Текст книги "КГБ в Японии. Шпион, который любил Токио"
Автор книги: Константин Преображенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)
Имя студента будет проверено по картотеке резидентуры, а затем и в Москве, по учетам всей разведки, а возможно, также и ГРУ. Но сделано это будет исключительно для проформы: ведь каждому ясно, что в двадцатилетием возрасте он никак не мог ранее попасть в поле зрения нашей разведки или запятнать себя агентурным сотрудничеством с какой-то другой.
Работать со студентами легко: они общительны, веселы, у них нет той щепетильной осторожности, которая присуща старшему поколению японцев. Одно лишь приглашение иностранным корреспондентом в ресторан они воспринимают как большую честь. Именно поэтому для первой беседы с ними принято выбирать дорогой, даже роскошный ресторан, давая понять, что они имеют дело с обеспеченным человеком, который при случае может им хорошо заплатить.
Ведь всем известно, что студенты не упускают возможности подработать и охотно соглашаются написать по просьбе своего нового знакомого какой-нибудь реферат, например по теме своих научных изысканий. Им объясняют, что статья будет опубликована в бюллетене ТАСС или она нужна московскому приятелю корреспондента, который готовит диссертацию как раз на сходную тему.
Реферат будет щедро оплачен, хотя и не представляет никакой информационной ценности для разведки. Как, должно быть, удивится студент, узнав, что его реферат даже не был предложен в информационно-аналитический отдел разведки, а всего лишь подшит в дело как доказательство его готовности выполнять задания советского разведчика, получая за это деньги…
Впрочем, пока он не знает о том, что имеет дело с разведкой, и искусство ее сотрудника в том и состоит, чтобы осторожно и естественно подвести намеченную жертву к этой мысли. Например, месяцев через шесть, уже достаточно подружившись и выпив вместе не одну чашечку сакэ, разведчик как бы между прочим говорит, что один из последних рефератов студента оказался настолько ценен, что был напечатан в Москве в некоем закрытом журнале, издаваемом ТАСС для высших чинов страны, в том числе и для руководства разведки.
Произнося эти последние, самые главные слова, он внимательно наблюдает за выражением лица студента. Если оно остается спокойным и студент как бы пропустил упоминание о разведке мимо ушей, давая понять, что ради денег он готов и на это, сердце разведчика азартно вздрагивает, поскольку с данной минуты можно начинать истинный шпионаж.
Если же молодой японец удивленно поднимает брови, то разведчик спешит его заверить, что пошутил. Дальнейшую работу с таким студентом можно прекратить, ибо она утрачивает смысл, или, наоборот, следует активизировать, всеми способами убеждая его пойти на сотрудничество с разведкой.
«Но зачем советской разведке агентура, которая не имеет доступа к государственным или военным секретам?» – спросите вы.
А затем, что она не имеет такого доступа лишь пока! Окончив учебу, студент может поступить и в управление национальной обороны, и в МИД, и в научно-исследовательский институт Мицубиси. Оформляющим его прием сотрудникам отдела кадров и в голову не придет, что он советский агент…
Я бывал в японских университетах очень часто и хорошо в них ориентировался: ведь когда-то я и сам стажировался в одном из таких университетов! Бродя по их коридорам, прислушиваясь к доносящимся из аудиторий веселым голосам, я испытывал и радость, и неподдельный интерес, и чувство щемящей тоски по безвозвратно ушедшей своей собственной студенческой поре.
Не знаю, чего в этих посещениях было больше: журналистского интереса или шпионажа. Так или иначе, именно они помогли мне написать первую в СССР книгу о японской молодежи, вышедшую в 1989 году под названием «Как стать японцем» и имевшую в нашей стране большой успех…
Кстати, мои коллеги по ТАСС не могли бы так часто бывать в университетах, поскольку обязаны были с утра до вечера сидеть за письменным столом, сочиняя скучные и наполовину лживые статьи…
На небольшой площади перед входом в университет Мэйдзи я остановился, размышляя, на какой факультет следует пойти в первую очередь. И вдруг откуда-то справа послышались мощные звуки симфонического оркестра. Торжественная и бодрая музыка Бетховена вмиг наполнила тесный двор и выплеснулась за ограду, потонув в грохоте машин. Инструменты звучали в полную силу, слаженно, хотя и не очень четко. Судя по всему, где-то рядом шла репетиция.
Звуки доносились из здания, где, очевидно, репетировал студенческий оркестр. Я со всех ног помчался туда…
В одной из просторных комнат на втором этаже оркестранты, весело переговариваясь, бережно укладывали в футляры скрипки, флейты, валторны. Их было человек тридцать, мужчины – в темных костюмах с галстуками, женщины – в строгих платьях, и все вместе они вызвали у меня огромное чувство симпатии Это было будущее Японии, ее надежда. В сосредоточенных лицах оркестрантов ощущалась глубина мысли. Как все они были близки мне!..
Мое внимание привлек высокий молодой человек с дирижерской палочкой в руке. Я подошел к нему, представился и спросил, что побудило его стать дирижером студенческого оркестра.
Он радушно улыбнулся, очевидно, вопрос попал в самую точку.
– Среди японских студентов, – сказал он, – необычайно популярен рок. Но такая музыка примитивна, она не возвышает душу. И потому мы решили бросить поклонникам рока вызов: пусть они слушают и приобщаются к классической музыке!..
Как это было понятно и близко мне, как увлечение роком было характерно для нашего студенчества! Помнится, на нашем курсе чуть ли не я один признавал исключительно классическую музыку, подвергаясь порой даже насмешкам со стороны своих сокурсников.
– Я хотел бы написать о вашем оркестре обстоятельную статью, но сейчас у меня нет для беседы времени. Может быть, как-нибудь встретимся и поговорим? – предложил я.
– С удовольствием отвечу на ваши вопросы! – охотно согласился студент и добавил, что он бывает здесь по вторникам, в день репетиции.
– На всякий случай сообщите мне ваше имя! – попросил я, вручая студенту свою визитную карточку. Тот, не раздумывая, быстро написал на листке бумаги имя, фамилию и даже номер телефона. Этого было вполне достаточно для проверки по картотеке.
– На каком факультете вы учитесь? – спросил я.
– На естественнонаучном, специализируюсь по компьютерам! – сообщил он с улыбкой.
«Да ведь это же как раз то, что нужно разведке!» – чуть было не воскликнул я и вдруг ужаснулся этой мысли: стоит ли отдавать такого приятного, интеллигентного молодого человека в руки КГБ?!
«Скорее всего, я просто поговорю с ним о музыке, напишу статью, и мы расстанемся», – думал я, поспешно направляясь к автомобилю, но на всякий случай подальше пряча листок с его именем и номером телефона…
Сев в машину, я помчался по Наканодори в сторону Синдзюку, высматривая подходящий переулок, в который можно было бы свернуть. Легкий всплеск восторга, вызванный знакомством со студенческим симфоническим оркестром, быстро угас. В остававшиеся до собрания два часа я решил заняться делом неинтересным и нудным, которое я откладывал со дня на день, а именно подбором проверочного маршрута. Дальнейшие проволочки грозили неприятностями…
Разведчики всех стран, выходя на встречу с агентом, тщательно проверяют, петли за ними слежки. И только, наверное, в советской шпионской службе эта важнейшая мера предосторожности считалась формальной, ненужной и весьма обременительной.
Требования к этому маршруту общеизвестны и одинаковы во всех разведках мира: он должен заставить слежку, если она есть, проявить себя, и потому изобилует множеством неожиданных поворотов и всевозможных маневров с использованием узких переулков и развилок улиц. Висящая у вас на хвосте машина вынуждена повторять ваш маршрут с уготованными для него ловушками.
Японская столица дает полный простор для такой проверки, ибо лабиринтов в ней предостаточно. Но углубляться в них произвольно вы не имеете права: маршрут должен быть заучен наизусть, нарисован на карте и утвержден руководством резидентуры Только после этого вы сможете пользоваться им время от времени.
«Что же в этом плохого? – спросите вы. – Это свидетельствует о заботе резидентурного начальства о вашей безопасности…»
Дело в том, что вся кропотливая работа по определению такого маршрута, многократное опробирование его неизбежно привлечет внимание контрразведки, демаскирует его. Ведь во всех наших машинах установлены какие-то полицейские датчики, и КГБ известно об этом. Поэтому и запрещается разведчикам говорить в автомобиле на шпионские темы. Однако выезжать на проверочный маршрут в этом же автомобиле КГБ разрешает, хотя не надо быть инженером, чтобы догадаться о возможности датчиков сигнализировать и об этом.
Электронный датчик с предельной точностью вычерчивает ваш маршрут на зеленом экране компьютера, установленного в отделе общественной безопасности Токийского полицейского управления. Если этот маршрут будет возникать на нем снова и снова, у полиции, во-первых, не останется никаких сомнений в том, что вы разведчик, потому что ни одному нормальному советскому человеку не придет в голову без конца ездить по одному и тому же маршруту, причем пролегающему по самым узким и неудобным переулкам.
Во-вторых, зная ваш маршрут, полиция может ждать вас в самом конце его, когда, уверенный в отсутствии слежки, вы собираетесь встретиться с агентом.
И действительно: все советские разведчики, как правило, никогда не видят за собой наружного наблюдения (так именуется в КГБ хвост, слежка), когда проезжают в сотый раз по отработанному маршруту, и потому считают его очень надежным.
Я сразу понял, что такая практика подготовки маршрутов самоубийственна для разведчика, и поэтому, когда мне надо было всерьез проверить, нет ли за мной слежки, въезжал в густую сеть переулков неожиданно и всегда с какой-нибудь другой улицы.
Однако это было серьезным нарушением правил КГБ. Метод свободной проверки разведчика был запрещен, поскольку он в этом случае неизбежно проходил мимо полицейских будок, которые в Токио торчат на каждом шагу. Считалось, что полицейский может увидать машину советского разведчика и сообщить об этом в контрразведку.
У меня это сразу вызывало сомнение. Я начал специально проезжать на автомобиле мимо полицейских будок, наблюдая за реакцией их обитателей. Ни один полицейский даже не взглянул в мою сторону!
Все они были заняты своими прямыми обязанностями: что-то писали за столом, разговаривали с посетителями, но даже если и стояли в дверях, то смотрели больше не на проезжую часть, а на тротуар. Их интересовали люди, а не машины, для которых имеется своя, дорожная полиция. На мой автомобиль они не обращали внимания – хотя бы потому, что на нем не было написано, что он принадлежит КГБ.
Все это означало что принцип проверочных маршрутов, провозглашенный в токийской резидентуре КГБ, был ошибочным. В нем ощущался низкий профессионализм управления «К».
Впрочем, и в этом у него была своя хитрость. Подготовке маршрутов в резидентуре придавалось большое значение. Каждый из них нужно было вычертить на прозрачном листе пластика, наложенном на огромную карту Токио. После этого управление «К» фотографировало маршрут и подшивало в дело. Но если потом с разведчиком случалось что-то неприятное, например его арестовывали на встрече с агентом или засвечивался в японской прессе, управление «К» тотчас извлекало фотокопию его маршрута и заявляло, что разведчик нарушил маршрут и оказался неподалеку от полицейской будки. И вся вина за провал взваливалась на разведчика, а начальство и само управление «К» выступали теперь в роли не ответчиков, а судей…
До сего дня мне удавалось оттягивать разработку проверочного маршрута. Но сейчас я по всему чувствовал, что терпение начальства иссякло, оно начинает сердиться и, как водится в КГБ, что-то подозревает Поэтому именно сегодня я решил заняться этим злополучным проверочным маршрутом исключительно ради ублажения начальства. Кстати, и в этом проявилась парадоксальность работы советского разведчика, поскольку проверочный маршрут должен был уберечь меня не от японской контрразведки, а от гораздо более опасной для меня советской. А уж с японской я как-нибудь разберусь сам…
Настроение у меня было неважное от сознания бессмысленности, ненужности этого занятия. Но предстоящая поездка по потаенным местам моего любимого Токио скрашивала тоску.
Отъехав от университета Мэйдзи почти до вокзала Синдзюку и обогнув его, я добрался до района Син-Окубо и по улице Окубодори спустился к Иидабаси.
Окубодори вполне подходит для проверочного маршрута: она длинная, узкая, и рядом с ней нет параллельных улиц, где могла бы спрятаться следящая за вами машина.
Естественно, на Окубодори имеется несколько полицейских будок. Каждый раз, обнаружив таковую, я возвращался и находил способ объезда по кривым, узким переулкам. Машина двигалась медленно, для того чтобы развернуть ее, приходилось много раз подавать то немного вперед, то назад, вызывая удивление прохожих. Они не могли взять в толк, для чего это я забрался туда, вместо того чтобы ехать по нормальной дороге, как и все другие шоферы.
Ощущая, в каком глупом положении нахожусь, я утешал себя тем, что деваться мне все равно некуда: если хочешь работать в Токио, надо подчиняться бюрократическим порядкам резидентуры…
Я старался превратить этот дурацкий проверочный маршрут в увлекательную поездку по Токио, отдохнуть на его тихих маленьких улочках от суеты и шума крупных магистралей. Окубодори вывела меня в Иидабаси, где я облегченно вздохнул полной грудью, словно попал домой.
Этот старинный район Токио – Иидабаси, Кудан, Канда, с его белыми стенами императорского дворца, окруженного рвом, наполненным водою, храмом Ясукуни в окружении сакур, с кварталами букинистических магазинов, – удивительно дорог мне не только тем, что до сих пор хранит в себе аромат эпохи Мэйдзи. Он напоминает мне и о безвозвратно ушедших годах юности. Именно здесь, на тихих старинных улицах, и началось мое знакомство с Японией, когда в далеком 1974 году в парке Коракуэн проходила выставка «-Советская Сибирь».
Я был тогда двадцатилетним студентом Института восточных языков и работал на этой выставке переводчиком. КГБ и там строго следил за всеми нами, и выходить в город по одному не разрешалось. Рядом должен был обязательно находиться какой-нибудь советский соглядатай-напарник. Но старинные переулки так волновали и манили меня, что я убегал гуда один, нелегально, и долго бродил, вдыхая волнующий аромат истинной, старинной Японии и хоронясь от случайной встречи с кем-либо из персонала выставки: все эти люди, как я потом доподлинно узнал, были агентами КГБ…
Добравшись на машине до Иидабаси, я решил отдохнуть и несколько минут погулял по просторному и в тот день пустовавшему стадиону, наслаждаясь тишиной, чистым прохладным воздухом. Однако в мыслях своих я то и дело возвращался к странному демаршу Алексея.
Впрочем, верный привычке разведчика оценивать каждый свой шаг как бы со стороны, я не забыл на всякий случай придумать оправдание своему пребыванию здесь. Если сейчас ко мне подойдет полицейский и спросит, что я делаю здесь один на пустом стадионе, я без запинки отвечу: «Готовлюсь к написанию книги о японском спорте!..»
Вскоре я снова сел в машину, объехал милый моему сердцу Коракуэн и, взяв курс на север, добрался до Сугамо, то петляя по переулкам, то выезжая на широкую магистраль. Чтобы не сбиться потом, при проверке, с маршрута, я наносил его на каргу.
В Сугамо я с облегчением перевел дух: маршрут можно было считать отработанным, и теперь я мог за него отчитаться. Но ради этого абсолютно ненужного, сугубо формального дела мне пришлось потом медленно, из-за пробок, одолевать вторую половину пути! Хорошо еще, что я использовал эти вынужденные остановки для наблюдения из окна машины за японской жизнью. Большинство же моих товарищей, как я знал, не делали этого, будучи целиком сосредоточенными на желании как можно быстрее выбраться из пробки. Нормальная, повседневная, не связанная со шпионажем жизнь Японии проходила мимо, не привлекая их внимания…
От Сугамо до Камиятё, где расположено советское посольство, я доехал очень быстро, воспользовавшись хайвэем. Уже давно наступил обеденный час, и я, оставив машину в посольском дворе, решил сходить в ближайший ресторан суси. [4]4
Суси – национальное японское блюдо. Колобки из вареного риса, поверх которых кладется ломтик сырой рыбы или моллюск.
[Закрыть]Тот, в котором я обычно бывал, расположен прямо напротив станции метро «Камиятё», хотя вокруг, в Роппонги, есть и другие. В этом ресторане как-то по-особенному спокойно, уютно и немного сумрачно.
В Японии коллеги по работе обычно ходят обедать группами Советские же люди избегают таких коллективных походов, чтобы хоть на время избавиться от назойливого внимания советского коллектива. И поэтому я, зная, что в связи с предстоящим собранием сейчас в резидентуре, на десятом этаже, уже собралось около тридцати моих коллег, решил не приглашать кого-либо из них разделить со мной трапезу и, выйдя из посольских ворот, зашагал к станции метро не оглядываясь…
Не оглядывался же я по той причине, что отряд демонстративного наружного наблюдения, постоянно дежурящий напротив входа в посольство, сейчас принимал решение – следовать за мной или нет. Разумеется, эта слежка не преследовала каких-либо конкретных контрразведывательных целей, а должна была еще раз показать мне, что я известен ей как разведчик и не должен чувствовать себя полностью бесконтрольным. И потому, если бы я оглянулся, они наверняка пошли бы за мной…
Впрочем, они все равно сделали это, что я определил по топоту ног, раздавшемуся у меня за спиной. Милицейские в разговоры со мной не вступали, а я делал вид, что не узнаю их, хотя и сталкивался с ними нос к носу десятки раз.
Когда я вошел в ресторан суси, официантка, приветствовавшая меня привычным «ирассяимасэ» [5]5
«Ирассяимасэ» – «Добро пожаловать!» (яп.).
[Закрыть], испуганно посмотрела поверх моего плеча.
Полицейский сел за соседний столик, и она молча поставила перед ним чашку зеленого чая. И пока я наслаждался своими любимыми суси с рыбой хамаги, он неторопливо потягивал чай, Официантка даже не предложила ему суси, видимо зная заранее, что он зашел сюда только выпить чайку. Когда я встал и двинулся к кассе, полицейский поднялся с места и первым вышел из ресторана. Так же молча мы возвратились в посольство, и лишь у ворот он негромко спросил:
– У вас сегодня собрание?
На что я, не оборачиваясь, едва заметно кивнул…
Быстро миновав приемную посольства, я поднялся на десятый этаж. Резидентура уже была полна народу. И в тесном коридоре ее, и в довольно просторной рабочей комнате толпилось десятка три мужчин в возрасте от тридцати до пятидесяти лет. Манерой поведения они очень напоминали корреспондентов ТАСС, с которыми я общался сегодня утром, лишь одеты были более строго, в костюмы с галстуком, которые и здесь, в Токио, да и в самой штаб-квартире в Москве, заменяли офицерский мундир. В их непринужденных шутках и взрывах громкого смеха также ощущались и настороженность, и взаимное недоверие, и готовность тотчас же отказаться от своих слов. Лица самых старших из них казались сделанными из резины, ибо пребывали в постоянной готовности принять любое выражение – от радостного изумления до скорби и гнева. К этому их приучила и работа с агентурой, к настроению которой нужно всегда приспосабливаться, и общение со своими приятелями-чекистами.
Наконец дверь кабинета резидента распахнулась, и все торопливо вошли туда, рассаживаясь в соответствии с чином и стажем работы в Токио. Заместители резидента сели сбоку за его стол, помощники расположились на стульях поодаль. Молодые и недавно приехавшие в Токио младшие офицеры в звании от лейтенанта до капитана отодвинули свои стулья подальше к дверям. Мне же, майору, да к тому же старожилу в Токио, полагалось сидеть в середине. Так я и поступил…
Резидент встал, торжественно возвышаясь над столом, и начал свое выступление точно так же, как и все остальные начальники в КГБ, неконкретной и общей фразой:
– Товарищи! Хотел бы предупредить вас о том, что агентурно-оперативная обстановка в Токио остается очень сложной…
Впрочем, в его голосе ощущалось и живое волнение Оно не бы по случайным, ибо в этот день резидент произносил свою первую речь перед всем офицерским составом резидентуры. Какова же будет основная мысль этой речи? Ведь она задает основное направление работы резидентуры на несколько лет.
Об этом думал каждый и напряженно ждал, что скажет резидент.
Сказал же он именно то, о чем часто перешептывались все мы здесь, в Токио, и о чем во весь голос говорила вся разведка: о побегах сотрудников резидентур к американцам и англичанам. После побега Левченко в Японии эти случаи не только не прекратились, но и, наоборот, участились. Все это свидетельствовало об углубляющемся морально-психологическом кризисе советского режима, чего руководство КГБ не имело права признавать. И поэтому резидент продолжил свою речь так:
– Если у вас возникнет грудное, двусмысленное положение, не скрывайте этого от товарищей. Скажите об этом мне! Ведь я – представитель высшего руководства КГБ! Резидент в Японии – это, знаете, не шутка! Если вас завербуют и вы мне признаетесь, я сделаю все для того, чтобы объяснить ваш поступок самому высокому руководству, оправдать вас, помочь вам!.. Не повторяйте поступок бывшего сотрудника токийской резидентуры П.!..
Услыхав заверение резидента о том, что он попытается оправдать нас в глазах руководства, если нас завербует японская или американская разведка, многие иронически усмехнулись. Ведь все мы тоже были офицерами КГБ и знали, что в нашей системе ничего и никому просто гак объяснить нельзя Начальники руководствуется в своих действиях установками ЦК КПСС и соображениями личной карьеры. Традиции кого-либо защищать вообще нет в советском обществе, которое имеет ярко выраженный обвинительный уклон. Оно только карает своих граждан и никогда никого не защищает. Тем более в такой щепетильной ситуации, как вербовка советского разведчика иностранной разведкой. Да и сам резидент не станет нас защищать, ибо является старым работником управления «К». Стало быть, он врет нам, предлагает нам фальшивую сделку, точно такую же, какую иной раз предлагаем мы своей агентуре…
Услышав же из уст резидента фамилию П, многие насторожились: слишком была памятна всем эта история, хотя резидентура и не давала официального заключения о ней.
Этот П учился вместе со мной в Институте стран Азии и Африки и был всего на год старше. Разведывательная его карьера началась более стремительно, чем у меня. До того, как приехать в Японию, он, хотя и был японистом, успел несколько лет прослужить в Индии, являющейся, как известно, вотчиной английской разведки. Командировка в Японию была для П. второй, и потому он был назначен на весьма высокую для такого возраста должность второю секретаря посольства. По своей же шпионской специальности он занимался нелегальной разведкой, будучи приписан к управлению «С».
Там же служил и наш общий однокурсник Володя Кузичкин, перебежавший незадолго до этого в Иране к англичанам. У меня были с ним очень добрые, приятельские отношения. П. же был его близким другом.
И потому нет ничего удивительного в том, что сразу же после побега Кузичкина англичане пригласили П. на беседу, которая происходила в Токио и продолжалась всю ночь. Жена П., также выпускница нашего института, не знала, куда делся ее муж, и до утра ждала его, но в резидентуру об этом не сообщила, нарушив незыблемое правило жен чекистов доносить на своих мужей и заслужив высказываемое осторожным шепотом одобрение всех остальных офицеров резидентуры, жены которых вряд ли повели бы себя так же в аналогичной ситуации. Скорее всего, интересы государства и КГБ оказались бы для них выше супружеского, семейного счастья.
П. согласился стать агентом английской разведки Сикрет интеллидженс сервис, но через день передумал, сочтя это слишком опасным, и сдался советским властям. Его тотчас отправили в Москву, где исключили из партии и выгнали из КГБ. При Сталине его, разумеется, расстреляли бы. Впрочем, в то время он никогда бы и не вернулся после вербовки в СССР.
Итак, вина П. заключалась лишь в том, что он раздумывал сутки! Я учел это обстоятельство, а потом и использовал его в свою пользу, когда меня захватила на встрече с агентом-китайцем японская контрразведка: едва выйдя из полиции, я тотчас взял такси и поехал в посольство, то есть в резидентуру, не заезжая даже домой, в ТАСС! Это и спасло меня от слишком сильных преследований КГБ. Впрочем, во время того собрания ничего этого я еще не знал…
Короче говоря, резиденту никто из нас не поверил. Он же, закончив свою речь, сел и жестом пригласил выступать своего ближайшего помощника, заместителя по внешней контрразведке, полковника управления «К» У.
Тот, как всегда многозначительно улыбаясь, словно ему все известно о каждом из нас, быстро подошел к столу резидента и твердым голосом заговорил.
Как принято в таких случаях на общих собраниях резидентуры, он начал пугать нас коварством и могуществом японских специальных служб, контрразведки. Для начала У. рассказал, что она начала устанавливать за советскими разведчиками особо секретную слежку, в отряды которой входят до шестидесяти автомобилей. Кроме того, в некоторых ресторанах официанты стали подслушивать разговоры посетителей-иностранцев, ведущиеся на японском языке. Вот и все – никаких других устрашающих фактов возросшей активности японских спецслужб он привести не смог. Да разве все это можно сравнить с размахом деятельности КГБ в нашей стране! У нас не только некоторые официанты подслушивают разговоры, а вообще все, ибо все они до одного агенты, как и метрдотели, и даже швейцары у дверей, и гардеробщики. На эти две последние должности принимают исключительно ветеранов КГБ, главным образом из службы наружного наблюдения, вышедших на пенсию. Стоит только подозрительному иностранцу появиться в нашем советском ресторане, как агент-официант тотчас убирает прозрачную пепельницу со стола и приносит другую, сделанную из темной пластмассы. В нее вмонтирован подслушивающий аппарат. Каждый вечер во всех крупных московских ресторанах дежурят чекисты в наушниках, подключаясь к беседе то одних посетителей, то других, стараясь обнаружить что-нибудь представляющее интерес для КГБ. Что же касается службы наружного наблюдения и слежки за иностранцами, то КГБ в состоянии задействовать не только шестьдесят легковых машин, но и несколько рейсовых автобусов с «пассажирами» из КГБ. Среди них будут и старухи, бывшие сыщицы, и старики, их коллеги, и, разумеется, молодежь. Какому же иностранному разведчику, зашедшему в этот, автобус, придет в голову, что все эти пассажиры до единого наблюдают за ним?..
Продолжая свое выступление, заместитель резидента по управлению «К» всячески давал понять, что в японской контрразведке у него имеется своя агентура.
– А вообще ваши жены и дети позволяют себе неосторожные высказывания в помещениях, прослушиваемых местной контрразведкой. Все они сразу становятся достоянием спецслужб, поэтому прошу всех провести в семьях разъяснительную работу!..
Тут я хотел встать и пожаловаться на Алексея за сегодняшнюю его выходку, но передумал и решил подойти к заместителю по внешней контрразведке после собрания и поговорить с ним, как это принято в КГБ, наедине…
– Да, кстати, – продолжал тот, – завтра никто из вас не должен даже случайно оказаться в районе Итабаси: по нашим данным, там будут проходить полицейские учения…
Все прослушали это сообщение с серьезным видом, хотя каждый, кроме, может быть, самых молодых, знал, что никаких полицейских учений в Японии не бывает. Речь, скорее всего, шла о другом: завтра в Итабаси предстоит важная встреча с глубоко законспирированным агентом-японцем, а может быть, и нашим советским разведчиком-нелегалом, и мы, рядовые разведчики легальной резидентуры, не должны были по ошибке привести туда за собой свой японский хвост…
Но почему бы не сказать об этом прямо? Ведь это было бы честнее…
Управление «К» запрещало такую честность: во-первых, среди нас вполне мог оказаться японский или американский агент, а во-вторых, припугнуть нас лишний раз тоже не мешало.
Вывод же из своей речи докладчик сделал весьма неожиданный: все мы должны следить друг за другом!
Нимало не смущаясь, заместитель резидента по линии «К» заявил:
– Сейчас главный показатель работы резидентуры определяется не тем, сколько агентов-японцев она завербовала, а тем, что из нее никто не убежал!
«Ну и ну!» – подумали мы, осознав всю противоречивую двойственность положения советского разведчика за границей: с одной стороны, он является особо доверенным человеком правительства и КГБ, допущенным к государственным тайнам; но с другой – первым кандидатом на то, чтобы им занялось управление «К» как предателем и коллаборационистом. Психике нормального человека трудно пребывать в состоянии такой двойственности, и потому среди разведчиков нашей страны часты психические расстройства, в том числе и шизофрения, которая по-японски так и называется: «раскол сознания».
– Поэтому, – продолжал начальник линии «К», – все вы должны следить друг за другом. Если ваш товарищ-чекист долго отсутствует в офисе, скажем полдня, надо немедленно сообщить об этом в резидентуру. Кроме того, вы сами должны ставить резидентуру в известность о своем местопребывании, докладывать, что с вами все в порядке (то есть что ты не убежал). Это совсем просто: позвонил дежурному по посольству и спросил: «Как там? Советник по культуре на месте?..»
Или: «Во сколько будет оптовая распродажа мяса?» Вот мы и будем знать о вас…
Следующим выступил заместитель резидента по политической разведке. На общих собраниях резидентуры не принято говорить о конкретных делах, ибо они у каждого свои и являются тайной для всех остальных сотрудников резидентуры, и поэтому его выступление было очень коротким. Он лишь напомнил, что в соответствии с решением ЦК КПСС политическая разведка является самой главной, и сотрудники других направлений – научно-технической, контрразведывательной и нелегальной – должны оказывать ей постоянную помощь. Она заключается в выяснении планов и намерений японского правительства в отношении СССР, а также характера его контактов с американским партнером…
При этих словах по лицу заместителя резидента по промышленному шпионажу пробежала тень неудовольствия: очевидно, он почувствовал себя уязвленным. Взяв слово следующим, он с трудом скрываемым язвительным тоном заметил, что научно-техническая разведка также очень важна, поскольку она насаждает советскую агентуру в военно-промышленном комплексе Японии.
