КГБ первым делом отправляется на квартиру разведчика, убежавшего за границу или, как я, попавшего в беду, и переворачивает в ней все вверх дном, в надежде найти какой-нибудь компромат. И очень часто находит! У Станислава Левченко, бежавшего в США, обнаружили распятие, о чем упоминалось выше. У другого разведчика – секретные документы резидентуры. Как выяснилось во время служебного расследования, он брал их на дом лишь для того, чтобы поработать в спокойной обстановке, а не в шумной атмосфере резидентуры.
У меня, конечно, ничего подобного не было. Я никогда не оставлял ничего компрометирующего именно на такой вот случай. Но на моем письменном столе, а также на полу, на диване и стульях лежали рукописи статей или заготовки для будущих книг. Текст которых, как и положено, подвергался моей собственной доработке и потому был испещрен чернильными поправками. Я живо представлял себе укоризненное замечание кого-нибудь из коллег: мол, мы, понимаешь, не желая сил, работаем на благо родины, а он изощряется в литературном творчестве, вместо того чтобы заниматься делом!
Начальство в Москве поступает в таких случаях очень сурово. Но это все ничего. А вот что меня беспокоило всерьез, так это новенькая тетрадь на столе, на первой странице которой я вчера написал такие слова: «Дай, Господи, благополучного начала книги сей!» – и нарисовал крест.
Это было посерьезнее вчерашнего моего захвата полицией. Историю с японской полицией, может, еще удается как-нибудь дезавуировать, а идеологическое преступление – никогда.
– И это пишет советский разведчик?! – слышались мне гневные голоса начальников.
Но, к счастью, не так давно в ТАСС приехал новый напарник-чекист, с которым мы подружились, что в разведке бывает очень редко. Его-то я и ждал с самого утра, с деланным спокойствием прохаживаясь по посольскому двору. Как обычно, его обитатели почтительно здоровались со мной, не желая портить отношения с сотрудником КГБ.
«Ничего! – думал я. – Посмотрим, как вы будете здороваться завтра, прочитав газеты! Небось станете шарахаться, как от прокаженного, чтобы вас тоже не приняли за шпионов».
Наконец в посольские ворота въехала машина моего друга, и я, с трудом удерживаясь от того, чтобы побежать, поспешил ему навстречу.
Увидев меня, молодой разведчик улыбнулся, удивившись тому, что я приехал в резидентуру так рано.
– Стой и не двигайся. Неизвестно, удастся ли нам еще раз поговорить без свидетелей!.. – быстро заговорил я.
Когда друг узнал, что случилось со мной прошлой ночью, кровь отхлынула у него от лица, он был потрясен. Признаюсь, я был глубоко тронут его искренней реакцией, и, к сожалению, он единственный отнесся ко мне сочувственно. Остальные либо сторонились меня, либо укоризненно качали головой, а то и откровенно злорадствовали.
Рассказал я ему и о злополучной тетрадке, которую нужно принести мне сюда, и о рукописи, которую надо сжечь Друг бросился к машине, чтобы успеть побывать в квартире до того, как туда нагрянут офицеры управления «К».
– Да, кстати, давай условимся еще об одном! – остановил я его. – Думаю, завтра меня вышлют в Москву, а в прессе начнется шумиха. Но ты же знаешь, что в Ясеневе никогда не показывают статей тем, что в них фигурируют. Управление «К» станет шантажировать меня, выискивая различия между моими донесениями и газетными публикациями. Жену, скорее всего, отправят через несколько дней. Пожалуйста, пришли мне с ней газетные вырезки, чтобы я смог ориентироваться в беседах!..
Через час тетрадка была у меня в руках. Я выдрал из нее опасную первую страницу и сжег. А книга, о которой я просил у Бога благословения, через три года вышла в Москве, Она была посвящена воспитанию детей в Японии и называлась «Как стать японцем». На прилавках она не залежалась. Тем более, что предисловие к ней не побоялся написать сам Владимир Цветов, ведущий наш журналист-японовед, к сожалению уже покойный. Когда я позвонил Цветову по этому поводу, я опасался, что он скажет: «О каком предисловии может идти речь? Ты же теперь неприкасаемый! А я каждые два-три месяца летаю в Японию! Вдруг японцы откажут мне в визе, узнав, что я написал предисловие к твоей книге? Значит, у нас с тобой есть контакт? Нет уж, лучше обратись с этой просьбой в какому-нибудь ветерану-чекисту!..»
Но ничего подобного Цветов не сказал. Его предисловие не только украсило мою книгу, но и стало актом человеческого мужества. Я до сих пор благодарен ему за это и чту его память…
III
Герой я или преступник?
В резидентуре уже было полно народу. Все возбужденно переговаривались.
– Полиция ищет тебя по всему Токио! – послышалось со всех сторон. – Постовой полицейский приходил в ТАСС, чтобы вручить тебе повестку, по ему сказали, что тебя нет, а где ты, неизвестно! В ТАСС звонили из Токийского полицейского управления и спрашивали, когда ты появишься! А главное – ТАСС осаждает толпа журналистов! Требуют, чтобы ты вышел к ним! Завхоз Мацумото отгоняет их палкой!..
Когда я лотом увидел эту сцену по телевидению в программе новостей, мне стало не по себе. Вокруг маленького двухэтажного тассовского особняка собралась уйма народу. Все кричали, жестикулировали. В окнах верхнего этажа порой мелькали испуганные лица корреспондентских жен и тотчас скрывались за занавесками. Сами журналисты сидели за столами в офисе как ни в чем не бывало, но ничего не писали… Потом, после ухода из КГБ, мне не раз приходилось встречаться с японскими журналистами, с улыбкой сообщавшими мне:
– И я тоже стоял в той толпе!..
Тем временем ко мне подошел шифровальшик с пачкой секретных телеграмм, прибывших из Москвы. С цинизмом, свойственным людям этой профессии из-за того, что они зашифровывают для передачи в Москву доносы на нас и знают многие наши интимные тайны, он громко сказал:
– Конечно, тебя уже здесь нет. Считай, что ты уже в Ясеневе! Но все равно – ознакомься с телеграммой и распишись, хотя никакого оперативного значения теперь это уже не имеет. Поставь вот здесь последний раз в жизни свой оперативный псевдоним!
Я так и сделал, а потом нехотя пробежал глазами телеграмму. Подписанная Крючковым, она была адресована всем советским разведчикам, работающим за рубежом под прикрытием журналистов. В ней приказывалось распространить по миру слух о том, что Елена Боннэр, жена опального академика Сахарова, ударила милиционера и за это ей грозит суд.
– Ничего себе! – горько усмехнулся я. – Завтра я предстану перед авторами этих телеграмм, и они будут определять, прав я или виноват!..
Тут в комнату вбежал заместитель резидента по научно-технической разведке.
– Товарищи Чебриков и Крючков… – переведя дух, начал он, и мое сердце в очередной раз болезненно сжалось. – Председатель КГБ и начальник разведки положительно оценили твои действия в полиции, – сказал он, – и прежде всего то, что ты сразу, не раздумывая, поехал в резидентуру, не в пример некоторым другим!
При этом заместитель резидента с многозначительным видом взглянул на притихших товарищей.
– Может быть, тебя даже ждет повышение, – заключил он. – Но завтра утром тебе предстоит лететь в Москву…
Эта новость ничуть Fie удивила меня, и я поплелся в свою прослушиваемую насквозь квартиру для почетных гостей собирать вещи. Хотя их было очень немного, потому что все они остались в тассовской квартире. Жене предстояло пробыть в Токио еще неделю, чтобы создать впечатление, будто я уехал в командировку и остался в Москве, а ее вызвали туда вслед за мною.
На следующий день утром, когда мы прощались с женой, у нас возникло ощущение, что все это с нами уже происходило прежде! А мне и впрямь уже дважды приходилось улетать в Москву при схожих обстоятельствах, не зная, что меня там ждет. Те два случая теперь облегчали нам тяжесть прощания.
Во дворе у подъезда меня ждали офицер безопасности и один из консулов. В отличие от других сотрудников консульской службы, он не был офицером КГБ, и в данной ситуации ему была поручена роль шофера – он должен был отвезти меня в аэропорт. Считалось, что он не привлечет чьего-либо внимания.
Лица обоих были мрачны.
– Тебя предстоит вывезти тайно, чтобы полиция не схватила! Поедем на машине с темными стеклами, которая куплена резидентурой специально для таких случаев! – сказал офицер безопасности.
«А вы думаете сейчас, пока мы стоим во дворе, за нами не наблюдают? Они все равно уже увидели нас троих!» – хотелось сказать мне, но я промолчал, потому что все это было уже ни к чему. Тем более, что теперь мне лучше было вообще помалкивать и следить за каждым своим словом, произнесенным в присутствии офицера безопасности, этого виртуоза клеветы и доноса. Иначе он возьмет да и напишет в телеграмме, которая улетит в Москву вслед за мной, по прилетит раньше: «По пути в аэропорт проявлял беспокойство» или: «Высказывал изменнические намерения».
После этого мы втроем спустились в подземный гараж, откуда через минуту выехали в черном лимузине. Естественно, как только посольские ворота закрылись за нами, в хвост нашему автомобилю тотчас пристроилась юркая полицейская машина, дежурившая в служебном гараже напротив. Но почему-то ни консул, ни даже офицер безопасности ее не заметили.
Окидывая прощальным взглядом любимый мною токийский пейзаж, я так и не позволит офицеру безопасности втянуть меня в сомнительную беседу.
– Эх, в Москве сейчас погода хорошая! Красота! Лето!.. – мечтательно проговорил он, но я промолчал, потому что затем непременно последовал бы вопрос: хочется ли мне вернуться в Москву или все-таки не очень.
Выждав несколько минут и внимательно следя за выражением моего лица, чекист опять холодно улыбнулся:
– Ну, сейчас в Москве отдохнешь! Эх, завидую я тебе!..
Должно быть, он думал, что я скажу так: «Как же, отдохнешь там! Сейчас как начнут таскать в вашу родную контрразведку!..»
В напряженном молчании мы подкатили к огромному серому зданию аэропорта Нарита и стремительно зашагали по коридору. Четверо полицейских в штатском двинулись за нами, не проявляя ни малейших поползновений схватить меня и отвезти в Токийское полицейское управление. Мои же спутники по-прежнему их не замечали.
У входа в таможенный зал меня ждал сюрприз. Там выстроилась группа китайских студентов. Судя по бедной одежде, это были граждане КНР, которых я так усердно вербовал Студенты взирали на меня с ненавистью и презрением. Среди них находился дородный японский полицейский в штатском и, торжествующе усмехаясь, снимал меня на крошечную видеокамеру размером с половину ладони. Очевидно, такие видеокамеры фиксировали мои встречи с Каном. Я ожидал, что китайцы сейчас что-нибудь закричат, как это было принято во время культурной революции, но они, к счастью, молчали, и потому офицер безопасности и консул ничего не заметили. Они просто не умели отличать китайцев от японцев. Им это не было нужно. Зато как бы красноречиво они расписали это в своих отчетах, вернувшись в посольство!
Мои провожатые вошли вместе со мной в самолет и указали предназначенное мне кресло, после чего они, сдержанно попрощавшись, ушли с сознанием исполненного долга. Из советского самолета я уже никак не убегу.
На каждом самолете «Аэрофлота», совершающем рейсы за рубеж, всегда имеется пара свободных мест. Их резервируют для КГБ, если тому понадобится срочно выслать одного из наших граждан в Москву. Места эти всегда одни и те же, неудобные, расположенные в хвосте. Едва заняв одно из этих мест, я сразу же из уважаемою корреспондента ТАСС и разведчика превратился в лицо без определенных занятий. Теперь стюардессы, подавая мне поднос с едой, сердито поджимали губы. Летчики тоже молча косились на меня. Оказывается, эти кресла предназначались также и для них. Поставив самолет на автопилот, один из летчиков, остановившись в проходе, с пренебрежительным видом уставился на меня. Оторвавшись от иллюминатора, я тоже удивленно взглянул на него. Наконец пилот соизволил глазами указать на мою сумку, лежавшую на сиденье соседнего кресла. Оказывается, ее надо было убрать. Опустившись в кресло, летчик молча уставился прямо перед собой, не обменявшись со мною ни одним словом: мало ли кого перевозят на этих местах!..
Через неделю здесь же будет сидеть моя жена с маленькой дочерью. Как только начнется шумиха в печати, все посольство перестанет здороваться с ней, и в первую очередь мои приятели-чекисты, неоднократно бывавшие у нас дома в Москве.
Но главное разочарование ей предстоит испытать перед самым отъездом из посольства. Мой друг сдержит слово и тайно передаст ей толстую пачку газет Но заместитель резидента по научно-технической разведке и все тог же офицер безопасности, которые будут провожать жену, вдруг захотят обыскать ее багаж. Естественно, они тотчас же обнаружат газеты и прямо-таки впадут в бешенство.
«Ну и кто же тот доброхот, который снабдил вас ими?» – язвительно спросит заместитель резидента.
«Этого я вам никогда не скажу!» – ответит жена, и ее ответ ему не понравится, но навредить мне он уже не сможет. Дальше вредить просто некуда!
Самолет, в котором я летел, начал снижаться. Под крылом проплывали подмосковные рощи с редкими вкраплениями миниатюрных церквей, сохранившихся кое-где в деревнях. Но сейчас родной пейзаж не доставлял радости, а наполнял душу щемящей тоской…
В Шереметьеве меня встречали родители и, как ни странно, заместитель начальника отдела.
– Начальник разведки передает тебе привет! – со значением произнес он и, поклонившись, уважительно потряс мою руку. Но меня это почему-то совсем не обрадовало…
IV
Пустые годы
– Вчера японцы нанесли вам удар, а сегодня свои добавят! – сказал заведующий Главной редакции иностранной информации ТАСС Чуксеев, и в его голосе прозвучали сочувственные нотки. Очевидно, ему уже приходилось быть свидетелем ситуаций, подобных моей.
Это было прощание с ТАСС, больше я сюда не вернусь никогда. В качестве «крыши» он мне уже не нужен, да и я ему тоже. Но все-таки формально я еще несколько дней оставался зарубежным корреспондентом ТАСС, и меня принял сам генеральный директор Лосев. Сочувственно вздыхая, он достал телеграмму, адресованную Политбюро. Таких телеграмм мне еще не приходилось видеть. Почти половину площади листа занимало яркое, цветное изображение герба СССР, ниже перечислялись фамилии членов высшего органа страны. А говорилось в телеграмме обо мне.
Удивило то, что в ней ни слова не было сказано о моей принадлежности к разведке, хотя от членов Политбюро вообще не существует каких-либо секретов. Телеграмма была озаглавлена так: «Провокация против корреспондента ТАСС в Токио К. Г . Преображенского». Б ней я представал невинной жертвой распоясавшихся японцев…
Когда я приехал из ТАСС в Ясенево, весь огромный стол для заседаний в кабинете начальника отдела Ф. был устлан газетами с моими фотографиями. За столом восседало руководство отдела, человек пять. Все с тревогой обсуждали известие о том, что японцы запеленговали наш сеанс учебной радиосвязи с Каном и напечатали все цифры в газетах. А это – серьезный скандал. Теперь руководство разведки может устроить нагоняй моим непосредственным начальникам. Меня удивило, что все они были инженерами, некоторые в прошлом – даже научными сотрудниками в секретных лабораториях. Неужели они могли допустить, что японцы, при наличии высоко развитой электронной техники, прозевают наши шпионские игры? Не так давно они умудрились записать даже голос летчика, сбившего южнокорейский «боинг», и прокрутить его по телевизору. Говорят, наши маршалы остались очень недовольны самоуправством японцев.
Беседуя с начальниками, я то и дело бросал взгляд на газеты, чтобы прочитать хотя бы заголовки газетных статей. Один из них гласил: «Шпионаж Преображенского не наносил ущерба Японии».
– Не надо читать! – воскликнул заместитель начальника отдела и поспешно отодвинул газеты подальше.
– Подожди в коридоре! – приказал Ф.
Через полчаса из кабинета вышел один из начальников, держа под мышкой пачку японских газет. Увидев меня, он задержал на мне свой укоризненный взгляд, словно я пытался проникнуть в святая святых его частной жизни. За ним потянулись остальные начальники…
– Заходи, Константин! – сказал Ф., выглянув в коридор. – Да, не повезло тебе! – вздохнул оп, вновь усаживаясь в кресло. – Крючков положительно оценил твои действия в полиции, но не сказал, как следует с тобой поступить. Если бы он добавил к своей резолюции: «Поощрить!» – то ты был бы героем. А так необходимо найти козла отпущения. В военной системе им всегда считается крайний, то есть младший по званию.
Вечером, когда я, понурившись, возвращался домой, в лифт следом за мной вошел молодой человек.
– Вам на какой этаж? – спросил я, собираясь нажать кнопку, но тот вместо ответа недовольно засопел. Я не должен был задавать такой вопрос человеку, который явно за мной следил.
Телефон вдруг залился долгой трелью. Подняв трубку, я услышал неприветливый женский голос:
– Алло, как слышно?..
А в Ясеневе потянулись бесконечные беседы с контрразведчиками, досконально выяснявшими каждую мелочь. Я знал этих людей по Токио как слабаков и бездельников, не знающих толком японский язык, здесь же они выступали как крупные эксперты по агентурно-оперативной обстановке в Японии. Потом состоялись партсобрания, на которых рассматривалось мое персональное дело. Ораторы не выдвигали мне прямых обвинении, но смысл их выступлений был ясен, во всем виноват я. На всякий случай некоторые из моих бывших приятелей поспешили отречься от меня, заявляя примерно гак:
– Работая с Преображенским в Токио, я считал его грамотным оперработником А теперь, прослушав принципиальные оценки руководителей отдела на этом партийном собрании, я понял, что ошибался. Признаю свои ошибки и обязуюсь впредь их не допускать!..
В КГБ подобная «принципиальность» поощрялась. Она свидетельствовала о том, что человек ставит общественные интересы выше личных.
В результате меня лишили тринадцатой зарплаты – премии, выплачивавшейся за успешную работу по итогам года. Обиженный, я пошел объясняться к Ф., относившемуся ко мне неплохо.
– Но ведь это же не наказание! – рассмеялся тот. – Всего лишь финансовый документ! Он будет погребен под грудой платежей в финчасти. Вот если бы тебе объявили выговор, тогда другое дело.
– Говорят, твой провал расследовали очень гуманно! – заметил как-то встретивший меня в коридоре старый знакомый из управления «С». Помощник начальника отдела, он был осведомлен обо всем лучше, чем я.
– Никакого гуманизма я не заметил, особенно в управлении «К»! – возразил я.
– Но ведь тебя же не сажали на детектор лжи! – многозначительно рассмеялся приятель и заспешил по своим начальническим делам…
Вскоре мне довелось узнать, что представляет собой этот советский детектор лжи. На курсах переподготовки оперсостава, куда я был направлен после всей этой истории, нам демонстрировали этот аппарат в действии. Одного из слушателей усадили в кресло и начали задавать вопросы, например: «Фамилия вашего начальника – Иванов? Петров? Сидоров?» – «Нет», – каждый раз отвечал испытуемый, и аппарат подтверждал его правоту. Но вот оператор спросил: «Ваш начальник – полковник Джонсон?» – и на экране тотчас заметался в ужасе беленький огонек, словно подтверждая этим, что наш приятель был американским шпионом. Все захохотали, поняв, что советские детекторы лжи очень ненадежны. Они путают правду с шоком от неожиданного вопроса.
Отныне работа моя состояла в нудном и совершенно пустопорожнем бумаготворчестве. Конечно, можно было попытаться уйти из КГБ, но куда? В Институт востоковедения, кишащий его агентурой? С моей профессией японоведа в какое ведомство ни обратись, всюду наткнешься на сотрудников КГБ. Кроме того, в те времена из органов отпускали неохотно и только со скандалом, а власть КГБ в стране была безграничной. Уйти от него было некуда.
Вдобавок вскоре меня повысили. Я стал одним из референтов начальника научно-технической разведки, подполковником в возрасте тридцати трех лет, что в КГБ считается большой удачей. Об этом попросил руководство КГБ мой отец, уходя в отставку. В КГБ существовал неписаный закон, согласно которому генерал-отставник, начиная от заместителя начальника главка, имел право обратиться к начальству с последней просьбой, и она, как правило, выполнялась.
Но за границу меня по-прежнему tie выпускали, а первое задание в качестве помощника было таким: придумать лозунг на тему «КГБ и перестройка», причем такой, чтобы было ясно: никакой перестройки в этом ведомстве нет и не предвидится. Я несколько часов бродил по лесу, набираясь вдохновения, и в конце концов нашел: «Перестройка для нас – это умение работать еще лучше, еще успешнее выполнять задания партии!» Позднее я встречал этот лозунг даже в докладах Крючкова…
Но перестройка все равно набирала темп. Наше ведомство, совсем недавно бывшее абсолютно всесильным, зашаталось. Участились побеги разведчиков за границу. Стала уклоняться от сотрудничества агентура внутри страны, и в первую очередь – церковная, наиболее чуткая к наступающим переменам. Священники теперь так говорили пристававшим к ним чекистам:
– Отстаньте! У вас своя работа, у нас – своя!..
Еще недавно они помыслить не смели о чем-либо подобном.
И наконец, в прессе стали появляться разоблачительные статьи о КГБ. Из них читатели вдруг узнали, что чекисты – это вовсе не люди с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками, как утверждал Дзержинский. КГБ утратил моральную поддержку общества и словно сказочный Змей-Горыныч, начал распадаться на куски.
В воздухе запахло переворотом. Мы, конечно, не знали, что путч произойдет именно в августе 1991 года, но чувствовали, что он завершится репрессиями, в которых нам, пусть даже косвенно, придется участвовать. И тогда та часть чекистов, которая перешла на позиции демократии и либерализма, – меньшая, между прочим! – ушла из разведки. Среди этих людей был и я.
– Да, вам надо уходить! – согласились начальники. – Вы не наш человек, теперь это очевидно!..
Вскоре я распрощался с Лубянкой и полной грудью вдохнул воздух свободы.
Буквально на следующий день я начал писать эту книгу. В 1994 году она была опубликована в Токио, в издательстве «Дзидзи пресс», и наделала много шума. Но я продолжат дополнять рукопись этой книги, включив в нее сведения о деятельности КГБ и внутри нашей страны. Сейчас я представляю ее на суд российского читателя.
